66 лет голода

Меня зовут Сомна. Я та, кто приходит с приливом. Я рождаюсь, когда умирает голос. Это моя песнь разливается в неуверенном шепоте,в учащенном биении сердца, в хрипе, пожравшем буквы. Я разливаюсь по сознанию моей хозяйки, как вода, затапливая палубу корабля.

Моя пища - это то самое невысказанное слово, застрявшее комом в горле. Смех, прикушенный зубами. Шаг, который так и не сделали. Я пью её страх, как вино, и заедаю его стыдом несотворенного. Она верит, что эта тишина - её спасение, что я окутываю её ватной пеленой, чтобы уберечь от боли. Но я - не щит. Я - тюремщик, выдающий себя за защитника, кормящийся её убеждением, что боль от отказа куда страшнее несовершённых поступков.

Ах, школа... Мой истинный пир! Три года длился этот бесконечный банкет. Тот мальчик был моим личным шеф-поваром, подавая всё новые и новые блюда: «неподойденность», «неспрошенность», «неприглашённость». Она так боялась, что он скажет «нет», что предпочла не услышать ничего, и я наслаждалась этой горькой симфонией тишины. Каждый её сломанный взгляд, каждый ком в горле — это были кирпичи, которые она сама подавала мне для постройки её уютной тюрьмы. Она думала, что я спасаю её от стыда отвергнутой, а я лишь питалась её непрожитой жизнью, приправленной упущенными шансами, с каждым днем становясь все сильнее и жирнее. Я была сыта, довольна и абсолютно уверена, что так будет всегда.

Я дремала, убаюканная монотонной симфонией её взрослой жизни, поглаживая туго набитое брюхо. И вот, сквозь сон, я почуяла его. Сначала — тонкую, едва уловимую нотку, словно запах дорогих духов из дальней комнаты. Потом — резкий, сладковатый привкус адреналина на языке, заставивший мой инстинкт сглотнуть слюну ещё до того, как я проснулась. Это был не просто новый пир. Этот аромат был густым, насыщенным, пахнущим... вечностью. Пахнущим той любовью, что длится до самого конца, питая своего демона десятилетиями отчаяния и несбывшихся надежд. Я сладко потянулась, и моё новое тело — соблазнительное, пышное, облаченное в маслянисто-блестящий шелк фиолетового платья, — отозвалось довольной дрожью. Мой шеф-повар возвращается в новом обличии. И на этот раз пиршество продлится до конца моих дней!

И вот он. Не мальчик со смешно взъерошенными волосами, а мужчина, одно лишь присутствие которого заставляло её сердце то колотиться, как испуганная птица, то замирать.

Я с наслаждением изучала новый ландшафт её страха. Раньше её тюрьма была сложена из простых кубиков: «посмотрел — не посмотрел», «улыбнулся — не улыбнулся». Теперь же передо мной простирались целые карьеры для добычи роскошных, прочных материалов: гранит его карьеры, мрамор его недосягаемого круга общения, острые сланцы его прошлого. Каждая его шутка, которую она могла не понять, каждый взгляд, который мог скользнуть мимо, — всё это были не просто кирпичики, а целые блоки для постройки темницы на всю жизнь.

И самое главное — её реакция. Тогда, в школе, это были лишь розовые щёчки. Сейчас же, при виде Этого Человека, по её лицу разлилась такая волна краски, что я почувствовала жар на своей собственной коже. Она смотрела на него, а я смотрела на неё, и с наслаждением тянула воздух будущих страданий — терпких, выдержанных, бесконечно сложных. Я сладко вздохнула, чувствуя, как моя новая, пышная форма становится чуть плотнее. О, да. Это надолго.

Знакомый окликнул её, и Лили обернулась. И увидела Его. Всё вокруг — гул голосов, узор брусчатки, пестрая зелень переплетений виноградной лозы — поплыло, растворилось, потеряло всякий смысл. В мире остались только двое: Он и она. И в эту секунду Лили почувствовала себя словно слепой от рождения человек, который внезапно обрел зрение и первым, на что он посмотрел, был самый красивый закат в истории человечества! Это нельзя описать одним цветом или несколькими... Это сама идея цвета!

«А это мой лучший друг», — донёсся голос Удильщика, но слова были тихими и неприметными, как камешки на дне высохшего ручья. Где-то на периферии сознания Лили ощутила, как Сомна, до этого дремавшая в уголке её разума, лениво потягивается, и её фигура в фиолетовом платье становится чуть плотнее, материальнее. «О, какая перспектива», — прошелестел в голове бархатный голос, полный сладкого предвкушения. «Какая грандиозная, бесконечная перспектива…»

И тут Лили почувствовала холод. Сперва одна капля упала с виноградного листа ей на шею, заставив вздрогнуть. Потом другая. Спустя несколько мгновений беседка, казалось, сочилась влагой, хотя дождя не было. Листья трепетали, с них стекала вода, заставляя Лили ежиться и мелко дрожать под Его пристальным, как ей казалось, взглядом. А потом она увидела её. Позади беседки, наливаясь тяжестью, поднималась водяная стена. Немая, гигантская волна, загораживающая собой свет. «Только не это, — в панике подумала Лили, — только не сейчас...».

Память, как удар током, вернула её в третий класс. Та же волна, преследующая её по школьному коридору. Стремительное бегство и тёмный, душный спасительный шкаф, где она просидела до тех пор, пока чувство ужаса не сменилось оглушающим стыдом. Она почти забыла ту девочку и того демона. Но теперь, глядя на воду, подступающую к краям беседки, она понимала — демон ее не забыл.

«Чай? Или кофе?» — Его голос прозвучал так буднично, что это было почти кощунственно. Лили замерла, чувствуя, как ледяная вода уже подбирается к щиколоткам. «Ч-чай», — хрипло выдавила она, и слово вывалилось из неё, словно засохший кусок пасты из тюбика.

Тут в разговор вплыл её знакомый. Над его головой, словно у глубоководной рыбы-удильщика, висел и подрагивал светящийся шарик. «А мне кофе, брат! И сделай его послаще, с молоком и сахаром!»

«И... и мне», — тут же, по инерции, выпалила Лили, желая просто скрыться в тени его уверенности.

Он повернулся к ней, и Его взгляд стал вопросительным. Уровень воды в беседке поднялся уже до колен. «И тебе с молоком?» — уточнил Он.

«Да», — прошептала Лили, имея в виду «и мне с сахаром», но язык будто онемел. Она видела, как со стеблей винограда теперь не капает, а стекают тонкие струйки, наполняя беседку ледяной водой все сильнее и сильнее.

«Без сахара?» — снова спросил Он, и в его голосе не было ничего, кроме желания уточнить. Но для Лили это был удар. Конечно же она снова сказала не то!

Она не хотела молоко, она хотела сахар и просто быть как все, но предательский язык снова выдал нечто абсурдное.

«Да», — кивнула она, чувствуя, как вода с рокотом поднимается к её груди, надавливая на лёгкие леденящим страхом. Он кивнул — спокойно, без насмешки — и ушёл готовить напитки, оставив её одну с нарастающим звоном в ушах и пониманием, что стена воды вот-вот обрушится.

Он ещё не успел скрыться в дверях дома, когда грохот стал оглушительным. Лили попыталась сделать шаг, но ноги не слушались, они были свинцовыми, прикованными ко дну. Она обернулась на звук и увидела, как фиолетово-зелёная стена воды, вся в прожилках из пены, уже нависла над беседкой. Это был конец. «Вдохни», — прошептал внутри бархатный голос. Лили вдохнула — и её целиком захлестнуло ледяной, солёной водой. Мир погас.

Последнее, что она увидела в реальном мире, — это Его спину, исчезающую в дверном проёме. Последнее, что услышала, — это восторженный смех друга-удильщика.

Следующее, что ощутила Лили, — мокрый камень под щекой. Воздух пах осенней сыростью, пыльными книгами и мокрой кошачьей шерстью. Это была не просто пещера. Это была внутриголовная библиотека Лили. Вокруг, в грязноватой воде по колено, стояли стопки мокрых книг, их корешки расползались, а чернила стекали в воду сине-чёрными ручьями. Острые сталактиты и сталагмиты, словно клыки чудовищ, торчали из потолка и пола, и на некоторые из них были нанизаны книги, словно головы на пики.

И в центре этого хаоса, полулежа на роскошном фиолетовом диване, который казался единственным сухим местом здесь, восседала Сомна. Толстая, сексапильная, в обтягивающем платье цвета спелой сливы. Возле дивана громоздилась огромная стопка мокрых фолиантов, и на этой своеобразной тумбочке стоял стакан в подстаканнике, из которого мадам лениво цедила свой странный напиток.

«Не бойся, подойди ближе, рыбка, — Сомна провела по воде кончиками пальцев, и Лили увидела, как от этого прикосновения вода на мгновение стала прозрачной, и сквозь неё стало видно усеянное книгами дно. — Узнаёшь? Твоя коллекция. Каждая книга — это история, которую ты не дописала. Слово, которое не сказала». Лили молча смотрела на неё, и из глубин памяти всплывал образ — не взрослой женщины, а маленькой заплаканной девчушки в школьной форме. Страх сковывал горло. «А эта, — Сомна довольно причмокнула языком, и одна из книг на сталактите вспыхнула синим пламенем, — это «Признание мальчику из шестого „Б“». Самый вкусный экземпляр. Я её перечитываю, когда хочу вспомнить вкус былых пиршеств».

Она отхлебнула из своего стакана и мягко, почти матерински, добавила: «Но не бойся. Здесь безопасно. Здесь Он не увидит, как ты краснеешь и путаешь слова. Здесь не нужно заказывать чай и бояться собственного голоса. Здесь можно просто... быть... Лежать на дне, как гладкий камень, и не чувствовать течения времени».

И Лили, к собственному ужасу, осознала, что в этих словах есть убаюкивающая правда. Быть никем — тихим, неподвижным камнем в этой мокрой пещере — казалось невыносимо, но до боли знакомо и просто. Гораздо проще, чем быть собой там, наверху, под Его взглядом.

Щелк!

Стрекотание цикад ворвалось в сознание так же внезапно, как до этого — вода. Лили моргнула. Перед ней стоял Он и протягивал чай. Стеклянный стакан в ажурном подстаканнике.

«Держи, — сказал Он. — Твой английский чай, с молоком».

Её пальцы дрогнули, когда она взяла кружку, и несколько капель обжигающе-горячего чая пролилось ей на колени. Боль была острой, но сдержать голос оказалось вполне реальным. Никто не заметил. И девушка мысленно поблагодарила небеса за эту маленькую возможность спрятать свою неловкость.

Лили с отвращением ждала, что сейчас почувствует во рту — мыльную горечь, противную жирность. Она внутренне сжалась, готовясь к гадкому вкусу, который станет логичным финалом этого провального вечера. Она сделала маленький, вымученный глоток, чтобы просто поставить галочку.

И обомлела.

На её язык полился бархатистый, тёплый, невероятно уютный вкус. Не горький, не мыльный. А... сбалансированный. Сладковатый от молока, но с лёгкой, приятной терпкостью чая. Это было не просто «съедобно». Это было... хорошо. Это было даже очень.

Она рискнула поднять на Него взгляд. Он о чём-то беседовал с другом, улыбаясь. И этот вкус во рту, Его улыбка, закатное солнце, пробивающееся сквозь виноград... На секунду пазл сложился. Не в идеальную картинку, нет. Но в нечто цельное. И в этой цельности не было места для леденящего ужаса. Было лишь лёгкое, пьянящее головокружение от осознания: самый страшный сценарий в её голове не сбылся. Мир не рухнул. Он... продолжился. И был прекрасен.

***

Лили лежала в кровати, уставившись в потолок, и мысленно сгорала от стыда. «Чай с молоком, какой идиотизм! — корила она себя. — Он наверняка подумал, что я какая-то чудачка, со странными предпочтениями». Она ворочалась, переживая тот момент снова и снова. Но затем её мысли наткнулись на неоспоримый факт: напиток и правда был вкусным. Глубоким, бархатистым, уютным. И Он не сморщился, не усмехнулся. Он просто сказал: «А, английский чай» — и его голос был абсолютно нормальным, принимающим. Может, он и правда не из тех, кто осуждает за мелочи?

Где-то в глубине Пещеры, Сомна, до этого лениво наблюдавшая за самобичеванием Лили, вдруг выпрямилась. Этого света — этой маленькой искры принятия и надежды — было достаточно, чтобы обжечь Сомну. Нет, так дело не пойдёт. Если оставить эту искру тлеть, она может разгореться в пламя, которое спалит все её владения. Нельзя позволить Лили усомниться в необходимости Пещеры. Нужно показать ей единственно верный, проверенный путь. Путь Тишины. Путь, который кормил Сомну долгие годы.

«Хватит гадать, дорогая, — прошелестела Сомна, и её фигура в фиолетовом платье начала растягиваться, темнеть, обрастать липкими тенями. — Зачем предполагать, что будет, когда можно УВИДЕТЬ? Я подарю тебе истину. Я покажу тебе твой идеальный, безопасный закат».

И прежде чем Лили успела понять, что происходит, липкие, невидимые нити опутали её сознание, утягивая с кровати в бездну. Она не могла пошевелиться, не могла крикнуть. Последнее, что она увидела перед тем, как её поглотила тьма, — довольную улыбку Сомны-паучихи, плетущей кокон из её страхов.

«Спокойной ночи, рыбка. Приятного просмотра...»