91-й и "Единичка"

Колян всё думал потом, вздрагивая под одеялом – а как оно начиналось… то утро. С чего?

Вроде бы с книги этой – угнетающе толстой, с колючими стеблями на зелено-черной обложке. Здоровенная была книга и, по виду, скучная до такой же зеленой тоски. Папка перед отъездом сунул ее Коляну – сразу после подзатыльника.

- Воображение! – сказал папка, нацеливаясь в него строгим, срезанным у ногтя пальцем. – Вот чего тебе не хватает, сынище. Оттого-то и трояки пошли. Мамка, вон – тебя ругает, просила вообще ремня всыпать!

Вообще-то тройка была всего одна, и даже не по математике ведь… Колян вздохнул, но спорить с отцом не решился – у того и так последнее время перед каждым рейсом настроение портилось.

- Чего сопишь? – спросил его папка, аккуратно застегивая темно-синюю форменную куртку. – Будто я тебе таблицы Брадиса подсунул… Воображение, Колька, развивать надо. Думаешь, что жизнь – это просто как по рельсам катиться? Нет. Воображение – это личный твой стрелочник, и как он переведёт, туда и покатишься. Не веришь? А зря. Я тебе вот что скажу… вообразить – значит представить, представить – это уже без малого понять, а понимание всего нескольких принципов избавляет от запоминания многих фактов! Усёк? А просто зубрить – зубы быстро сточишь, нечем будет тогда дыни Алма-Атинские обгладывать. Понял меня? Я тебе в этот раз дыни из рейса привезу, они там ранние… Так что, читай давай, и чтоб все выходные над книгой просидел – отец ерунды не посоветует!

И ушел в разбавленную желтыми фонарями ночь, сверкнув напоследок молоточками с погон.

В субботу Колян, как было велено, сел на крыльце с книгой – опасливо, словно боясь уколоться о сорняки на обложке, открыл… А там…

… На Овсяном пятаке, где в базарный день торговали фуражом и отрубями, был отметен круг, и непривычно чистая земля желтела. Отметенный сор нагребен был кругом – получился приземистый, не выше башмака, вал вокруг арены. Блестели среди сора оброненные медяки - Кривощекий увидел, и глаза его загорелись.

Толпящиеся мужики - в основном волопайские скотники и пахари с окраины, ремесленных здесь почти не было - возбужденно галдели. Летело по ветру выдранное перо. Гоготали гусыни, привязанные бечевками за лапу - расправляли хлопающие крылья, подбадривая своих самцов и задирая чужаков. А в центре круга, среди всеобщего сумасшедшего гвалта, молча и яростно бились два огромных гусака - толкаясь боками и переплетая шеи. Красные клювы - широкие и твердые, как кузнечные клещи – метались и щелкали… то смыкались впустую, промахиваясь… то стукаясь друг о друга или хрустя переломленным пером… или же - если везло ухватить соперника по серьезному - отплевываясь бурым от гусиной сукровицы пухом.

Нет существа, безжалостнее и злее гусака. Дай гусаку сильные ноги, способные к бегу, дай ему настоящую пасть вместо этих плоских щипцов, оставляющих синяки, но, в общем-то, безвредных… дай ему зубы, способные впиваться и рвать - не будет от него спасения.

- Да, - кивали старики всклокоченными седыми головами. - Да, твоя правда…

Их стеганные жилеты, торчащие ватой… их ощипанные до сосулек подбивы… их длинные худые шеи, на которых рос вовсю седой пеньковатый волос - они сами походили на гусаков, только состарившихся, не годных уже даже для супа. Старики наклоняли головы и притопывали от возбуждения, словно порываясь броситься в круг и самим принять участие в гусином бое – но оставались, впрочем, на месте, словно и на их ногах сходились узлом бечевки…

- Страх какой… - сказал Михась, заглянувший вскоре ему через плечо. – Ужас прям. Что это ты такое читаешь, Колян?

Было слышно с крыльца, как путейцы в жилетах-канарейках, что толклись у бетонного парапета, ограждающего станцию, о чем-то своем громко, совершенно по-гусиному, загоготали…

- Ты в нее так уставился - я уж думал, приключения какие-то… Или – про войну… - не отставал Михась. – А там – гуси… старики какие-то… Скукотища! И охота тебе? Каникулы же…

- Папка велел прочесть, - буркнул Колян, убирая книгу. – Сказал – читаю мало, воображения нет. Когда вернется, спрашивать будет.

- А… - разом погрустнел Михась, тоже отметив – какая толстая. Этой своей пугающей толщиной грозила она превратить друга в отрезанный ломоть на долгие несколько дней. Да еще шрифт мелкий… – И когда он вернуться должен?

- К пятнадцатому, вроде… - ответил Колян, мысленно прикинув… отец вчера позвонил мамке прямо в детсад из Горького, сказал, что состав потянут в Челябинск, вот мамка и расстроилась: ничего себе, ближний свет, и так неделями пропадаешь, а тут такой перегон, да горы еще… тебе же в Казахстан обещали состав… Ну, обещали, - ответил ей отец, и Колька представил, как он разводит руками, зажав трубку между плечом и подбородком… - Отменили, перенаправили… я-то почем знаю, мы – люди маленькие, нам куда стрелки перевели, туда и тянем.

Колян как раз забежал к мамке на работу, помочь ей с бачками для ясельной группы – летом нянечками там работали две пенсионерки, совсем уж одуванчики, а крыльцо высокое, где им по такому бачки-то тягать. Мамка посокрушалась в трубку, потом сунула ее Коляну – на, поговори хоть с отцом. «Накрылись твои дыни, Колясик», - процарапался в трубке папкин голос, металлический из-за плохих телефонных проводов и расстройства… - «Ну, ничего, нос не вешай – в следующий раз точно… слышь?»…

- Накрылась твоя дыня, Михась… - сообщил другу Колян, стараясь выговорить это так, как получалось у папки – как о досадных мелочах, о которых нормальным мужикам особо переживать не стоит.

- Да? Ну… ладно, - Михась то ли совсем не был раздосадован, что обещанный гостинец так и остался просто обещанным, то ли дипломатично не подал вида. – Не жили богато – огурцов поедим…

Он с силой хлопнул Коляна по спине.

- Раз такое дело – успеешь еще прочитать, сегодня четвертое только – времени-то вагон. Бросай, давай, своих гусей старых… погнали на Тёшу.

Вообще-то… времени до отцовского возвращения действительно было полно, да и мамка ушла с утра на рынок, и вернется теперь не раньше обеда…

Колян невольно посмотрел поверх свежих еще, не пропыленных насквозь тополиных полос вдоль железной дороги – самое начало лета, не успели пока приглушить эту яркую зелень ни чадные тепловозные выхлопы, ни пылящие платформы со щебнем, что вереницами тянули из Дзержинска – кроны деревьев были темны и лохматы, как макушки ошалевшей от первых дней лета пацанвы. Сразу за депо в шевелюрах тополей шел широкий пробор, и поднималось оттуда ощущение водного простора, хотя самой ленты реки не было видно от их с Михасем низенького четырехквартирного дома.

Можно же и на берегу почитать, подумал было Колян, но тотчас отмахнулся от благих своих намерений – да кого он обманывает… Тёша делала около дач пологую петлю, громоздила высокие обрывы один на другой, просвечивала сквозь воду ребристой песчаной желтизной. Куда он там с книгой? Можно же и по-другому развивать воображение – сигать с обрыва в теплую воду, представляя, что прыгаешь с самолета, как десантник… встречать пятками надвигающееся неглубокое дно. Он опомнится не успел, как оказалось вдруг – они с Михасем несутся на вихляющихся своих железных конях мимо ребристых складских стен… мимо щелястых древних заборов… сквозь картонный шелест лопухов, что опрометчиво заступили им тропинку… мимо бессменного огромного репейника, что каждое лето вырастал в тени старого, заброшенного электриками столба и, словно придорожный разбойник, замахивался оттуда на всякого идущего малиново-серыми шипастыми булавами.

Проскочив пустырь, они остановились - железная дорога дробилась тут, будто чересчур напористый ручей, расходилась многими блестящими руслами. Было довольно жарко для самого начала дня – поднимались над щебнем и рельсами зыбкие температурные миражи. А прямо за ними, искажаясь и оттого скользко змеясь, будто невиданный еще никем воочию Арзамасский ужас, еле-еле тащился длинный состав, оттормаживаясь и погромыхивая сцепкой.

Они с Михасем оба были сыновьями железнодорожников, и почтение к поездам было накрепко вбито в них отцовскими ремнями, а потому они и не подумали даже «душманить», перебегая пути перед тепловозом через лабиринт расходящихся стрелок, со своими велосипедами… хоть и шел состав медленно, не шел даже – наползал на город…

Они ждали, навалившись животами на рули… Бетонные плиты на той стороне путей, закрывающие от маневрового грохота дачный поселок вместе с их ранними луковицами и огурцами, были украшены мозаичным панно из «кабанчика», мелкой керамической плитки – летела по забору красная конница, вынося далеко вперед над головами тонкие шашки… Лица всадников казались страшно перекошенными из-за отлетевшей там и сям плитки, что оставила зияющие цементные дыры на их щеках и лбах… да и копыта скачущих коней терялись порой в кафельном бое… Колян привычно засмотрелся на пеструю эту мешанину керамики и цемента – Мальчиш-Кибальчиш по-прежнему не сдавался, отводя голыми ладошками нацеленные ему в грудь штыки буржуинов, и Красные Командиры по-прежнему шпорили коней, спешили ему на помощь… Панно было старым – намного старше Коляна, «кабанчик» на нем весь потрескался, и держался, видимо, только на твердом слове Кибальчиша… и поговаривали уже, что на будущий год плитку то ли вообще собьют, то закрасят, чтобы не портила вид – не только же товарняки через Арзамас таскают, ходят и пассажирские поезда.

Михась тоже смотрел на панно, теребя задумчиво звонок на руле – и эти чуть слышные озвякивания смешивались с натянутым, каленым гулом рельсов, что порождал идущий на город состав.

- Закрасят, слыхал? – сказал Михась. – К следующему лету. И Афган, говорят, теперь отдадут… и Мальчиша закрасят. Мне, знаешь, что дядька написал – про Афган? Наших же выводят оттуда…

- Ну? – удивился Колян.

- Точно говорю… - подтвердил Михась. – Уходим мы, пишет… Из Панджшера уже отошли, весной вроде Кабул оставят, а потом и Кандагар. Летом уже никого из наших не будет в Афгане, ты понял? Опять я не успел!

Михась Афганом болел, мечтал там повоевать, готовился… бегал по утрам с двумя кирпичами в ранце, и подтягивался – уже раз под пятнадцать, наверное.

- Хорошо ему было! – сказал он вдруг почти со злостью.

- Кому? – не сразу понял Колян.

Михась сделал рукой какой-то смазанный жест… то ли отмахнулся от настолько глупого вопроса, то ли указал на панно – на коричнево-красные, широко распахнутые по ветру отвороты будёновки.

- Вот он с двенадцати лет воевал, – аж сплюнул под ноги Михась, и Колян понял наконец, о ком он говорит. – Представляешь? Раньше так можно было! Купил браунинг на толкучке – и уже, считай, солдат, можно улицы патрулировать. Потом ему винтовку выдали, ты не поверишь – в школьный дневник записали: выдана винтовка, казенный номер такой-то… А мне вот и есть двенадцать… а кто мне сейчас в дневник чего-то такого запишет? Только про макулатуру разве… Смотри, Колян, вот если я в военкомат явлюсь и скажу там: «Хочу, мол, прямо сейчас идти служить!», далеко ли меня пошлют? А?

- В дурку… - сказал рассудительный Колян.

И Михась опять сплюнул и даже рукой махнул – совсем уже обреченно.

- Тебе хорошо говорить, - протянул он. – Школу кончишь, на «Железке» отучишься – тебя твой батя на локомотив устроит. Будешь туда-сюда кататься, привозить всякое – оттуда дыни, оттуда рыбу…

- А тебе кто мешает? – удивился Колян. – Пойдем вместе на машинистов…

- Да ну… - отмахнулся Михась. – Меня уже сейчас от книжек тоска берет, а скоро вообще физика начнется. Знаешь, я – того… однажды нос в учебники сунул, по которым фазанка железнодорожная учится… Там вообще сплошная физика – буквы незнакомые, страшные, как тараканы… открыл страницу – они как забегали… Нет уж, мне до восьмого класса еще три года продержаться, а там – к бате пойду, в путейцы. Куда мне еще, если мы из Афгана уйдем? Войны-то больше нет никакой… в восемнадцать — вот служить пойду, как все – тоже в железнодорожные… А знаешь, Колян, как мы тут с моим батей шутили недавно? Батя-то уж про меня знает, что я балбес и десятилетки не вытяну… Так он мне: учись-учись, продолжай династию – я тебе, говорит, свой фамильный лом передам, чтобы лед со стрелок отбивал. Я ему говорю: пока я восьмой закончу, уже роботов каких-нибудь придумают, будут они сами лед со стрелок отбивать. А он мне: ничего, роботы будут со стрелок отбивать, а ты с – роботов. И хохочет…

Колян тоже посмеялся вместе с Михасем – его батя был тот еще балагур, продавщицы в станционном магазине привычно с него прыскали, едва тот к ним заходил… да и эта шутка, взаправду, вышла смешная.

- У меня одна была надежда – в Афгане успеть повоевать… Я бы тоже сумел, не хуже вон его, - Михась кивком показал на Кибальчиша.

Состав всё подползал и подползал, тягомотно-медленно – гнул упругие рельсы, заставлял шпалы охать и приседать. И они охали и приседали – и новые бетонные, и деревянные, с размочаленными торцами, уже просящиеся под замену. Не было поезду, ползущему в створ станции, никакого дела – старые лежат под ним, или молодые… мял он их и вдавливал в щебень совершенно одинаково.

- А я вот не хочу, чтобы войны были… - ляпнул Колян и тотчас прикусил язык, ожидая, что Михась снова сейчас разозлится и заведет свое привычное о «хочешь мира – готовься к войне»… но состав как раз протискивался мимо них, скрежеща ребордами колес по рельсовому радиусу, и Михась ничего не расслышал. Протестующе-громко лязгала одна из сцепок… поврежденная, должно быть, во время спуска с горки. Вагоны протягивались мимо прерывистыми щелястыми тенями, заслоняющими июньское солнце… все они были крытыми товарняками, ни одной угольной или насыпной платформы. Они оба провожали состав глазами, привычно считая вагоны – чет будет или нечет… Целое звено вагонов, катящих в середине состава, вдруг привлекло их внимание: новые, номерные, с пломбами на дверях и наклонными жёлтыми квадратами…

- Вот этот, похоже – на Казахстан… - прокричал ему Михась, наклонясь к самому уху. – Смотри, маркировка какая - опасный груз. Если из Дзержинска тянут, с химзавода – то точно на Казахстан. Жалко, что не твой папка тянет, а? Сейчас рукой бы нам помахал!

Он сам поднял руку и помаячил ею – так, чтобы из тепловоза заметили его через зеркало заднего вида… но машинист то ли вовсе не смотрел в зеркало, то ли специально не стал давать даже короткого гудка для незнакомых пацанов. Михась разочарованно уронил руку, но ничего обидного вслед машинисту показывать не стал – тянул состав довольно новый «Бугай», 2ТЭ10М, в Арзамасском депо таких не водилось, а значит и локомотивная бригада была чужой, понятное дело… не Арзамасской. А всем Мальчишам, встреченным на путях – не отсалютуешь…

- Нечет… - сказал тогда Колян, проводив глазами последний вагон.

Тот тоже оказался крытым и глухим, не платформой и даже не лесовозным «козлом», как старались формировать составы на Горьковской ветке. Оба они переглянусь – «глухой нечетный» считался скверной приметой, и было странно, отчего это составители как попало его сляпали.

«Или к дороге дальней, или к беде ранней», - как бабка говорила.

Хорошо, что не папка его тянет, подумал про себя Колян…

Они подхватили велосипеды под рамы и под рули, поволокли их за спиной у уходящего к станции состава. По шоссе со стороны города уже бубнил автобус, перегруженный народом по причине выходного дня и утреннего часа. Они увидели его и заторопились, прыгая с велосипедами через рельсы – если этот автобус окажется «единичкой», то свернет он сейчас с шоссе налево, к дачным участкам, высадит людей около правления… и тогда на тропинке, что ведет к реке, будет уже не протолкнуться, не промчаться на быстрых колесах… придется им спешиться и вести своих коней в поводу, оббивая педалями щиколотки.

Они пересекли пути, вскочили на седла и, спеша, налегли на педали, разгоняясь вдоль бетонного забора — навстречу бегу Красной Кавалерии.

Автобус, как назло, и впрямь оказался дачный, первого маршрута — мигнул «поворотником» налево, потом оборотил туда же свою желтую лупоглазую морду, и принялся осторожно сползать с шоссе на укатанный щебневый проселок. А из бреши в бетонном заборе, прямо из-под ног летящей кафельной конницы, полезли вдруг с разноголосым гоготом встопорщенные гусаки…

Это было настолько неожиданно, что Колян опешил, а Михась, едущий впереди, даже вильнул, едва не налетев колесом на торец одной из шпалин. Гуси тоже опешили… затем разом всполошились, встопорщились еще сильнее и побежали на них, вытянув по-змеиному длинные шеи. Какая-то женщина закричала через бетонный пролом, закудакала… «Куда вы черти такие-раскакие, куда…», и непонятно было — на своих гусей она орет, или же на них с Михасем… чтоб катились прочь, не дразнили птиц почём зря… Михась, да и Колян вместе с ним, уже были готовы огрызнуться — они же не виноваты, гусаки сами выперлись сюда, никого не спросясь, ковыляли бы на свою старицу, как все нормальные гуси…, но ничего не успели сделать, потому что внезапно странно и ломко сжалась земля под велосипедными колесами — аж рули задребезжали, а их ноги как-то одновременно и нелепо потеряли педали… и тотчас земля рванулась куда-то, будто скатерть, что выдергивают на спор из-под тарелок на накрытом столе… Колян сначала услыхал, как колеса катящего впереди велосипеда жалобно зазвенели спицами… потом страшный и тугой, похожий на хлопок гигантского кнута, звук — метнулся на них со стороны отошедшего уже состава… и настиг их, неведомо как оборотившись по пути из звука во что-то другое — сначала в мгновенный суматошных вихрь, а потом в твердый и резкий удар непонятно чем… Коляна будто шваркнули с размаху доской по заднему колесу — он полетел через голову, закувыркался вдоль рельсового полотна, несколько отстраненно отмечая, как быстро и отчетливо мелькают прямо перед его лицом торцы шпал и промежутки между ними — будто нескончаемая шахматная доска… темные шпалы и светлый щебень…

Он упал удачно, чудом ни во что не воткнувшись головой, лишь расплескав собою слежавшийся песок, нагребенный бугром в конце тормозного тупика. Этот твердый вихрь, сбивший его с колес — вдруг скомкал весь остальной мир вокруг него и прошел дальше… дугой выгибая рельсы, переламывая бетонные плиты под осыпающимся панно… единым порывом сорвав и всадников с разрубленных трещинами коней, и ошметки буденовки с вихрастой головы Кабальчиша. Весь «кабанчик» — и растресканный, и целый — сдуло с забора, как сухие листья сдувает с лопаты, и керамическая шрапнель ударила в перепуганных гусей, мгновенно развеяв их ломким пером по ветру… А потом и сам бетонный забор — отшатнулся куда-то назад, споткнулся о насыпь, рухнул навзничь, придавив разновеликими кусками шатко заплясавшую полынь и благим матом заоравшую тетку…

Еще ничего не понимая, Колян обалдело смотрел, как этим ураганом сдирает шиферную кровлю с детского сада, где работала мамка — обнажая, а затем и круша беззащитно прыгающие ребра стропилин… Как одна из стен пятиэтажки, крайней на Ведерникова — тоже отшатывается, будто в испуге, и начинает рассыпаться, обваливаться вниз водопадом красного и серого шлама, стягивая за собой упруго вихляющиеся на трубах секции батарей. Как разом пригибаются до земли деревья вдоль Станционной… и выпрямляются вновь — уже голыми вениками, без листьев и тонких веток…

Прямо над его головой, вращаясь и дико гудя в полете, пронеслась полуторотонная, как утверждал папка, колесная пара на погнутой вагонной оси… похожая на гигантскую гантелю… Колян даже зажмуриться не успел — она мгновенно долетела до частника… упала там, разворотив кирпичный угол дома и, подпрыгивая, понеслась дальше, снося по пути надворные постройки…

Колян закричал… враз захлебнулся, откашлялся невесть откуда взявшемся приторно-теплым пеплом… и снова закричал. Улица Загородная лежала в руинах, ничего там было не разобрать — пёрла в разные стороны удушливая цементная пыль. И поднимался над этим всем, всё более вспучиваясь и набухая, чудовищно высокий и совершенно непредставимый еще минуту назад атомный гриб — будто прямиком из учебника по гражданской обороне, что им с Михасем однажды давали полистать старшеклассники…

Михась… — сразу вспомнил он…

— Михась! — заорал он было, но громко позвать друга не получилось — он опять кашлял, задыхаясь в пыли и дыме… Неба не было над головой, вместо неба нависало что-то низкое, клубящее… и падали без конца оттуда бренчащие твердые обломки.

Колян вскочил на ноги, и тотчас опять присел, заскулив — нестерпимо и резко заломило вдруг в коленях и щиколотках. Земля под его ладонями продолжала конвульсивно содрогаться, словно все никак не могла успокоиться.

Он снова поднялся, на этот раз осторожно… поковылял на отшибленных ногах вдоль полотна в ту сторону, куда уехал Михась… или куда его должно было отшвырнуть.

— Михась… — опять позвал он и запнулся обо что-то… это был велосипед, весь перекрученный вдоль рамы, с торчащими отовсюду безжизненно-изогнутыми спицами… страшный, как растерзанный собаками ёж. Колян увидел вдруг звонок на руле, которым недавно теребонькал Михась — тоже смятый, с выпавшими наружу пружинками… и закричал, заплакал… побежал куда-то.

Это оказалась дорога…

Шоссе…

Бледно-зеленый Москвич стоял, выскочив колесами на обочину, гудел ему клаксоном через пыльные клубы, передняя дверь топорщилась, полуоткрытая… Колян увидел сквозь совсем прозрачное лобовое — там взрослые… и кинулся навстречу, крича о том, что Михась потерялся… потом замер, не добежав. Лобового стекла у Москвича не было, только свисали по кругу резинки уплотнителя… и седой всклокоченный мужчина, почти старик — молча смотрел на него через эту пустоту, рябящую колотым хрусталем по краям. Колени старика и его пиджачная грудь — сплошь были засыпаны этим хрусталем… похожими на хрупкие льдинки, осколками. Лицо его было совершенно белым от пыли, только алыми пятнами проступало там, где эти хрустальные градины воткнулись в щеки…

Руки мужчины запутались в руле — сигнал вопил, не прерываясь…

— Дядя… — без особой надежды позвал его Колян, но мужчина не услышал, промолчал. Колян сделал к нему еще два коротких неодинаковых шага, все ожидая, что мужчина вот-вот очнется и заорет на него, чтобы убирался отсюда, на путался у взрослых под ногами.

Кто-то внезапно схватил его рубашку сзади — закрутил узлом и силком потащил сначала, потом ослабил хватку… обнял за плечи, повел. Колян улучил момент — оглянулся… мужчина сидел в той же позе, только голова его теперь беспомощно свесилась… Тогда он посмотрел наверх и увидел округлое ситцевое плечо над собой. Его вела незнакомая женщина… рослая, выше иных мужиков…, но руки у нее были по-женски мягкие, бережные…

— Не смотри, не смотри… — она ласково придерживала Коляна за макушку, всё норовя прикрыть ему глаза. Москвич остался где-то сзади, клубы пыли и дыма заволокли его, как занавес в театре при смене сцен… Колян освободился от рук женщины и повернулся посмотреть, откуда идет весь этот дым… Частник напротив станции был почти весь кирпичный, но на другой стороне дороги полыхал невесть откуда взявшийся бревенчатый сруб — ревело оранжевое пламя, выворачивая чадящие плевки пакли из-под венцов. Женщина, что вела его — сама была словно марево на фоне огня, страшно трепетала косынка на ее волосах.

— Матушка… матушка… — запричитал вдруг кто-то под самыми их ногами. — Алена, Алена… Прости, Господи, за грехи наши…

Ничего не было видно — только скрюченная рука тянулась навстречу сквозь дым, да свешивались широкие черные рукава.

Колян споткнулся, сбился с шага, переморщился весь от боли в ступнях и от досады — он был пионер и не любил набожных, не понимал их… все эти молитвы, эти крестящие щепоти… они даже разговаривали не как нормальные люди, а нелепо, по‑старокнижному… Чего она молится-то? Цела же вроде… Будь Колян один сейчас — наверное, мимо бы прошел, однако высокая женщина послушно остановилась, оборотясь на голос, и его тоже придержала…

— Ты ли это? Узнала я тебя… не чаяла, а узнала… Сохрани, Матушка! Видела я — из огня ты выпорхнула, птица ты наша легкая… дай и мне руку, за собой выведи, не позволь тут помереть, на дороге…

Жар от горящей избы волнами катил через шоссе. Ресницы потрескивали, скручиваясь от этого жара, и даже асфальт под ногами мягчел… Потом пыхнул, занялся разом деревянный забор между горящим домом и улицей — зеленой пеной пошла закипевшая краска на штакетнике. Они оба нагнулись в накатившем на них дыму… подхватили с земли молящую, потянув ее за что не попадя… кофта ли, юбка… все на ней было черным, как оперение на граче… Та не могла стоять, обвисала на руках… грузная, немыслимо тяжелая… Колян увидел тогда, как странно гнутся ее ноги — в совсем неположенных для этого местах. Он вырвался, убежал в дым… приволок откуда-то широкую доску, почти ничего не соображая… Вдвоем они уложили набожную, перекатив её со спины на бок… потащили, приподняв за один край доски, другой скрежетал по асфальту, греб пухлую пыль, стучал в ней обломками кирпичей … потом мягко затерся об обочину, и тогда они в изнеможении опустили доску за пределами дороги.

— Свята Матушка, заступница наша… оберегиня, дева нерушимая… крылами легкими город наш смирный… — доносилось до них в паузы между треском пламени, и Колян… — они опять шли куда-то и ему постоянно приходилось оглядываться — увидел мельком в слоящемся дыму, как истово крестится та, которую они только что тащили… Губы ее продолжали двигаться, но слов Колян уже не слышал — со станции лупили гудки, от города взвывали сирены, набухал синий прерывистый свет — это многочисленные пожарные расчеты начинали движение…

— Тетя… — беззвучно позвал он, поведя взглядом вдоль белой длинной руки, что вела его, как маленького… дальше сквозь дым. — Тетя, а мы куда?

Она приложила палец к губам, будто это имело хоть какой-то смысл в окружавшем их гвалте и грохоте… потом тем же пальцем указала вперед — там раскачивалось что-то корявое и черное, изгибаясь по ветру рваными железными лоскутами. Под их ногами захрустело — будто по сухарям шли. Колян пригнулся, заглядывая под дым — здесь тоже все было усыпано тем же битым хрусталём, что и около Москвича… Да это же «Единичка», — понял Колян и разом перепугался до икоты — разодранный в клочья автобус стал целиком виден сквозь дым, крыши на нем не было…, а злые короткие языки пламени то и дело высовывались из-под свернутого набок капота… Из-под брюха автобуса текло, плюхая и пенясь в пыли. Едкий запах бензина выщипывал ноздри.

— Стой здесь, — велела ему женщина. — Не ходи, слышишь? И вообще… не смотрел бы…

Колян замотал башкой, в ужасе засеменил следом за ней, даже схватился в панике за ситцевую кофту, чтобы не передумать ненароком, и не остаться на месте, как трусу какому-нибудь… Двери автобуса были смяты и вдавлены внутрь — будто лошадь баян лягнула… так представилось вдруг Коляну. Наверное, это заработало то самое воображение, которое папка велел ему развивать…, но Коляну оказалось совсем не до того сейчас, чтобы удивляться — кто-то мелкий стоял напротив дверей, дошкольник еще, даже не первоклашка, оглядывался на автобус с каким-то совсем детским непониманием…, а еще кто-то, вроде бы взрослый, из самого разорванного автобусного нутра, из вяло колышущейся толпы, в которой явно не все были живыми, из мешанины тряпок, крови и железа — вопил ему, срывая голос: «Васька… беги отсюда… бе-ги…»! Непонятно было даже — мужчина это кричит, или женщина… все звуки на свете сделались теперь визгом — пронзительным, на грани слышимости. Мелкий топтался, никак не улавливая, что же от него хотят — то ли был оглушен, то ли растерялся… Ноги же… ноги босые, — понял вдруг Колян… Вот в чем дело… Он схватил пацана в охапку, поднял — почти невесомого после той грузной молящейся бабы — столбиком потащил его через рассыпанное стекло, через прибитую бетонным крошевом траву. Ступни мальчишки колотили его по бедрам — тот дергался, почти вырывался… Появился вдруг из дыма кто-то еще — взрослый, брезентовый… протянул к мальчишке широкие, лопатами, рукавицы… и Колян ему отдал, зачем-то запомнив напоследок — красные обваренные пятки с остатками носков выше по щиколоткам… Заблажил автомобильный гудок над самым ухом, набухли в дыму плоские кляксы фар, люди вокруг забегали… брезентовые ручьи пожарных рукавов потекли через щебень, разматываясь… Это же станционный расчет, подумал Колян, странно приходя в себя — будто трезвея… Поэтому так быстро приехали… Его толкнули в суете — раз, другой… потом, наконец, рявкнули. Колян отошел подальше в полынь, чтобы не путаться под ногами. За дело взялись взрослые…

Женщина в ситцевой кофте сама нашла его среди этой полыни — неслышно, ни разу ничем не захрустев, подошла сзади и обняла, прижала к себе… утопила лицом в теплое.

— Михась… — зачем-то опять сказал ей Колян, и она ничего не ответила, не стала врать или обнадеживать — молча гладила гудящий его затылок. За спиной с напором лупила вода, отскакивала от автобусного мотора и от колес сажево-черными брызгами и хлопками химической желтой пены… Железо визжало — обшивку «Единички» разбирали баграми, растаскивали в стороны… Через сложенный в несколько слоев брезентовый лоскут, которым накрыли консервно-зазубренный бок автобуса, уже передавали тела… вперемешку — мертвых и раненых…

— Тетя… — сказал Колян, поднял на нее глаза. — А мамка моя? Живая?

— Она же на базаре… — ответила та. — Сам же знаешь. Где базар, и где станция?

— А вы откуда знаете? Что на она базаре…

— Я же говорю — это ты сам знаешь… — непонятно сказала женщина, но Колян больше не находил ничего странным… наоборот — всё теперь стало как нельзя более ясным… что же тут не понять — вот она, тетя эта, стоит рядом с ним, гладя по скрученным от огня волосам, утешает по Михасю и успокаивает по мамке… и в то же время — вот же она, дерёт багром копченое железо «Единички» наравне с мужиками, сует свои мягкие, даже пухловатые с виду руки в перекрученный салон автобуса, принимая на них тела — будто скользкие мешки, роняющие на весу тягучую темную влагу из прорех…

Колян ошарашенно моргнул и посмотрел еще куда-то меж дымных клубов — было видно, как работает она далеко-далеко, еле различимая на фоне каменного хаоса, в который обратилась половина пятиэтажки… той, что на Ведерникова… она и там была сейчас, в этой же своей светлой ситцевой кофте, и косынка на ее голове все так же призрачно трепетала, когда она отшвыривала в сторону очередной кирпичный ком, извлеченный из завала… Охая от боли в отшибленных ступнях, Колян привстал на цыпочки и заглянул через дым совсем уж далеко…, но и там тоже была она — вела кого-то прочь от ободранного фасада детсада, где работала мамка… какого-то мужчину, наверное — воскресного сторожа… привычно подставив округлое свое плечо под высоко закинутую руку.

— Тетя, вы его поищите… — взмолился Колян, не хуже той, со сломанными ногами, что они волокли на доске. — Михася… Может, он просто башкой приложился? Может — присыпало его… Хорошенько поищите…

— Не надо, Коля, — она погладила его в последний раз и отпустила, убрала руки с макушки, посмотрела — будто на взрослого. — Я уже… поискала… Он — девяносто первый…

— А? — не понял Колян, чувствуя, однако, что горло его начинает перехватывать.

— Не надо, — повторила она. — Не кричи, не нужно этого — у многих сегодня горе.

— Да как так-то? — сказал Колян, едва справившись с голосом. — Как же так? Он же — в Афган хотел…

Она развела руками — совсем так же, как папка делал обычно.

— А ты думаешь, что смерть — по прямым рельсам катит? — спросила она. — Нет, у смерти тоже стрелочники есть… Сегодня ты таким стрелочником оказался, так тоже бывает, Коля… Понимаешь? Вот, скажем, если б ты ту доску найти не придумал — я бы тебе ответила сейчас, что девяносто второй твой друг. Сестрицу бы тогда машиной пожарной на шоссе раздавило — не увидели бы ее в дыму. Или девяносто третий… или сотый — если бы пожарные перед ней остановились и не успели бы тогда автобус залить…

— А так он — девяносто первый?

Она кивнула… или же поклонилась ему — вздохнула при этом долго и тяжело.

— Тетя… — спросил тогда Колян. — А вы кто? Вы правда из того горящего дома пришли?

Она без слов показала ему еще куда-то, за спину… ему пришлось выпустить ситец ее кофты из своих накрепко стиснутых пальцев и оглянуться, чтобы посмотреть… Там тоже клубилось, но как-то уже по-другому — не пыльно, но облачно, почти морозно… И Колян увидел вдруг подмороженную октябрем глинистую дорогу и телеги на растоптанной копытами обочине, увидел белую поволоку инея на верхушках кольев, вкопанных зачем-то вдоль этой обочины… Он смотрел, забывая дышать от изумления — те из кольев, что были ближе к нему, оказались обуглены по верхним торцам и оттого карандашно-глянцево заострены, а на дальних… если ошалевшее зрение ему не изменяло… дергались человеческие фигуры, надетые на эти колья будто точилки на карандаш… Ветер лениво веял меж кольев, занятых и свободных… шутя разгонялся вдоль дороги, высеивая к обочинам клочки сена, ржаную кострицу и снежную крупку, развевал кафтаны тех, кто сторожил колья, и бороды тех многих-многих, кто были насажены на самых дальние-предальние колья и уже не двигались…

Колян моргнул… и видение это развеялось, пропало… и женщина эта пропала тоже — когда Колян обернулся к ней, ничего уже не было кроме висящей в воздухе и лежащей ничком пыли. Не было ничего кроме дыма, ничего кроме обрушенных домов, ничего кроме поливальных машин, что гуськом ползли по шоссе, лупя в небо водяными веерами и вызывая грязный искусственный дождь… Ничего кроме гриба над станцией, который уже оторвался от воронки, усеянной по краям останками подвижного состава, и расплылся, разволокся над городом — высоко-высоко и широко, без предела и края… там, куда не добивали напором поливальные машины… и стало понятно, что никакой он не атомный, хоть и разбил в труху чуть ли не половину города…

Никого не было там, куда смотрел Колян… только монахиня, что они оттащили с дороги, из-под колес пожарных машин — по-прежнему истово крестилась на горящий сруб, ерзая по обочине на подмокшем заду…