A Christmas Tale. Рождественская сказка

One snowy, blustery winter evening, I found myself in a heart-to-heart with my son. Feeling a pang of loneliness, I had come to visit my now grown and married boy. The room was cozy, warmed by a crackling stove that eased the mind and invited a soulful conversation. Outside the window, snowflakes whirled in a frenzied, secret dance, while a bitter northern wind howled relentlessly.

My son and I have always been close. That evening, he got carried away in conversation and began to tell me a true story from his life with great enthusiasm, and I listened intently.

It happened not too long ago. He was lying on the sofa in front of the TV, eyes open. An intriguing detective film was playing. Then came a long string of commercials, and as sometimes happens in that twilight between wakefulness and sleep, he saw a scene from his past life. He felt as if he were a teenager again, about twelve years old, lying on the sofa in his father’s house in a tiny, forgotten village somewhere in the Vologda region, nestled right on the bank of a river.

The room was achingly familiar, with its simple, worn-out furniture. The sofa the boy was lying on was a relic from the 1970s. On the side table stood a television—a color one, but true to old tradition, it was covered with a beautiful cloth to protect the screen. On the wall hung an ancient cuckoo clock; the little bird would faithfully emerge and call every hour. Heavy cast-iron weights slowly descended on chains beneath the clock—that was how the mechanism worked. You didn't wind it; you just pulled the chains to lift the weights. That was it.

The small windows were always draped with bright, cheerful curtains—a display meant to make the neighbors envy the family's prosperity and wellbeing. A funny-looking chandelier hung from the ceiling (funny because you don’t see that kind anymore). In the middle of the room stood a large dining table, surrounded by many chairs—it was fashionable then to host neighbors often. And in the corner of this rather spacious room, behind a chintz screen, was a spare bed: a real iron one with knobs, called a "pancernaya" for its metal mesh base, upon which a cotton-stuffed mattress was laid for softer sleep.

The village! In a word, it was the village, but that’s how most of Russia's hinterland lived back then. They don't live like that anymore; now, they’re just seeing out their days there.

Out in the shed behind the house, the cow Dawn lowed; in the coop by the barn, chickens clucked under the watchful eye of the rooster, Petka. (Why not Pyotr? He hadn't earned that dignity yet.) A sweet young cat named Gypsy dutifully caught mice in the outbuildings. And they kept a large vegetable garden then, big enough to feed both the family and the livestock. After all, you never knew when an opportunity might arise to take on a piglet for fattening.

The door stood open to the next room—the living room, or, as they jokingly called it, the "grand hall." And there, wonders unfolded; there, a feast was in full swing. Around the table sat relatives, all cheerful, all still alive.

Presiding proudly at the head of the table was Grandma Masha—Maria, Maria Nikolaevna—a true peasant woman in the seventh generation. She was a tall, stately Russian beauty with dreamy, hazel-colored eyes and a dark-blonde braid coiled like a crown upon her head. Maria was an immensely popular name in the early twentieth century, not just in rural Russia but across the world, and a beautiful one in its very sound.

Beside Maria at the table sat her husband and my father's father—Grandpa Misha, Mikhail Iosifovich. With a thick, long beard and cunning blue eyes, he was a true bulbash (a Belarusian countryman). Grandpa Misha was Belarusian by birth; fate had flung him as a boy to the Vologda region during the Great Patriotic War of 1941–1945, flung him there and left him. The lad came of age in a foreign land, trained as a tractor-mechanic, and went to work on the collective farm, where he toiled for many years—plowing the land, sowing the fields, reaping decent harvests. It somehow happened naturally: he married Mashenka, a leading milkmaid, the local beauty and a clever woman, and that wandering young man settled there for good.

Their farm was located near the village, quite close to the house. Why not? It was convenient for getting to work! And they brought forth, raised, and set on their way four children—girls—and one boy. And then came the grandchildren, one after another. That was a long time ago, a whole lifetime ago.

Next to Grandma Masha and Grandpa Misha sat others—Grandma Rita and Grandpa Vitya—also smiling and clinking their little glasses. Grandma Rita— Margarita Nikolaevna— granddaughter of a priest from the Yaroslavl province, was petite and immensely hardworking; by training, she was an accountant, capable of moving mountains if needed. A kinder soul than Grandma Rita did not exist. Rita-Margarita's mother worked as an ordinary schoolteacher, and her father perished in the years of the Great Patriotic War of 1941–1945, right at its beginning in 1941.

Grandpa Vitya—Viktor Mikhailovich—was the son of a Russian hereditary peasant and a dark-eyed Roman girl, Lizonka (Elizaveta Petrovna). They met by chance and never parted again… until the Great Patriotic War separated them forever. Oh, how I would have loved my grandfathers, if not for that war!

Elizaveta was a short, sturdy, quick woman—pity she had little schooling. She worked her whole life at the local state farm. Even during the war years she labored on the farm, helped by her growing son, Viktor. Her husband, Mikhail, never returned from the war; he perished in distant 1943 and was buried so far away that visiting his grave was impossible. So Lizaveta raised her two children alone, scraping by in the village.

Viktor had a green thumb—everything in his garden grew and bore fruit—and the livestock obeyed him unquestioningly, as if enchanted. And at his shift at the local factory, where he worked as a mechanic, there was always order in his affairs.

And there, too, was Dad Kolya, dear Kolya,Nikolai, forever young and handsome, who left this life at forty-one from a serious illness. He was also a tractor-mechanic and worked for many years on his home collective farm.

The whole cheerful company clinked their little vodka glasses merrily, snacking on pickled cucumbers and sauerkraut, while for the hot course they were usually served stewed potatoes with pork. They seemed to be talking softly among themselves. Celebrating something unclear, they all looked at the young man, smiled, and waved their hands as if beckoning him.

My son blinked—unintentionally—and it all vanished, disappeared, as if it had never been. Only a light sadness remained. Years have passed; the sharp pain of loss has softened and dulled, but how we miss them all. Both my son and I—we miss our departed family so much. May their memory be a blessing.

Рождественская сказка.

Однажды снежным вьюжным зимним вечером мы с сыном разговаривали. Я соскучилась и пришла в гости к уже взрослому женатому сыну. Жарко натопленная печка расслабляла и располагала к душевной беседе. А за окном метались в бешеном, им одним понятном танце снежинки, и завывал злющий холодный северный ветер. У меня с сыном сложились довольно близкие отношения. Он нечаянно разговорился, очень увлечённо рассказывая невыдуманную историю из жизни, а я внимательно слушала.

Случилось это не так давно. Сын прилёг на диван у телевизора, глаза были открыты. По телевизору демонстрировался увлекательный детективный фильм. Замельтешила долгая реклама, и как это иногда бывает, где-то на грани яви и дрёмы, парень увидел картинку из прошлой жизни. Показалось ему, будто он снова подросток, и ему ещё лет двенадцать, и лежит он на диване в отцовском родном доме в затерявшейся где-то на Вологодской земле маленькой деревеньке, что расположилась на самом берегу речки. До боли знакомая комната с нехитрой старенькой мебелью. Диван, на котором лежал паренёк, был произведён ещё в семидесятые годы прошлого столетия. На тумбочке стоял телевизор, но правда уже цветной его по старой традиции накрывали красивой салфеткой, чтобы меньше портился экран. На стене висели с незапамятных времён часы с кукушкой, кукушка исправно вылезала из домика и куковала каждый час. Внизу от часов по цепям медленно опускались тяжёлые литые металлические гири так работал часовой механизм. Их даже не заводили, просто поднимали, дёргая за цепи, гири и всё. Маленькие окошечки всегда были занавешены яркими красивыми шторами это чтобы соседи завидовали их семейному достатку и благополучию. Под потолком висела смешная люстра. Почему смешная? Таких уже давно не делают. Посреди комнаты стоял стол, тогда так модно было, большой обеденный стол с кучей стульев. Ну любили тогда по-соседски люди друг к другу в гости приходить! А в углу этой довольно большой комнаты за ситцевой ширмочкой была спрятана запасная кровать, настоящая железная с набалдашниками, её ещё называли панцирной за сетку металлическую, на которую укладывали тюфяк из ватина, чтобы спать мягче было. Деревня! Одним словом, деревня, но так жило большинство населения нашей Российской глубинки. Теперь уже так не живут, теперь там только доживают. В хлеву за домом мычала корова Зорька, в загончике у сарая кудахтали курочки, где за ними присматривал петух Петька. А что? До Петра он не дорос. Миленькая ещё молоденькая кошка Цыганка исправно ловила в сарайках мышей. И огород тогда садили большой, чтоб на всех овощей хватало и на людей, и на скотинку. А вдруг если какая оказия случится, и надумают взять поросёнка на откорм?

Дверь открыта в соседнюю комнату, или гостиную, или как её в шутку прозвали,

«большим залом». А там чудеса, а там застолье. За столом сидели родичи, все весёлые, все ещё живые. Во главе стола горделиво восседала баба Маша, Мария, Мария Николаевна истинная крестьянка в седьмом поколении. Она высокая, статная русская красавица с орехового цвета томными глазами и тёмно-русой косой, уложенной в виде короны на голове. Мария популярнейшее в начале двадцатого века имя и не только на сельской Руси, но и во всём мире и очень красивое по звучанию. Рядом с Марией за столом сидел её муж и отец папы, дед Миша, Михаил Иосифович. Борода густая, длинная, хитрые голубые глазки настоящий бульбашик. Дед Миша был урождённым белорусом, закинула его судьба ещё мальцом в годы Великой отечественной войны 1941-1945 годов на Вологодчину, закинула да и забыла там. Пацан возмужал на чужбине, выучился на механизатора, пошёл работать в колхоз, где много лет трудился, пахал землю, засевал поля, собирал приличные урожаи. Как-то само собой получилось, женился на Машеньке передовой доярке, местной красавице и умнице, и осел тут залётный паренёк навсегда.

Ферма у них рядом с деревней располагалась и совсем недалеко от дома. А что? На работу ходить удобно! И народили они и вырастили и в люди вывели четверых деток девочек и одного мальчика. А потом и внуки пошли один за другим. давно это было,целую жизнь назад.

А рядом с бабой Машей и дедом Мишей сидели другие баба Рита и дед Витя, тоже улыбались, чокались рюмочками. Бабушка Рита, Маргарита Николаевна, внучка священника с Ярославской губернии, миниатюрная и очень трудолюбивая, по образованию была бухгалтером, могла горы свернуть при необходимости. Добрее бабы Риты не существовало человека. Мать Риты-Маргариты работала обычным школьным учителем, а отец Риточки погиб в годы Великой отечественной войны 1941-1945 лет в самом её начале в 1941 году.

Дед Витя, Виктор Михайлович сын русского потомственного крестьянина и черноглазой цыганочки Лизоньки, Елизаветы Петровны, которые встретились случайно и больше уже не расставались пока Великая отечественная война не разлучила их навсегда. О, как бы я любила своих дедушек, если бы не та война! А Елизавета была невысокая коренастенькая шустрая девушка, жаль малограмотная. Всю свою жизнь она отработала в местном совхозе. Даже в годы войны трудилась на ферме, ей помогал подросший сын Виктор. Мужеё Михаил так и не вернулся с войны, погиб в далёком 1943 году и похоронен так далеко, что и на могилу было не съездить. Так Лизавета в одиночестве и поднимала двоих детей, в деревне прокормились. У Виктора в огороде всегда всё росло и плодоносило, а скотина слушалась его беспрекословно, словно зачарованная. Да и на работе в смене поселкового заводика, где он слесарил, всегда был порядок в делах. А вот и папа Коля, Коля-Коля, Николай вечно молодой и красивый, ушедший из жизни от тяжёлой болезни в сорок один год. Он тоже был механизатором и много лет трудился в родном колхозе.

Вся весёлая компания задорно чокалась рюмочками с водочкой, закусывала солёными огурчиками, квашеной капустой, а на горячее им обычно подавали тушёную картошечку со свининкой, и они словно переговаривались негромко между собой. Празднующие непонятно что, смотрели все на паренька, улыбались, махали руками, будто зазывали.

Сын моргнул нечаянно, и всё исчезло, пропало, словно и не бывало никогда. Осталась только лёгкая печаль. Прошли годы, боль утраты утихла, притупилась, но как их всех не хватает. И сын и я, мы так скучаем по ушедшим из жизни родным. Светлая им всем память.