8 марта

Я бежал за ней, хотел сказать ей кое-что. Бежал через дороги, тротуары, переулки, кварталы, перекрёстки, тупики, дворы, проспекты. Несся, не выходило догнать, но сдаваться и не думал, думал, что догоню, ухвачу за руку и скажу. Скажу её глазам, причёске, кофте, сумке, цветам, заколкам, замкам, ресницам, кольцам.

Дороги попортил февраль, на пути лёд застыл полотном и как змея поджидал мои ноги. Не заметил, упал на спину и только и видел, как на небе пляшет хлопьями снег. Но не время расслабляться! Я поднялся на ноги, но, посмотрев вперёд, запаниковал. Люди, собаки, фонари, дома, квартиры, окна, плитка, бетон, лёд, куртки, шапки, стеклопакеты на балконах. А её уже нет.

В отделении полиции смотрели, как на психа, ведь я требовал составить её фоторобот. Рассказывал обо всем, что успел запомнить, о мелочах и деталях – кусочках её красоты, о погоне за ней по городу сквозь толпы людей и толщи льда, и тогда на меня стали оглядываться даже посетители и уборщицы. А я так увлекся, что прослушал скрип наручников и проглядел обрывок тени на стене, и вот – раз! – меня крепят ни за что. Крепят, гнут, заламывают, ведут, что-то говорят, что-то приказывают, тащат, толкают, бросают в камеру к трем таким же неудачникам. Знакомлюсь и понимаю: они тоже из-за неё.

А значит, они что-то знают. Я спросил у них про эту девушку, как выглядела, что говорила, где же ее теперь искать? А они переглянулись: толстяк и коротыш, зыркнули на меня, и я приготовился ко всему. К боли, унижению, насмешкам, непониманию, недовольству, угрозам, гневу, гнету, смерти. Толстяк вздохнул. Коротыш помрачнел. И они заговорили, как один.

Говорили, но ни слова про неё.

Мы коротали время за обсуждением незнакомок. И за это время я успел убедиться, что они встретили совсем других, может, даже совсем никого не встретили и просто врали. Они старались рассказать о них как могли, только на мне их сказки не сработали. Их незнакомки – пыль на фоне моей, моя же – солнце на фоне всех незнакомок. Она мечта, сон, грёза, совершенство, волшебство, истина, изящество. Меня вскоре отпустили на волю, и желание снова её повстречать хлынуло по венам к сердцу, что колотилось силой миллионов сердец.

Эта сила привела меня через годы пути в край темноты и боли. Я очутился в чреве чудовища – войны, видел обрывки неба за облаками, полными яда и тьмы, слышал звуки той стороны бытия, где нет ни морали, ни добра. Я видел солдат, отчаянно сражающихся друг с другом, один из них встретился мне сразу на въезде в их край. Совсем ещё ребенок, мальчуган, внешне он походил на карикатуры мальчишек из рекламы мороженого на билбордах моего города. В нем тоже было детство, веселье, озорство, ребячество и свет, только вот глаза – два шарика, как из стекла: полные пустоты и злобы, смотрели сквозь меня, вдаль, на пожираемый болью ЕГО мир. Я ощутил это. Мне стало совестно. Я в мыслях проклял себя, но решился и задал ему свой вопрос. Разумеется, про незнакомку. А мальчик-солдат только посмотрел на меня отрешенно, а затем кратко рассказал об их войне. До этого мне было совестно, но теперь мне стало жутко.

Война шла без конца. Она была всегда, всегда и будет, не считаясь ни с чем. Война без смысла, без срока, без сострадания, без воли. И воевали они из-за одной девушки: мечты каждого солдата. Я хотел, чтобы мальчик рассказал мне о ней, и он правда старался, описывая её теми словами, что только знал, красками, известными ему, но никогда не встречаемыми во мраке города войны. Он старался, да только я на эти старания лишь сострадательно и горько улыбнулся.

Их девушка, впитавшая своим образом реки крови, килотонны боли и отчаяния, была лишь тенью на фоне моей незнакомки.

Я побывал в сотнях городов, в миллионах деревень, видел тех и этих, я познал образы миллионов девушек из уст каждого мужчины на моем пути, и ни одна из муз всей их жизни не стояла даже рядом с моей незнакомкой.

Холод, переплетения улиц города и я, тоскливо бредущий по ним. Незнакомка прочно засела в моей памяти, правда, как что-то вроде игрушки из магазинчика в детстве, которую мама отказалась мне купить. Неполученное счастье. Я брёл в никуда, в мыслях снова возвращался к своим братьям по несчастью из тюрьмы и вспоминал их девушек, к мальчику-солдату из города войны, и вспоминал его девушку, возвращался к остальным девушкам пролетающим в сознании картинками из калейдоскопа. Моей нигде не было.

Я вышел прямиком к площади и увидел. Это была она. Лёгкая походка заставляла серость камней под её аккуратными, воздушными шагами взрываться светом разноцветных искр, я смотрел пристально, как красивая волнистость рыжих волос проходит по линиям яркого платья.

Тогда я сразу понял: только сейчас и здесь я хотел быть с ней, хотел быть способным видеть сквозь мутную пелену своей слабости её контуры, сияющие и прекрасные, хотел быть с ней там, где ее не было – ведь в этом любовь, в этом очаровательная женственность – весь смысл долгого и тяжкого моего пути. И закрыть глаза под тяжестью невыносимого изящества существа, способного вобрать в себя глухие стоны тюрем, раскатистые взрывы военной канонады, уродливо-прекрасные признания в любви через самоистязание, а взамен дать только одно: шанс углядеть в походке и мелькнувшем единственном взгляде, брошенном на меня, смысл своего долгого пути.

Я кинулся к ней, словно кинулся в прорубь, и не думал ни о чем больше. Мы заметили друг друга, а мои наболевшие мозоли на ногах перестали ныть противной болью, стало легко и нежно, те секунды, что я бежал к ней, стали яркими весенними днями – в этом счастье.

Я остановился. Близко к ней, как только мог, чтобы заглянуть в зелёную глубину ярких глаз. И на одном выдохе сказал:

— С восьмым марта!