90-е в мире Меча и Магии. Том 1 — Попадос! - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора ДВК (самиздат)

Гараж

Масло на пальцах въелось так, что уже не отличить — где кожа, где грязь. Павел провел ладонью по лбу, размазал черноту по вискам. Декабрьский холод пробирался через щели между металлическими листами гаража, но внутри, под тусклой лампочкой в сорок ватт, было почти тепло. Буржуйка в углу гудела, пожирая обрезки старых досок и картонные коробки от китайского ширпотреба.

— Паш, передай двенадцатый, — Серый, не поднимая головы из-под капота, протянул руку. Пальцы в потеках моторного масла, ногти черные.

Павел нашарил в ящике ключ, кинул. Серый поймал на лету, даже не глянув. Двадцать лет дружбы — это когда знаешь, куда кинет, и как поймаешь.

«Тойота Камри» девяносто третьего года лежала на яме, как больной зверь. Правое крыло смято, капот держался на честном слове, но мотор — живой. Двухлитровый, если его довести до ума, поедет. В две тысячи втором году на таких машинах уже не ездили пацаны с района. На таких ездили таксисты и те, кто вылез из девяностых, но не настолько, чтобы позволить себе что-то посвежее.

— Ёбаный стартер, — Серый выдохнул сигаретным дымом в пространство под капотом. — Кто её так убил?

— Узбеки на трассе, — Толик сидел на перевернутом ведре, ковырял отверткой ржавчину на дверной ручке. — Купил за двадцать штук. Говорят, до Москвы дошла своим ходом.

Двадцать тысяч рублей. Это шесть сотен долларов, если по курсу. На эти деньги можно было месяц жить, не особо напрягаясь. Или купить старого япoнца и неделю его чинить.

Павел присел на корточки рядом с ямой, взгляд скользнул по маслянистым потекам на поддоне картера. Трещина. Небольшая, но если не заварить — через месяц движок встанет.

— Варить надо, — сказал он.

— Да я знаю, — Серый не отрывался от стартера, крутил что-то там внутри. — У Лёхи аппарат есть, завтра загоним.

Завтра. В две тысячи втором году «завтра» значило что угодно. Могло значить через неделю. Могло значить никогда.

Павел выпрямился, потянулся. Спина затекла. Сорок минут в одной позе — уже не те годы, когда мог ночь простоять на стреме, не шелохнувшись. Тридцать четыре года — это когда спина напоминает о себе, когда колени хрустят на холоде, когда по утрам первые пять минут разгоняешься, как старый мотор.

— Тань звонила? — спросил Толик, не поднимая глаз от ручки.

— Угу.

— Че хотела?

— Ничё. Спросила, когда домой.

Толик хмыкнул, покачал головой. Разговор закончен. У Толика своя жена, две дочки, ипотека на однушку в панельке, где окна выходят на кольцевую. Он не лез. Знал, что не надо.

Буржуйка щелкнула, выплюнула угольную искру на бетонный пол. Павел поднял окурок с края ящика, затянулся. «Прима». Дешевые, вонючие, но куришь не для удовольствия, а чтобы руки были заняты.

Гараж номер сорок семь в кооперативе «Строитель». Две металлические стены, две кирпичные, покосившиеся ворота с висячим замком. Над верстаком календарь двухтысячного года, девка в бикини на капоте «Лексуса». Никто не снимал. Зачем. На полке над верстаком — банки с болтами, гайками, шайбами, старые свечи, провода. Запах моторного масла, бензина, сигаретного дыма и сырости. Запах жизни.

— Помнишь Ваську Рыжего? — Серый вылез из-под капота, вытер руки о тряпку. Тряпка когда-то была белой футболкой.

— Который с Уралмаша?

— Ага. Вчера видел. На «десятке» катается, ободранной. Говорит, на заводе вкалывает. Слесарь.

Павел затянулся, выдохнул дым в потолок. Васька Рыжий. Девяносто пятый год, разборки на рынке, трое с битами, Васька с обрезом. Тогда все с чем-то ходили. Время такое было. Потом Васька сел. Года три отмотал, вышел, пропал. И вот теперь — слесарь на заводе.

— Нормально, — сказал Павел.

— Че нормально?

— Живой. Работает. Нормально.

Серый усмехнулся, качнул головой, полез обратно под капот. Понял. Разговаривать не надо было. В девяностые выжили не все. В две тысячи второй выжившие считали, что повезло.

Толик поднялся с ведра, подошел к буржуйке, кинул туда обломок старой доски. Огонь вспыхнул, осветил его лицо снизу — острые скулы, впалые щеки, три дня небритый. Работал на стройке. Двенадцать часов в день, семь дней в неделю, когда была работа. Когда не было — сидел дома, пил чай, смотрел в окно.

— Слыш, Паш, — Толик вернулся к ведру, сел. — У тебя ж с Сашкой Плешаком корешишь?

Павел насторожился. Не лицом, не телом. Внутри. Когда тебя спрашивают про кого-то, кого знаешь — это всегда неспроста.

— Знаком, — сказал он ровно.

— А он щас чё, вроде как на районе авторитет?

— Толян, — Павел повернулся к нему, взгляд жесткий. — К чему вопрос?

Толик помялся, потер затылок.

— Да так. Слышал че-то. Говорят, он с чеченами теперь. Машины гонит.

Павел бросил окурок на пол, растер ботинком. «Чеченцы». Слово, от которого в две тысячи втором году у многих дергался глаз. После Буденновска, после Дубровки, после всего, что показывали по телевизору, это слово обросло таким количеством страха и злобы, что его старались не произносить вслух. А если произносили — то осторожно.

— Где слышал?

— Да Вован рассказывал. Тот, что с Эльмаша. Говорит, видел Плешака на трассе, с какими-то типами. Из Дагестана, вроде.

Павел присел на край верстака, закурил новую сигарету. Мысли заработали быстро, четко, как в старые времена. Плешак — старый знакомый. Вместе в девяносто третьем на рынке толкались, потом Плешак нашел подход к ворам, пошел вверх. Не высоко, но стабильно. Авторитет районного масштаба. Свои точки, свои люди. Про чеченцев — новость. Плохая новость.

— Вован базарит или пиздит? — спросил Павел.

— Базарит. Он не из тех, кто пиздит.

Серый вылез из-под капота, посмотрел на Павла, потом на Толика.

— Паш, тебе оно надо? — спросил тихо.

— Че?

— Ну это всё. Ты ж завязал. Работаешь. Семья.

Павел затянулся, выдохнул дым через нос. Завязал. Да, завязал. В девяносто девятом, когда понял, что дальше либо пуля, либо зона. Устроился на завод, токарем. Три года уже крутит детали, приходит домой с честно заработанными деньгами, спит спокойно. Почти спокойно.

— Толян, я просто спросил, — сказал он. — Не лезу никуда.

— Ага, — Толик кивнул, но глаза у него были недоверчивые.

Время шло медленно, как масло на морозе. Серый ковырялся в стартере, матерился вполголоса, курил не переставая. Толик возился с дверной ручкой, потом нашел в углу старый бампер, начал его зачищать наждачкой. Павел стоял у буржуйки, смотрел на огонь сквозь щель в дверце. Языки пламени лизали почерневшие доски, обугленный картон. Гипнотизировало.

За воротами загудел мотор. Мощный, ровный. Не «жигуль», не «волга». Что-то иностранное. Мотор заглох. Хлопнула дверца машины. Шаги по асфальту — уверенные, быстрые.

Серый и Толик переглянулись. Павел выпрямился, отошел от буржуйки. Рука машинально полезла к поясу, где раньше, в девяностые, всегда был ствол. Сейчас там ничего не было. Привычка.

В ворота постучали. Не грохнули, не заколотили — постучали. Три удара, размеренно.

— Открывай, — бросил Павел Толику.

Толик поднялся, подошел к воротам, отодвинул засов. Створка приоткрылась на ширину плеча. В проеме стоял мужик лет сорока, в кожаной куртке, джинсах, зимних ботинках. Лицо обычное, славянское, волосы коротко стриженные. Взгляд спокойный, изучающий. За его спиной, на обочине, стоял черный «БМВ» пятой серии. Тонированный, чистый.

— Павел здесь? — спросил мужик.

Голос негромкий, без нажима.

— Кто спрашивает? — Павел шагнул вперед, чтобы мужик его видел.

Тот посмотрел на него, кивнул, словно узнал.

— От Сашки Плешака. Он просил передать — надо встретиться. Сегодня. Срочно.

Воздух в гараже сгустился. Серый замер с ключом в руке. Толик стоял у ворот, держался за ручку. Павел смотрел на мужика, не мигая.

— Зачем?

— Не сказал. Сказал — срочно. И сказал, что ты поймешь.

«Ты поймешь». Это значило, что Плешак не по телефону говорил. Это значило, что дело серьезное. Это значило, что прошлое, от которого Павел три года бежал, только что постучалось к нему в гараж.

— Где? — спросил Павел.

— «Разгуляй», на Сибирском. Через час. Он будет ждать.

«Разгуляй» — кабак на окраине, где собирались свои. Не бандиты, не воры, но свои. Те, кто понимал. Место, где можно было говорить. И место, где можно было исчезнуть, если что-то пошло не так.

— Хорошо, — сказал Павел. — Передай — буду.

Мужик кивнул, развернулся, пошел к машине. «БМВ» завелся с пол-оборота, фары вспыхнули, и машина тронулась, плавно, без рева мотора. Через пять секунд красные огни задних фонарей растворились в декабрьской темноте.

Толик прикрыл ворота, задвинул засов. Повернулся к Павлу.

— Паш...

— Не надо, — оборвал его Павел.

Серый вылез из ямы, встал рядом с «Камри», вытер руки. Посмотрел на Павла долгим взглядом.

— Поедешь?

— Поеду.

— Один?

— Один.

— Нахуя?

Вопрос повис в воздухе. Павел закурил, вдохнул глубоко. Дым обжег легкие. Нахуя. Правильный вопрос. Три года назад он завязал. Нашел работу, вернулся к семье, перестал оглядываться через плечо. Жил. Просто жил. А теперь Плешак. Срочно. Ты поймешь.

— Не знаю, — сказал Павел честно. — Но не приехать — хуже.

Серый кивнул. Понял. В их мире — в том мире, из которого они вышли, но который никогда не отпускал до конца — не прийти на встречу значило признать слабость. А слабость в две тысячи втором году на окраине индустриального города — это смерть. Медленная или быстрая, но смерть.

— Хочешь, с тобой? — предложил Серый.

— Не надо. Сиди тут. Если че — Танька знает.

Павел снял робу, остался в джинсах и свитере. Накинул куртку — старую дубленку, потертую, но теплую. Вытащил из кармана ключи от «девятки». Машина стояла рядом, под навесом. Белая, с ржавчиной на арках, но заводилась всегда.

Он открыл дверь, сел за руль. Повернул ключ. Стартер крутанул, мотор чихнул, поймал такт. Павел включил фары, выехал со двора кооператива. В зеркале заднего вида — гараж номер сорок семь, приоткрытые ворота, силуэты Серого и Толика в желтом свете лампочки.

Город встретил его декабрьской темнотой, редкими фонарями, ямами на дорогах. Павел вел машину на автомате — левой рукой руль, правой коробка, взгляд на дорогу, мысли в прошлом.

Плешак. Чеченцы. Срочно.

Комбинация, от которой в затылке заныло.

Впереди, за поворотом, загорелись красные огни светофора. Павел притормозил, остановился. Город спал. Тротуары пустые, окна домов темные. По радио играла песня, старая, из девяностых. Павел выключил звук.

Тишина.

А потом, в зеркале заднего вида, он увидел машину.

Черная. «Жигули». Притормозила в пятидесяти метрах, встала. Фары не погасила.

Павел напрягся. Рука машинально потянулась к бардачку, открыла. Внутри — монтировка. Не ствол, но лучше, чем ничего.

Светофор мигнул желтым, загорелся зеленый.

Павел надавил на газ.

«Жигули» тронулись следом.

Павел свернул направо, на Промышленную. «Жигули» свернули следом. Расстояние не меняли — пятьдесят метров, как на веревке. Не пытались скрыться, не пытались нагнать. Просто висели в зеркале, две фары в темноте.

Он прибавил газ, проскочил перекресток на желтый. «Жигули» прошли на красный. Без колебаний.

Значит, не менты. Менты бы остановились. Это свои.

Вопрос — чьи.

Павел вывел «девятку» на объездную, где трасса шла вдоль промзоны. Фонари здесь стояли через сто метров, между ними — чернота. Справа тянулись заборы заводов, слева — пустырь, дальше частный сектор. Ночью здесь не ловили таксисты, здесь не гуляли. Здесь решали вопросы.

«Жигули» висели в зеркале. Не отставали.

Павел нащупал монтировку на пассажирском сиденье, положил рядом с собой. Металл холодный даже через перчатку. Мысли заработали четко, просчитывая варианты. Если остановят — драться. Если попытаются прижать — уходить. «Девятка» слабее, но легче. В город, в узкие дворы, там «Жигули» не проскочат.

Но пока они просто ехали.

Павел свернул на съезд к «Разгуляю». Кабак стоял на окраине промзоны, двухэтажное здание бывшей заводской столовой. На первом этаже — бар, на втором — бильярд. Парковка — утоптанная земля, два фонаря на столбах. Машин немного — три «жигуля», «волга» и старый «мерседес» с помятым крылом.

Павел припарковался у дальнего края, лицом к выезду. Двигатель не глушил. Смотрел в зеркало.

«Жигули» проехали мимо, не сбавляя скорости. Прошли по объездной дальше, растворились за поворотом.

Павел выдохнул, но не расслабился. Слежка не просто так. Либо проверяли, поедет ли к Плешаку. Либо контролировали, чтобы поехал один. Либо — и этот вариант холодил спину — вели к нужному месту.

Он заглушил мотор, вышел из машины. Холод ударил в лицо, минус пятнадцать, не меньше. Декабрь в промышленном городе — это когда дым из труб стелется низко, когда асфальт скользкий от наледи, когда дышишь и видишь пар.

Дверь кабака открылась легко, без скрипа. Внутри — тепло, табачный дым, запах жареного мяса и пива. За стойкой стояла женщина лет пятидесяти, крашеная блондинка в растянутом свитере. За столиками сидели четверо мужиков, играли в карты, курили, переговаривались. Никто не поднял головы. Свои.

В дальнем углу, спиной к стене, сидел Плешак.

Александр Плешаков. Сорок два года, голова бритая наголо с девяносто шестого, когда начал лысеть. Лицо широкое, скулы тяжелые, нос с горбинкой — след от удара кастетом в девяносто четвертом. Глаза серые, без выражения. Одет просто — свитер, джинсы, зимняя куртка висела на спинке стула. На столе перед ним — стакан чая, пепельница, сигареты «Мальборо». Пачка красная, дорогая.

Плешак увидел Павла, кивнул. Жестом показал на стул напротив.

Павел подошел, сел. Женщина за стойкой глянула, он покачал головой — не надо ничего. Она отвернулась.

— Привет, Костыль, — сказал Плешак.

Костыль. Погоняло. Павел не слышал его три года. С тех пор, как завязал. Но оно вернулось, как будто и не уходило.

— Привет, Саш.

Плешак затянулся, выдохнул дым через нос. Пауза. Он умел паузами. Держал разговор в руках, как карты в покере. Говорил, когда надо. Молчал, когда выгодно.

— Как жизнь?

— Нормально. Работаю.

— Слышал. Токарь, да?

— Да.

— Деньги есть?

— Хватает.

— Семья?

— Всё в порядке.

Плешак кивнул, стряхнул пепел в пепельницу.

— Три года не виделись.

— Три.

— Ты завязал. Правильно сделал. Умный. Не все умные.

Павел промолчал. Слушал. Когда Плешак начинал издалека, значит, дело серьезное.

— Помнишь девяносто седьмой? — спросил Плешак. — Когда мы с тобой на складе у Рыбы были.

Павел помнил. Девяносто седьмой, февраль. Склад металлопроката на окраине. Рыба — Алексей Рыбин, авторитет среднего звена, контролировал металлобазы. Тогда было дело — кто-то сливал металл налево, без отката. Плешак повел Павла с собой, для веса. Павел тогда только начал подниматься, но уже имел репутацию. «Костыль» — потому что на него можно было опереться. Надежный. Не базарил лишнего, делал, что надо.

— Помню, — сказал Павел.

— Тогда всё решилось тихо. Рыба понял, кто сливал, вопрос закрыли. Ты тогда стоял в сторонке, молчал, но видел всё. Помнишь?

— Помню.

— И что ты видел?

Павел откинулся на спинку стула, достал сигареты. Закурил. Вспомнил. Склад, ночь, морозная. Рыба, Плешак, двое охранников Рыбы. И один мужик, на коленях, руки за спиной. Лицо в крови. Рыба задавал вопросы, мужик отвечал. Потом Рыба кивнул, охранники вывели мужика на улицу. Павел слышал выстрел. Один.

— Видел, как решают вопросы, — сказал Павел.

— Точно. И ты не ушел. Не побежал в менты. Не начал базарить по району. Ты просто сделал выводы и пошел дальше. Поэтому я тебя уважал. Уважаю.

Плешак затушил сигарету, сразу достал новую.

— Сейчас похожая ситуация, — продолжил он. — Только в другом масштабе. И мне нужен человек, который видел, как решаются вопросы. Который понимает, что молчать иногда важнее, чем говорить.

Павел затянулся, выдохнул. Ждал.

— Я работаю с людьми с Кавказа, — сказал Плешак. — Дагестанцы. Серьезные. Не бандиты, не шелупонь. Бизнесмены. Возят машины, контейнеры. Большие деньги. Мне дали войти, потому что у меня связи здесь, структура, люди. Всё идет ровно. Но есть проблема.

Он наклонился вперед, голос понизил.

— Кто-то сливает информацию. Ментам. Не всё, но достаточно. Три недели назад накрыли партию на трассе. Машины чистые, документы в порядке, но менты знали, где искать. Нашли запчасти, контрафакт. Штраф, машины на штрафстоянку. Двести тысяч долларов потеряли. Неделю назад — снова. Контейнер на таможне. Задержали, вскрыли, нашли то, что не должны были найти. Еще сто тысяч. Дагестанцы начали задавать вопросы. Я дал ответ — найду, кто сливает. Но время идет.

Павел слушал, лицо без выражения. Внутри считал. Плешак работает с дагестанцами. Серьезные деньги. Утечка информации. Плешак ищет крысу. И зовет его, Павла.

— Зачем я?

— Потому что тебя никто не знает в этой теме. Ты три года вне игры. Чист. Можешь войти со стороны, посмотреть. Люди, которые со мной работают, они все на виду. Если крыса среди них, она увидит, что я ищу. А ты — нет. Ты просто старый корень, которого я позвал помочь с машинами. Никаких вопросов.

— Саш, я завязал.

— Знаю.

— У меня семья.

— Знаю.

— Мне это не надо.

Плешак кивнул, откинулся на спинку стула.

— Паш, я понимаю. Честно. Если бы был выбор, не звал бы. Но выбора нет. Дагестанцы — не те люди, которым говоришь «подожди». Если я не найду крысу за неделю, они решат, что крыса — я. И тогда не будет ни меня, ни моих людей, ни всех, кто рядом.

— Это твои проблемы.

— Были моими. Стали нашими. Потому что среди моих людей — Серый.

Павел замер. Рука с сигаретой застыла на полпути ко рту.

— Что?

— Серый. Андрей Серов. Твой корень. Он у меня работает полгода. Гоняет машины с таможни. Хороший водитель, надежный. Я его взял, потому что ты за него поручился. Помнишь?

Павел помнил. Прошлым летом Серый остался без работы. Завод, где он вкалывал механиком, закрылся. Ему надо было кормить семью — жена, два пацана. Серый пришел к Павлу, попросил помочь. Павел позвонил Плешаку, замолвил слово. Плешак взял Серого. Павел думал — на мойку, на какую-то мелочь. Не думал, что на такое.

— Я не знал, — сказал Павел тихо.

— Я не кричал. Серый попросил не говорить тебе. Сказал, ты против будешь. Я согласился. Он хороший работник. Но если дагестанцы начнут чистить, они не будут разбираться, кто виноват, кто нет. Всех под нож. И Серого тоже.

Павел затушил сигарету. Мысли заработали быстро, холодно. Серый. Двадцать лет дружбы. Два пацана, жена. Если дагестанцы решат чистить, Серый — первый в списке. Водитель, близко к грузам, знает маршруты.

— Сколько времени?

— Неделя. Может, меньше. У меня встреча с ними в пятницу. Надо к тому времени дать имя.

— А если не найдем?

Плешак посмотрел на него долгим взглядом.

— Тогда дам имя тех, кто ближе всего к грузам. Водителей. Серый среди них.

Павел встал, подошел к окну. За стеклом — парковка, его «девятка», дальше темнота. Город спал. Не знал, что где-то в кабаке на окраине решаются судьбы. Что человек, который три года назад завязал, сейчас стоит на краю.

— Что надо делать?

Голос Павла был ровным, без эмоций.

Плешак достал из кармана куртки листок, сложенный вчетверо. Положил на стол.

— Здесь пять имен. Люди, которые знают о грузах. Водители, диспетчер, один мой человек на таможне. Один из них сливает. Мне нужно, чтобы ты с ними поговорил. Не как я, не с давлением. Просто поговорил. Посмотрел в глаза. Ты умеешь видеть, когда человек врет. У тебя это всегда было. Поговоришь, расскажешь, кто.

Павел взял листок, развернул. Пять имен, написанных шариковой ручкой. Он знал троих. Старые знакомые, из девяностых.

— А если все чистые?

— Значит, крыса на уровень выше. Но это потом. Сейчас — эти пятеро.

Павел сложил листок, убрал в карман.

— Хорошо. Где их искать?

— Завтра утром приезжай на базу. Знаешь, где?

— Знаю.

— Приезжай к десяти. Я их соберу. Скажу, что идет проверка, надо поговорить. Ты будешь рядом. Они тебя не знают в этой теме, подумают, что ты новый человек. Поговоришь с каждым отдельно. Всё.

Павел кивнул. Развернулся, пошел к выходу.

— Костыль, — окликнул Плешак.

Павел обернулся.

— Я знаю, что ты завязал. Уважаю это. Но иногда прошлое возвращается. Не потому, что ты хочешь. Потому, что так надо. Поможешь — будем квиты. Серый будет жить. Ты будешь жить. Все будут жить.

— А если не помогу?

Плешак затянулся, выдохнул дым.

— Тогда выбора не будет ни у кого.

Павел вышел на парковку. Холод ударил в лицо, но он не почувствовал. Мысли занимали всё пространство. Серый. Полгода работает на Плешака. Полгода возит грузы, рискует. И не сказал. Не сказал, потому что знал — Павел был бы против. Был бы прав.

Он сел в «девятку», завел мотор. Посмотрел на листок в руке. Пять имен. Один из них — крыса. Или никто. Или крыса — кто-то другой.

Павел вывел машину с парковки, поехал по объездной в сторону города. В зеркале — пусто. Никто не следил. Или не показывались.

Домой он вернулся через полчаса. Панельная пятиэтажка на окраине, третий этаж, двухкомнатная квартира. В окнах свет. Танька не спала.

Он поднялся по лестнице, ключом открыл дверь. В прихожей пахло борщом и стиральным порошком. На вешалке висела детская куртка — Димкина, сын, восемь лет.

— Это ты? — голос Таньки из кухни.

— Я.

Он разделся, прошел в кухню. Танька сидела за столом, перед ней чай, сигарета в пепельнице. Тридцать один год, но выглядела старше. Волосы русые, стянутые в хвост, лицо без косметики, глаза усталые. Халат серый, растянутый. Она работала продавцом в магазине, двенадцать часов на ногах, за семь тысяч в месяц. Вместе с его заводской зарплатой — пятнадцать. Хватало. Почти.

— Димка спит? — спросил Павел.

— Спит. Ты где был?

— С мужиками. Машину чинили.

Танька посмотрела на него, прищурилась.

— До одиннадцати?

— До одиннадцати.

Она затянулась, выдохнула дым.

— Паш, не ври. Я вижу.

Он сел напротив, достал сигареты.

— Что видишь?

— Лицо. Глаза. Ты такой возвращаешься, когда что-то не так. Раньше, когда ты... когда ты еще в теме был.

Павел закурил, посмотрел на нее. Татьяна. Они вместе с девяносто третьего. Она знала всё. Видела всё. Когда он по ночам не ночевал. Когда приходил с разбитыми костяшками. Когда приносил деньги пачками. Когда в дверь стучали и спрашивали его. Она молчала тогда. Терпела. Потому что любила. Или потому что боялась. Или потому что не было выбора.

А потом он завязал. И она выдохнула. И три года они жили нормально. Почти.

— Плешак звал, — сказал Павел.

Танька побледнела.

— Зачем?

— Дело есть. Просит помочь.

— Какое дело?

— Не твоего ума.

Танька вскочила, ударила ладонью по столу.

— Не моего?! Паша, блядь, ты охуел совсем?! Ты три года говорил — всё, завязал, семья, работа! Димка в школу пошел нормальный, не как у этих уродов, у которых отцы по зонам! А теперь Плешак звал?!

— Тань...

— Не Тань! Я знаю, чем это кончится! Ты вернешься туда, и всё пойдет по новой! Ты забыл, как Костю убили? Как Ваську посадили? Как ты сам чуть не сел?!

Павел молчал. Она была права. Всё так. Костя Черный — девяносто шестой год, пуля в голову на парковке. Васька Рыжий — три года зоны. Сам Павел — девяносто девятый, чудом ушел от срока, когда дело рассыпалось.

— Это Серый, — сказал Павел тихо.

Танька замерла.

— Что?

— Серый в дерьме. Плешак сказал — если не помогу, Серого убьют. Андрюху. Нашего Андрюху.

Танька опустилась на стул, закрыла лицо руками.

— Господи, — прошептала она. — Господи Боже мой.

Павел смотрел на нее, на ее плечи, которые задрожали. Она плакала. Тихо, без звука. Андрей Серов. Свидетель на их свадьбе. Крестный Димки. Человек, которому можно было доверить жизнь.

— Я должен, — сказал Павел.

Танька подняла голову, слезы на щеках.

— А если тебя убьют?

— Не убьют.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Ты не знаешь! Ты думаешь, ты бессмертный?! Ты думаешь, тебе везти будет всегда?!

Павел встал, обошел стол, обнял ее. Она уткнулась лицом ему в грудь, плакала. Он гладил ее по голове, молчал. Слов не было. Всё, что он мог сказать — ложь. Что всё будет хорошо. Что он вернется. Что ничего не случится.

Но он не знал.

Утро пришло серое, снежное. Павел встал в шесть, не будя Таньку. Димка спал в соседней комнате, раскинувшись на кровати. Восемь лет, второй класс. Хорошо учился, любил рисовать, мечтал стать космонавтом. Нормальный пацан.

Павел оделся, вышел из квартиры. Спустился во двор, завел «девятку». Поехал не на завод. Поехал на базу.

База Плешака располагалась на окраине, за промзоной. Бывший склад овощной базы, бетонный забор, ворота с охраной. Павел подъехал к воротам, назвал имя. Охранник, молодой, лет двадцати пяти, посмотрел в список, кивнул, открыл ворота.

Внутри — бетонный двор, три ангара, несколько машин. «Газели», «Камазы», легковые иномарки. Люди сновали туда-сюда, грузили, разгружали. Обычный день.

Плешак стоял у входа в центральный ангар, курил, разговаривал с двумя мужиками. Увидел Павла, кивнул, попрощался с мужиками, подошел.

— Приехал. Хорошо. Пойдем.

Они прошли в ангар. Внутри — стеллажи с запчастями, верстак, подъемник. У верстака стояли четверо мужиков, курили, переговаривались. Пятого не было.

— Где пятый? — спросил Павел тихо.

— Димон Таможенник. Заболел. Вчера звонил, сказал — температура. Не приедет.

Павел посмотрел на четверых. Узнал троих. Леха Водила — высокий, худой, лет тридцати пяти. Работал еще с девяносто седьмого, возил всё, что надо. Колян Диспетчер — маленький, толстый, лысый. Сидел на телефонах, координировал маршруты. Витёк — молодой, лет двадцати восьми, шофер. Четвертого не знал — мужик средних лет, обычный, серый.

Плешак подошел к ним, поднял руку. Разговоры стихли.

— Пацаны, знакомьтесь. Это Павел. Мой старый корень. Будет помогать с безопасностью. Последнее время — проблемы. Вы знаете. Надо разобраться. Павел поговорит с каждым отдельно. Просто поговорит. Вопросы будут — отвечайте честно. Всё.

Мужики переглянулись. Никто не возразил. Плешак показал Павлу на дверь в дальнем углу.

— Там кабинет. Поговоришь там.

Павел кивнул. Подошел к Лехе Водиле первому.

— Леха, пойдем.

Леха затушил сигарету, пошел следом. Они вошли в кабинет — маленькая комната, стол, два стула, окно в стене. Павел сел за стол, Леха напротив.

— Ты меня помнишь? — спросил Павел.

— Да. Костыль, да? Давно не виделись.

— Давно. Как дела?

— Нормально. Вожу машины, деньги есть. Жить можно.

Павел достал сигареты, протянул Лехе. Тот взял, прикурил.

— Про утечку слышал?

— Слышал. Плешак говорил.

— Знаешь, кто сливает?

— Нет.

— Думал?

— Думал. Не знаю. Может, менты сами вычислили. Может, кто-то из новых.

— Новых нет. Все старые.

Леха пожал плечами.

— Тогда не знаю.

Павел смотрел ему в глаза. Леха не отводил взгляд. Руки на столе, спокойные. Дышал ровно. Не нервничал.

— Если узнаешь — скажешь?

— Скажу.

— Хорошо. Свободен.

Леха встал, вышел. Павел позвал следующего. Колян Диспетчер. Толстый, потный, нервный. Зашел, сел, руки дрожали.

— Паш, я чист, — заговорил сразу. — Я ничего не сливал, честно.

— Я не говорил, что ты сливал.

— Ну, но Плешак же думает, да? Я вижу. Он на меня смотрит не так.

— Как не так?

— Ну, подозрительно. Я диспетчер, я все маршруты знаю. Логично, что подумают на меня.

— А ты сливал?

— Нет! Клянусь! Я двадцать лет в теме, зачем мне сливать?!

Павел молчал, смотрел. Колян потел, вытирал лоб рукавом, курил затяжку за затяжкой.

— У тебя долги есть? — спросил Павел.

Колян дернулся.

— Какие долги?

— Любые. Карты, выпивка, бабы.

— Нет. Ну, небольшие. Но не такие, чтобы...

— Сколько?

— Тысяч пятьдесят. Но я отдаю. По частям.

Пятьдесят тысяч рублей. Полторы тысячи долларов. Для диспетчера, который получал десять тысяч в месяц — большие деньги.

— Кому?

— Ребятам. С района. Играл в карты, проиграл. Отдаю.

Павел кивнул. Мотив есть. Долг — это рычаг. Менты могли надавить. Предложить закрыть долг в обмен на информацию.

— Они давят?

— Кто?

— Те, кому ты должен.

— Нет. Я отдаю. Всё нормально.

— Хорошо. Иди.

Колян встал, вышел. Павел позвал Витька. Молодой, спокойный, уверенный. Сел, закурил.

— Привет.

— Привет. Ты Витёк?

— Да.

— Давно работаешь?

— Год. Плешак взял после того, как я из армии вернулся.

— Армия где?

— Чечня. Контрактник.

Павел поднял бровь. Чечня. Контрактник. Значит, видел кровь. Знал, что такое война.

— Зачем сюда пришел?

— Деньги нужны. В армии платят мало. Здесь больше.

— Про утечку знаешь?

— Знаю.

— Думаешь, кто?

— Не знаю. Мне пофиг, честно. Я вожу машины, получаю деньги. Остальное не мое дело.

— А если узнаешь?

— Скажу Плешаку.

Павел смотрел на него. Витёк смотрел в ответ. Глаза холодные, пустые. Такие глаза у людей после войны. Когда видел слишком много.

— Свободен.

Витёк встал, вышел. Павел позвал четвертого. Мужик средних лет, серый, незаметный. Зашел, сел.

— Как тебя зовут?

— Геннадий. Гена.

— Что делаешь?

— Механик. Чиню машины. Готовлю к рейсам.

— Давно работаешь?

— Три года.

— Про утечку знаешь?

— Знаю.

— Думал, кто?

— Думал. Не знаю. Может, кто-то снаружи. Не обязательно свои.

Павел кивнул. Гена говорил спокойно, без нервов. Руки на столе, дыхание ровное. Не выглядел виноватым.

— Хорошо. Иди.

Гена встал, вышел. Павел остался один в кабинете. Четверо. Из них один нервничал — Колян. Долги. Мотив. Но нервничал не от вины, а от страха. Страха, что его заподозрят. Остальные — спокойны. Слишком спокойны?

А пятый — Димон Таможенник. Заболел. Или не заболел.

Павел вышел из кабинета. Плешак стоял у ворот ангара, курил.

— Ну?

— Колян должен пятьдесят тысяч. Карточный долг. Мотив есть. Остальные чисты. На вид.

— А на деле?

— Не знаю. Надо копать глубже. Пятый где?

— Димон? Дома, болеет.

— Адрес дашь?

— Дам. Поедешь?

— Поеду.

Плешак достал записную книжку, написал адрес на клочке бумаги, отдал Павлу.

— Осторожнее. Димон — тихий, но не дурак. Если он крыса, он знает, что его ищут.

Павел взял бумажку, кивнул. Вышел со двора базы, сел в «девятку». Посмотрел на адрес. Частный сектор, окраина города.

Он завел мотор, поехал.

Частный сектор встретил его тишиной. Одноэтажные домики, дворы с сараями, собаки на цепях. Снег лежал нетронутый, дороги узкие, машин почти нет.

Павел нашел нужный дом. Деревянный, покосившийся, забор из штакетника. Во дворе — старая «шестерка», занесенная снегом. В окнах свет.

Он припарковался в стороне, вышел из машины. Подошел к калитке, толкнул. Не заперто. Прошел во двор, поднялся на крыльцо, постучал в дверь.

Тишина.

Постучал еще раз. Громче.

Внутри зашуршало, шаги. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо мужика лет сорока — небритое, бледное, глаза красные.

— Чего?

— Димон?

— Я. Чего надо?

— Плешак прислал. Поговорить.

Димон замер. Глаза забегали.

— Я болею. Потом.

— Сейчас надо.

— Я сказал — потом!

Он попытался захлопнуть дверь, но Павел упер ногу. Дверь не закрылась.

— Димон, открывай. Или я выбью.

Пауза. Димон смотрел на него через щель, дышал тяжело. Потом снял цепочку, отступил.

Павел вошел. Прихожая тесная, грязная, запах немытого тела и алкоголя. Димон стоял у стены, в трениках и застиранной футболке. Руки дрожали.

— Ты правда болеешь?

— Да. Температура.

— Покажи градусник.

— Какой градусник?

— Который температуру мерил.

Димон облизнул губы.

— Нету. Сам чувствую.

Павел шагнул вперед, схватил Димона за горло, прижал к стене. Димон захрипел, глаза вылезли.

— Говори, — сказал Павел тихо. — Ты сливал?

— Не... не понял...

— Информацию. Ментам. Ты сливал?

— Нет!

Павел надавил сильнее. Димон захрипел, лицо краснело.

— Последний раз. Ты сливал?

— Нет! Клянусь!

Павел отпустил. Димон осел на пол, кашлял, держался за горло.

— Тогда почему не пришел на базу?

— Я... я боюсь.

— Чего боишься?

— Всего. Плешак сказал — утечка. Я подумал, подумают на меня. Я на таможне работаю, я всё знаю. Логично. Я испугался. Не пришел.

Павел смотрел на него. Димон сидел на полу, трясся. Может, правда боялся. Может, врал.

— Кто сливает?

— Не знаю!

— Думал?

— Думал! Не знаю! Может, менты сами вычислили!

— Не вычислили. Кто-то сливает.

— Тогда не знаю!

Павел присел на корточки, посмотрел Димону в глаза.

— Слушай меня внимательно. Если это ты — лучше скажи сейчас. Сам. Плешак даст шанс. Но если он узнает позже — не даст.

— Это не я! Клянусь матерью!

Павел встал, развернулся, вышел из дома. Димон остался сидеть на полу.

Павел сел в машину, завел мотор. Достал сигарету, закурил. Думал.

Пятеро. Все чистые. На вид. Но кто-то врет.

Или крыса — не среди них.

Телефон в кармане завибрировал. Павел достал, посмотрел на экран. Плешак.

— Да.

— Где ты?

— У Димона был.

— И?

— Говорит, чист. Боялся, поэтому не пришел.

— Веришь?

— Не знаю.

— Приезжай на базу. Срочно.

— Что случилось?

— Приезжай.

Гудки.

Павел бросил телефон на сиденье, развернул машину, поехал на базу. По дороге звонил Плешаку — не брал. Плохой знак.

Он добрался за двадцать минут. Ворота были открыты. Во дворе — три машины, которых раньше не было. Черные, дорогие. «Мерседесы».

Павел припарковался, вышел. Из ангара вышли двое мужиков — кавказцы, в кожаных куртках, спортивных штанах, кроссовках. Лица жесткие, взгляды оценивающие.

— Ты кто? — спросил один.

— Павел. Плешак звал.

— Иди.

Они развернулись, пошли в ангар. Павел пошел следом. Внутри — Плешак, еще трое кавказцев, и один русский. Высокий, широкоплечий, лет пятидесяти. Лицо рябое, глаза холодные.

Плешак увидел Павла, кивнул.

— Паш, познакомься. Это Магомед. Он отвечает за грузы со стороны дагестанцев.

Магомед посмотрел на Павла, кивнул.

— Ты Костыль?

— Да.

— Плешак говорил. Ты ищешь крысу.

— Ищу.

— Нашел?

— Еще нет.

— Времени нет. Сегодня утром накрыли еще одну партию. На трассе. Машины, запчасти. Триста тысяч долларов. Менты знали точно, где и когда. Кто-то сливает. И мы знаем, кто.

Павел почувствовал, как холод пополз по спине.

— Кто?

Магомед кивнул высокому русскому.

— Это Борис. Он работает в ФСБ. Свой человек. Он проверил. Крыса — не среди водителей. Крыса выше.

Павел посмотрел на Бориса. Тот смотрел в ответ, без выражения.

— Кто?

Борис шагнул вперед, достал из кармана фотографию, протянул Павлу.

Павел взял, посмотрел.

На фотографии — Серый. Андрей Серов. Его лучший друг.

— Это он, — сказал Борис. — Он сливал. У нас есть записи телефонных разговоров. Он работал с оперативниками из РУБОП. Давал информацию в обмен на закрытие старых дел.

Павел смотрел на фотографию. Серый. Двадцать лет дружбы. Крестный Димки. Человек, которого он знал, как себя.

— Вы ошибаетесь, — сказал Павел тихо.

— Не ошибаемся, — ответил Борис. — Вот запись.

Он достал диктофон, включил. Из динамика раздался голос. Серый. Говорил с кем-то, обсуждал маршруты, грузы. Павел узнавал его голос.

— Он продался, — сказал Магомед. — Твой друг — крыса. И теперь вопрос — ты с нами или с ним?

Павел смотрел на Плешака. Тот отводил взгляд.

— Паш, прости, — сказал Плешак. — Я не знал. Честно. Но если это он... Выбора нет.

— Он мой друг.

— Он крыса. Крыс убивают.

Магомед шагнул вперед, посмотрел Павлу в глаза.

— Ты знаешь, где он? Где его найти?

Павел молчал. Мысли заработали быстро. Серый — крыса? Не может быть. Но запись — его голос. Фотография — он. Борис из ФСБ — не врет. Значит, правда.

Но почему?

— Я спросил — ты знаешь, где он?

Павел кивнул.

— Знаю.

— Тогда отведешь нас. Сейчас.

— Зачем я?

— Потому что он тебе доверяет. Откроет дверь. Мы войдем. Всё быстро.

Павел посмотрел на Плешака. Тот кивнул.

— Паш, это единственный выход. Если не сделаем мы — сделают менты. Серого посадят, семью оставят. Так хоть быстро. Без мучений.

Павел стоял, смотрел на фотографию в руке. Серый. Крыса. Предатель.

Или жертва.

— Хорошо, — сказал он. — Поеду.

Они ехали двумя машинами. Павел впереди, на «девятке». «Мерседес» с Магомедом и его людьми — следом. Плешак остался на базе.

Серый жил в панельной девятиэтажке на Уралмаше. Третий этаж, двухкомнатная квартира. Жена, два пацана.

Павел припарковался у подъезда. «Мерседес» встал рядом. Вышли четверо — Магомед, двое его людей, и Борис.

— Где квартира?

— Третий этаж, тридцать вторая.

— Пошли.

Они поднялись по лестнице. Остановились у двери. Магомед кивнул Павлу.

— Позвони.

Павел нажал на звонок. Внутри зазвенело. Шаги. Дверь открылась.

Серый стоял на пороге, в домашних штанах и футболке. Увидел Павла, улыбнулся.

— Паш? Чего пришел?

Павел молчал. Серый посмотрел за его спину, увидел Магомеда и остальных. Улыбка сползла с лица.

— Паш...

Магомед шагнул вперед, толкнул дверь. Серый попятился. Они вошли в квартиру. Из комнаты выбежала жена Серого — Лена, бледная, испуганная.

— Что происходит?!

— В комнату, — бросил Магомед.

Один из его людей схватил Лену за руку, потащил в комнату. Она закричала. Серый рванулся, но Борис ударил его в живот. Серый согнулся, упал на колени.

Павел стоял у двери, смотрел.

— Серый, — сказал Магомед. — Ты сливал информацию. Признаешься?

Серый кашлял, держался за живот.

— Я... не понимаю...

— Не ври. У нас есть записи. Ты работал с ментами. Давал маршруты, грузы. Признаешься?

Серый поднял голову, посмотрел на Павла.

— Паш... это не я...

— Вот запись, — Борис включил диктофон. Голос Серого. Обсуждал маршруты.

Серый слушал, бледнел. Потом опустил голову.

— Да, — сказал тихо. — Это я.

Павел почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Зачем?

Серый поднял голову, слезы на глазах.

— Они нашли меня. Менты. Сказали, у меня старые дела висят. Из девяностых. Могут посадить. Я испугался. У меня жена, дети. Я согласился. Давал информацию, немного. Думал, сойдет. Паш, прости.

Павел стоял, смотрел на него. Его друг. Двадцать лет. Крыса.

Магомед кивнул одному из своих людей. Тот достал пистолет, приставил к голове Серого.

— Нет! — закричала Лена из комнаты.

Серый закрыл глаза.

— Паш... скажи Димке... что...

Выстрел.

Серый упал на пол, кровь потекла на линолеум.

Павел стоял, смотрел на тело. Не моргал. Не дышал.

Магомед повернулся к нему.

— Теперь ты знаешь, что бывает с крысами. Скажешь кому-то — будешь следующим. Понял?

Павел кивнул.

Они вышли из квартиры. Павел остался стоять у двери. Из комнаты раздались рыдания Лены.