98-й и 34-я

В комнате пахло сухой травой и озонатором. За окном, в идеально сером небе, бесшумно скользили капсулы доставки. Внутри было тихо, только потрескивал старый проектор, выводя на экран страницы электронной книги, стилизованной под древний свиток.

Ученик сидел за столом, подперев голову рукой. Лысая голова поблескивала в свете экрана, комбинезон стандартного образца сидел на нем так же ровно и безлико, как на всех остальных. Он вздохнул и отодвинул от себя невидимую клавиатуру.

— Старый, — позвал он.

Наставник поднял голову от своего планшета. Он был таким же лысым, в таком же комбинезоне. Только морщины у глаз выдавали возраст и, возможно, наличие мыслей, не одобренных общим чатом.

— Слушаю, 98-й.

— Старый, скажи честно, мне обязательно это читать? — Ученик ткнул пальцем в экран, где мерцал титульный лист: «Война и мир. Л.Н. Толстой. Реконструкция смыслов для образовательных целей».

— Обязательно, — кивнул Наставник. — Входит в программу «История эмоций. Блок 4».

— Я понимаю, что это классика, — Ученик поморщился, как от кислого. — Но зачем? Чтобы снова пытаться понять, зачем они убивали себе подобных? Мы же давно это прошли. Конфликты ресурсов, ошибки идентичности, устаревшие модели управления. Это же скучно. Это как учить таблицу умножения, которой никто не пользуется.

Наставник улыбнулся краешком губ.

— Дело не в убийствах, 98-й. Дело в том, что они чувствовали, когда убивали. И когда мирились. Ты дошел до описания Наташи?

Ученик скосил глаза на экран.

— Наташа... Ростова? — прочитал он по слогам. — Странное имя. Это что? Название локации? Модель оружия?

— Это женщина, — спокойно сказал Наставник.

Ученик уставился на него. Помолчал. Потом его лицо медленно вытянулось в попытке изобразить удивление (он тренировал это дома перед зеркалом, но пока получалось плохо).

— Женщина? — переспросил он. — А что это?

— А кто это, — машинально поправил его Наставник. — Женщина. Это как 34-я.

— Как наша 34-я? — Ученик округлил глаза. — Которая в соседнем блоке живет? Которая тоже в комбинезоне и лысая?

Наставник вздохнул и отложил планшет. Он смотрел на Ученика с тем же выражением, с каким смотрел бы на слепого, который спрашивает, зачем нужны краски.

— Слушай меня, 98-й. Сейчас для тебя все люди — просто люди. Вы все лысые, в одинаковой одежде, с одинаковыми голосами, исправленные генетически под средний стандарт. Ты не видишь разницы. Но пройдет еще несколько лет, и ты увидишь.

— Когда? — не понял Ученик.

— Когда придет Возраст Спаривания, — терпеливо объяснил Наставник. — Твое тело начнет вырабатывать другие гормоны. И ты вдруг заметишь, что 34-я пахнет иначе, чем 12-й. Что у нее... — он запнулся, подбирая слова, — что линии ее комбинезона имеют для тебя значение. Ты захочешь смотреть на нее, хотя она делает то же самое, что и все. Ты захочешь к ней прикасаться. И тогда ты поймешь, что такое Наташа.

Ученик слушал, открыв рот. Потом до него дошло.

— Так это... пережиток? — спросил он осторожно. — Мы же сейчас не размножаемся так. Все в инкубаторах, генетический отбор, оптимизация. Зачем мне эти... запахи?

— Затем, что ты человек, — отрезал Наставник. — Инкубаторы — это технология. А тело у тебя человеческое. И мозг у тебя человеческий, хотя ты пытаешься его угробить мемами из персонального помощника.

— Кстати, о помощнике, — оживился Ученик. — Я могу не мучиться? Я спрошу у ЧатГПТ, о чем эта книга, он мне сгенерирует краткий пересказ и выводы для экзамена.

Наставник медленно закрыл глаза. Потом открыл.

— Ты знаешь, что ЧатГПТ скажет тебе про «Войну и мир»?

— Ну... — Ученик задумался. — Наверное, проанализирует паттерны поведения, выделит ключевые конфликты, даст рекомендации по оптимизации...

— Он скажет тебе то, что разрешено, — перебил Наставник. — Он скажет: «Из поведения Пьера Безухова можно скопировать речевую маску для создания доверительных отношений. Андрей Болконский демонстрирует устаревший тип лидерства, не рекомендован к повторению. Наташа Ростова — пример репродуктивного поведения, неактуального в текущих условиях». Он разжует тебе книгу и выплюнет безопасную кашу, от которой у твоего мозга не будет ни одной лишней мысли.

— А лишние мысли — это плохо? — спросил Ученик.

— Это опасно, — поправил Наставник. — Для государства. Для человечества. Потому что если ты начнешь думать, зачем эти люди убивали друг друга, ты можешь понять, что они были живыми. А если ты поймешь, что они были живыми, ты захочешь тоже быть живым. А живого человека сложнее контролировать, чем того, кто читает краткие пересказы и сверяет свои чувства с ЧатГПТ.

Он встал, подошел к окну, посмотрел на серое небо и скользящие капсулы.

— Читай, 98-й. Читай сам. А потом подойди к 34-й и попробуй сказать ей что-то, чего нет в списке разрешенных фраз. Если сможешь. Если ЧатГПТ не успеет подсказать тебе правильный ответ.

Ученик снова уставился в экран. На экране Наташа Ростова, которую он представлял почему-то в виде 34-й, но с волосами (как он понял, это такие длинные отростки на голове, которые раньше росли у всех), смотрела на него сквозь века и молчала.

— Старый, — тихо спросил он. — А если я ей скажу что-то свое, и ей не понравится?

Наставник обернулся.

— Значит, будешь искать дальше. Это и называется — быть человеком. А не 98-м.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим жужжанием озонатора. Ученик читал. Наставник смотрел в окно. Где-то в сети ЧатГПТ уже сгенерировал для 34-й ответ на любой вопрос 98-го, но ни один алгоритм не мог предсказать, что он спросит на самом деле.

Если вообще спросит.