7 дней в Дуате

Живущие сегодня умрут завтра,

Умирающие завтра родятся вновь;

Те, кто живёт по Маат, не умрут.

— Древнеегипетская пословица

Дворец фараона был огромен. Стены его, сложенные из жёлтого песчаника, поднимались высоко к расписным карнизам и потолкам. По залам плыл запах ладана; и даже старший жрец не смог бы точно сказать, на что из казны уходит больше денег, на благовония или на яства.

В обеденной зале, где сейчас находился сам владыка, дымы курильниц смешивались с ароматом жареного мяса и свежесрезанных цветов — слуги меняли их каждое утро. На столе стояли бронзовые блюда с пшеничными лепёшками, финиками и гранатовыми зёрнами; прямо перед фараоном — самое большое блюдо с уже начатой золотистой от прожарки уткой, осыпанной крупно нарезанным луком-пореем. По правую руку от едока высились два глиняных кувшина, один с разбавленным вином, другой с мятной водой. По левую руку стояла чаша с мёдом, в которую можно было макать лепёшки. Мёд тоже был непрост, замешанный со сладкими специями.

Одежда — расшитая золотыми нитями длинная льняная туника, пояс из ярко-синей ляпис-лазури и воротник из бирюзы — плотно облегала тело фараона, но он едва замечал её тяжесть. Предплечья и запястья его украшали золотые браслеты, а голову венчала двойная красно-белая корона.

Кроме фараона во всей зале было только двое слуг. Один постарше, бывалый и расторопный; другой совсем ещё мальчишка. Оба двигались бесшумно: подливали вино, подкладывали лепёшки. Их сандалии едва касались полированного пола.

Но вот в залу вошёл жрец с выбритой головой, блестящей от масла. Пришёл оповестить владыку о вечернем ритуале, — он или его помощник являлись для этого каждый день. Звали его Хем-Ка. Лицо жреца напоминало фараону высохший папирус, на который ремесленник со странностями подклеил пару тёмных обсидиановых камней. Камни эти смотрели на владыку всегда с холодной сдержанностью.

Хем-Ка склонился, держа в руках свиток, и произнес низким голосом, чётко выговаривая каждое слово:

— О великий Осирис, светоч двух земель, господин Верхнего и Нижнего Египта, бессмертный победитель, вечный судия, хранитель справедливости, коронованный небом, да… да поглотит тебя пасть Апопа!

Это что-то новенькое. Осирис медленно поднял взгляд от сочащейся мёдом лепёшки.

На белой тунике жреца алело винное пятно. Мальчишка-слуга, видимо, запнулся и окатил гостя из кувшина. Сейчас он пятился, съёжившись. Осирис не видел его лица.

— Да будет твоё правление вечным, владыка, хотел я сказать, — проговорил жрец, кланяясь трижды, с каждым разом всё ниже.

— Эта дерзость оскорбила посланца богов, — сказал Осирис. — Хем-Ка, ты волен выбрать наказание.

— Двадцать ударов тростниковой палкой и изгнание в пустыню, о Владыка, будет достойной карой.

— Ты как всегда справедлив, но строг, Хем-Ка. Это всего лишь неуклюжий мальчишка, и вряд ли он оскорбил тебя намеренно. Десять ударов и изгнание из дворца. Привести в исполнение.

Чернокожий, словно выточенный из эбенового дерева страж появился в дверном проёме и увлёк слугу в глубину коридора. Второй слуга принялся вытирать красную лужу с пола, а Хем-Ка продолжил читать со свитка…

…И фараона увлекла вереница его собственных мыслей.

«Коронованный небом — а когда меня короновали?»

«Почему у меня не получается вспомнить свою собственную коронацию?»

«Осирис — имя бога… Разве меня не должны звать как-то иначе?»

«Как, например, звали фараона, что правил прежде меня?»

«Как же звали хоть одного из них?»

«Почему я не помню? Почему я ничего не помню?!»

Осирис посмотрел на жреца, который разглагольствовал о ритуале, назначенном на закат. Слова жреца доходили до Осириса, но их смысл ускользал, как песок сквозь пальцы.

Отражение в бронзовом кувшине искажало его узкое смуглое лицо, лицо мужчины лет сорока на вид. Фараон поднял голову от блюд на столе. Стены, казалось, слегка дрожали, а свет из узких вертикальных окон стал тусклым, словно кто-то прикрыл их тканью. Тело стало легким, почти невесомым, как будто Осирис мог оторваться от трона… и поплыть к потолку, и смотреть на своё тело со стороны. Мир становился чужим: декорация к спектаклю, в котором ты не знаешь свою роль.

Осирис вскочил со своего золочёного стула. Снял резко потяжелевшую корону, поставил на стол — оказалось, что она ровно той же высоты, что и кувшины с вином. Слуга появился тут как тут, набросил на плечи правителя накидку с вышитыми лотосами, но тот грубо оттолкнул его. Осирис не хотел этого делать, но что-то внутри него, не гнев, а какая-то странная пустота, заставила его стремительно покинуть зал, не оглядываясь, мимо округлившего глаза Хем-Ка, мимо чернокожего стража, уже вернувшегося на свой пост.

Осирис почти бежал по длинному коридору — слева входы в комнаты дворца, справа арки во внутренний дворик, где росли пальмы и журчал маленький фонтан — чудо дворцового инженера. Осирис свернул направо, остановился у края фонтанной чаши, выложенного песчаным камнем, как и всё вокруг. В стеклянно-неподвижной воде отражалось небо, синее, с белыми пятнышками облаков, которых он раньше не замечал. Он наклонился к воде. На этот раз отражение было чётким. Но когда фараон слегка повернул голову, отражение на мгновение исказилось, поплыло — или это показалось? Осирис выпрямился, его дыхание участилось. Откуда-то в его памяти всплыла история, что души мёртвых не имеют отражений или видят в них чужие лица.

В коридоре показался Хем-Ка, окликнул владыку, но тот проигнорировал жреца и направился к выходу из дворца, туда, где начинались улицы города, ведущие к Нилу. Осирис хотел увидеть реку и гробницу на другом берегу, которую он ранее заметил со своего балкона. Заметил ли он её только сегодня утром или наблюдал каждый день?

«Что со мной, что со мной, что со мной?»

Можно было спросить жрецов. Они всегда были рядом, следовали по пятам, как тени. Сейчас Осирис не хотел их видеть.

Во дворе было множество людей: танцевали и смеялись наложницы, играли дети сановников, сновали слуги. Некоторые замечали его, замирали и провожали взглядом.

Осирис вышел со двора через центральный выход. Город раскинулся перед фараоном: низкие дома из глиняных кирпичей, крытые выгоревшими пальмовыми листьями. Чем дальше от дворца, тем дома меньше, теснее, кучнее, натурально сдавливают улицы с двух сторон.

Узкая улица вдруг резко оборвалась, вывела Осириса на площадь. Он вдохнул полной грудью воздух, жаркий, пахнущий раскалённым песком и сухой травой, немного влажный от великой реки неподалёку.

Люди двигались неспешно: торговцы с корзинами фиников, женщины с корзинами и кувшинами на головах, слуги, пришедшие на рынок по поручениям господ. Кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то играл в сенет. Узнаёт ли кто-то фараона, когда он без короны? Кажется, нет.

Откуда-то неподалёку тянулась бодрая мелодия. Осирис прошёл мимо навесов, где сидели несколько человек, перебирая зерно или плетя корзины, и увидел игравшего на флейте музыканта. Рядом танцевала с плоским ручным барабанчиком женщина в юбке почти до самых стоп. Больше на ней ничего не было, даже бус. Женщина иногда ударяла по натянутой козьей коже, каждый раз двойным ударом, и при этом прикрикивала: «Хей-хей!» Редкие зеваки останавливались возле неё на минуту, потом двигались дальше. Короткая тень танцовщицы дрожала больше, чем ей было положено.

Лицедеи держались спиной к памятному гранитному столбу, сужавшемуся кверху. Осирис приблизился — на столбе ведь должны были быть записаны имена и деяния: кого-то до него или его самого, если он сделал что-то важное… хотя теперь почему-то не помнит об этом.

Фараон провел пальцами по шершавому камню с выбитыми знаками. Надписи рассказывали о победах над врагами, о дарах богам, о наводнениях и чудесных спасениях от них после молитв к Исиде, но нигде не упоминались сами правители. Ни его имени, ни имени его отца, ни деда — ничего. Только общие фразы.

Это невозможно. Царство не могло существовать без истории. Фараон не мог править без прошлого. Шум, свет, запахи — всё это навалилось на него с ещё большей силой, стало тяжело дышать. Осирис отвернулся от памятного столба.

Мальчик, худой, в рваной набедренной повязке, подбежал к нему.

— Подайте на хлеб, господин!

— У меня нет с собой денег, — отозвался Осирис, всё ещё пытавшийся отдышаться.

— Господин, вы же такой знатный! Прошу, смилуйтесь!

Осирис шагнул к нему и схватил мальчишку за руку.

— Назови имя фараона, который правил до Осириса, — потребовал он.

Мальчик попытался вырваться, но хватка фараона была крепкой.

Из-под навеса выскочила женщина, худая, с растрепанными волосами, в серой тунике. Она упала на колени перед Осирисом, не поднимая взгляда, и начала говорить быстро, почти шепотом:

— Господин, пощадите его, он ничего не знает, мы неграмотные, мы не знаем имен великих, умоляю, не наказывайте сына!

Мальчик начал плакать, и этот звук противно резал Осириса. Он хотел сказать, что не собирается никого наказывать, что он сам ищет ответы, но слова застряли, невысказанные. Неузнанный фараон отвернулся и пошёл прочь, оставив женщину и мальчика на площади. Хныканье за спиной сразу затихло, будто включалось и выключалось по заказу.

Осирис шёл дальше к реке. Нил был недалеко: виднелся его блеск в просвете между домами, слышались крики птиц, круживших над берегом.

Мысли в голове буянили хлеще ветра при песчаной буре. В Дуате, мире мёртвых души проходят суд. Их имена и лица постепенно стираются, их прошлое исчезает. Но если Осирис в Дуате, почему всё так реально: жар солнца, запахи еды и пота, пыль в носу, тяжесть воротника… О, ещё этим утром он не обращал внимания на эту тяжесть.

Фараон сжал виски руками.

Когда он добрался до берега, Нил лежал перед ним, широкий и спокойный, вода отражала небо. Облаков стало чуть больше. На другом берегу виднелась тёмная массивная гробница, наполовину скрытая дымкой. Осирис замер, глядя на её очертания.

Он так стремился сюда, для чего же? Убедиться, что за пределами города что-то существует? Убедиться, что гробница, которую видно с балкона — не его собственная?

Осирис сделал шаг к воде, его сандалии утонули в мягком иле. Он наклонился, чтобы вновь увидеть своё отражение. Если ты в Дуате, отражения не должно быть, так говорят жрецы. Но фараон вновь увидел себя.

— О великий Осирис, тебе нельзя быть здесь одному, — услышал он.

К нему подошли два жреца, уже переодевшийся Хем-Ка с помощником Неферу. Первый был спокоен, второй смотрел с лёгкой тревогой.

— Как ты себя чувствуешь, владыка? — Хем-Ка подошёл ближе.

Фараон стиснул виски ладонями, всем естеством своим желая прогнать из головы навязчивую неправильность. О боги, пусть всё будет, как раньше, как сегодня утром!

— Кажется, ты нездоров. Позволь нам проводить тебя во дворец.

Осирис кивнул, позволяя жрецам взять его под руки. Они провели его обратно через город, минуя скопления людей. Обратная дорога показалась короче раз в пять.

Они прошли сразу в покои фараона, с их высокими, увитыми резьбой колоннами из жёлтого песчаника, с низкой мебелью кедрового дерева, с прохладным алебастровым полом, с расписанными лазуритовой синью и охристым золотом стенами, — но краски будто бы потускнели в углах. Неферу помог Осирису улечься на постель с изголовьем в форме золотых раскинутых в стороны крыльев, уложил на его лоб смоченную водой ткань, меж слоями которой были набиты какие-то травы. Хем-Ка зажёг благовония в курильнице, будто бы воздух и так не был невыносимо тяжёл от сандала и ладана.

— Разве ты не должен спросить, что со мной? Разве ты не должен назвать мою болезнь и прописать лечение? — спросил старшего жреца фараон.

Тёмные глаза Хем-Ка избегали его взгляда. Жрец переступил с ноги на ногу.

— О сын неба и земли, мы за тобой присмотрим; но сейчас твоё здоровье — забота богов.

Осирис приподнялся, придерживая компресс.

— Я не спрашиваю о богах. Я спрашиваю, что со мной. Я не помню своего воцарения. Я не помню толком, что было вчера или год назад. В моей голове вереница каких-то одинаковых дней. Я помню, что утром разбираю дела, в обед отдыхаю, вечером мы проводим ритуалы. Не могу припомнить ничего кроме этого.

Младший жрец опустил голову, его губы шевельнулись, но он промолчал. Старший жрец поднял руку, словно пытаясь успокоить фараона на расстоянии.

— Твоё тело сильно, владыка, но разум… разум блуждает, как река в сезон дождей. Это пройдет.

Осирис сжал кулак и треснул по резному столику возле постели так, что кувшин и масляная лампа подпрыгнули на нём.

— Что значит — блуждает? Назови болезнь!

— Имена болезней — это маски, великий Осирис. Они не важны. Какая разница, какую маску надел вор? Важно лишь, чтобы его поймали. Отдыхай и возвращайся к привычным делам, они успокоят тебя.

Осирис обратился к младшему жрецу.

— Ты. Скажи мне, что вы скрываете?

— Мы не скрываем, владыка, — проговорил тот. — Мы защищаем.

— Анубис! — кликнул фараон.

Чернокожий страж вошёл в покои.

— Вы двое, — сказал фараон жрецам, — посмотрите на этого человека и запомните: это его работа — защищать меня. Я вызову вас завтра для тех же вопросов, и горе вам, если не ответите. А пока оставьте меня. Не хочу видеть ваши заискивающие рожи.

— Я так понимаю, владыка не примет участие в вечернем ритуале? — спросил Хем-Ка ровно.

— Пошёл вон!

Он швырнул в Хем-Ка компресс со своей головы. Не самый удачный день для старшего жреца и его одежды.