А что, если

Утро 14 февраля. Класс выглядит так, словно здесь вырвало розовых единорогов. Повсюду сердечки, мишура, какая‑то дурацкая гирлянда с надписью «Love». Наша класснуха, мадам «Давайте‑все‑будем‑добрыми», сияет, как будто только что изобрела мир:

— Ребята, сегодня особенный день! Каждый может подарить валентинку тому, кто ему дорог. Это так мило, правда?

Большая часть класса дружно закатывает глаза, но есть и те, кто уже раздает открытки. А я сижу и пялюсь на красный конверт перед собой.

Он лежит, как обвинение. Блестящий, с этой идиотской надписью «Ты мне нравишься», которую я ночью выводил, как маньяк. Мама нашла бумагу в шкафу, сказала: «Попробуй. Хуже‑то не будет». Ага, как же.

Внутри крутится единственное: «А что, если… всё‑таки решиться?»

Ладони потеют. Пальцы сжимают край конверта. Я представляю, как встаю, иду к её парте, протягиваю эту дурацкую валентинку.

— Ого! — Миха наклоняется, прищуривается. — Илюха, ты что, всерьёз это тащишь? Валентинка?! Да ты гонишь.

Я пытаюсь прикрыть конверт рукой, но поздно — Артём уже ухмыляется во весь рот:

— Серьёзно, Илюх? Бро, ты в порядке? Ты как из мульта про фей сбежал.

— Может, ты ещё и стихи почитаешь? — подхватывает Миха, кривляясь. — «О, прекрасная дева, свет очей моих…» Ну или как там у них в этих ваших романтических фильмах?

Они оба ржут, но больше никто особо не оборачивается. Только пара человек с соседней парты косятся с любопытством.

— Да ну вас, — бурчу я, чувствуя, как горят уши.

— Слушай, Илюх, — Тёма делает вид, что серьёзно обеспокоен, — ты хоть понимаешь, что это уже не модно? Лет пять как не модно. Ты как динозавр, который решил станцевать тверк.

— А может, ты ещё и серенаду устроишь под её окном? — добавляет Миха, изображая гитару. — «Лю‑ю‑юби меня, люби…» Ну ты понял.

Они снова заливаются смехом. Я сжимаю конверт так, что пальцы белеют.

И тут поворачивается она. Лена. Просто так потянулась за учебником, обернулась, встретилась со мной взглядом. И улыбнулась. Не насмешливо, не свысока, а по‑настоящему.

В этот момент всё меняется. Я поднимаюсь, беру конверт, иду к её парте. Сердце колотится так, что, кажется, сейчас выломает мне рёбра.

— Э‑э… ну это… — голос срывается, я нервно перекладываю конверт из руки в руку. — В общем… это тебе.

Протягиваю дрожащими пальцами открытку. Смотрю куда‑то в район её плеча — прямо в глаза никак не получается.

Она берёт конверт, слегка краснеет, поправляет прядь светлых волос, упавшую на лицо. Молчит пару секунд, потом тихо произносит:

— Это… мне? Правда?

Её пальцы слегка дрожат, когда она разглядывает блёстки на конверте. Поднимает глаза — в них растерянность, но и что‑то тёплое, незнакомое.

— Как мило, Илюша! Настоящий джентльмен!— прозвучал голос мадам «Давайте‑все‑будем‑добрыми», от чего я вжался в парту, мечтая провалиться сквозь землю.

Лена на мгновение отвела взгляд, но тут же снова улыбнулась мне.

— Д‑да… — выдавливаю я, всё ещё не решаясь посмотреть прямо на Лену. — Если хочешь, конечно.

— Спасибо, — шепчет она, ещё сильнее краснея. — Я… я даже не знаю, что сказать. Это очень мило.

Пауза. Мы оба молчим, глядя куда‑то в сторону. Потом она, собравшись с духом, выдыхает:

— Давай… пообщаемся после уроков?

Я киваю. Слова не идут. Внутри — ураган, но это уже не страх. Это что‑то другое. Что‑то невероятное.

А за спиной Миха всё ещё не унимается:

— Ну ты даёшь, Илюх… Может, еще и свадьбу сыграете?

Но мне уже абсолютно не важно.

Так началась наша дружба.

Именно дружба. Я упорно держал эту грань, боясь сделать шаг дальше.

***

После той истории с валентинкой всё незаметно перетекло в привычку. Сначала она сама подошла: «Слушай, с алгеброй полный провал. Поможешь разобраться?» Я кивнул, стараясь не выдать, как внутри всё сжалось от её близости. Потом уже я находил поводы: «У тебя конспекты по истории остались? Я пропустил тему…» Так и повелось.

Вскоре я пересел к ней за парту. Формально «чтобы удобнее было разбирать задачи». На деле же просто хотелось быть рядом. Наблюдать, как она, задумавшись, кусает кончик ручки, откидывает прядь волос, как морщит нос, когда что‑то не получается.

Со временем мы стали встречаться не только из‑за уроков. После занятий задерживались вдвоём. Сначала просто в школе. Потом перешли на прогулки.

Гуляли по парку, болтали о пустяках. Она делилась смешными историями: как в детстве пыталась научить кота играть на пианино или как ненавидит брокколи, но мама всё равно готовит. Я рассказывал, как в лагере заблудился в трёх соснах или что тайком пишу тексты для песен, но никому их не показываю.

Иногда заходили в маленькое кафе неподалёку. Она брала какао с зефирками, я — чай. Сидели у окна, смотрели на прохожих и придумывали им истории. В такие моменты всё казалось простым и естественным. Мы смеялись над одним и тем же, понимали друг друга без длинных объяснений.

Друзья поначалу не унимались. Миха, увидев нас вместе, тут же начинал кривляться: «О, пара гениев снова в сборе! Но постепенно их подколки становились реже. Наверное поняли, что это не мимолетный интерес.

А я всё тянул. Смотрел на неё, ловил её взгляды, и каждый раз, когда слова «ты мне нравишься» подступали к горлу, язык словно немел.

Так продолжалось до выпускного.

***

Выпускной гремел. Музыка на пределе, огни рвали темноту, толпа двигалась в странном ритме. Я стоял у стены с пластиковым стаканчиком «лимонада» — смеси газировки и водки, добытой с изрядной долей авантюризма.

Ещё днем Миха с Тёмой вызвались «решить вопрос с настроением». Вернулись сияющие, с тремя бутылками:

— Прикинь, зашли в ларёк, а там мужик сразу понял, в чём дело, — возбуждённо рассказывал Миха. — Я ему: «Дядь, нам для папы…» А он рассмеялся: «Да знаю я, какой у вас папа сегодня! Выпускной, верно?»

— Мы аж растерялись, — подхватил Тёма. — А он продолжает: «Я сам таким был. Ладно, держите. Только смотрите — без перебора!»

— Ну мы ему: «Спасибо, дядь!» — улыбался Миха.

— Охрененный мужик! — кивнул Тёма.

Мы перелили всё в полторашки, разбавили газировкой и запустили в народ. Система простая: подмигнул — получил стаканчик.

Класснуха сегодня явно решила стать «своей в доску». Она то и дело подходила к столикам, смеялась громче всех, хлопала ребят по плечу:

— Ну что, празднуем по‑взрослому? Только без крайностей… Хотя, — она театрально оглянулась по сторонам, — если что, я ничего не видела.

А потом устроила импровизированный танцевальный баттл с парой выпускниц. Вокруг тут же образовалась толпа зрителей.

— Видели, как я могу? А вы всё «старая школа, старая школа»… — Её глаза блестели. Наверное тоже успела пригубить нашего «лимонада».

Я время от времени поглядывал в сторону группы девчонок у центрального стола. Она была там с самого начала — в простом светло‑голубом платье, выделявшемся на фоне блестящих амфибий. Смеялась и что‑то оживлённо рассказывала подругам. Поймал её взгляд — она на секунду замерла, потом улыбнулась и, извинившись перед подругами, направилась ко мне.

— Ты сегодня какой‑то тихий, — сказала, слегка покачиваясь. Пахло духами и чуть‑чуть алкоголем.

— Да просто… шумно, — пробормотал я, глядя в сторону.

Музыка сменилась на медленную. Она махнула рукой:

— Пойдём, подышим?

Мы вышли в школьный двор. Тишина ночи обрушилась, как холодный душ. Вдали мерцали огни города — далёкие, равнодушные, но почему‑то сейчас казавшиеся почти родными.

Она остановилась у скамейки, повернулась ко мне. В темноте её глаза казались темнее, а улыбка — мягче. Смотрел на неё, и внутри всё сжималось. Понимал, что если рискну, всё изменится. А если она ответит «нет»? Тогда что останется? Ни дружбы, ни этих вечерних прогулок вдвоем. Но алкоголь придал смелости.

Не говоря ни слова, я шагнул ближе. Она не отстранилась — только чуть приподняла подбородок, словно ждала. Я наклонился, закрыл глаза и… поцеловал.

Неловко, неумело. Губы дрогнули, чуть не промахнулся, но тут же исправился. Почувствовал, как она на мгновение замерла, а потом расслабилась, ответила на поцелуй. Её ладони легли на мои плечи — лёгкие, тёплые.

И вдруг она слегка пошатнулась, нечаянно наступив мне на ногу. Я тихо рассмеялся, не разрывая поцелуя. Она отстранилась на миг, смущённо поправила прядь волос, слегка покраснев:

— Ой, прости…

Я лишь улыбнулся и снова притянул её к себе. На этот раз поцелуй получился увереннее, естественнее.

Когда я отстранился, сердце колотилось так, что, казалось, его слышат все вокруг. Она улыбнулась. Не насмешливо, не свысока, а по‑настоящему. С тем самым тёплым светом в глазах, который я так боялся не разглядеть.

— Ну вот, — тихо сказала, — а я уж думала, ты никогда не решишься.

Я рассмеялся. Нервно, облегчённо. Она тоже засмеялась, и этот смех слился с ночной тишиной, с далёкими огнями, с запахом её духов. Всё вдруг стало простым, понятным, правильным.

Тогда я понял, мы больше не двое, кто боится сделать шаг. Мы — уже вместе.

***

Начались летние каникулы и всё вдруг обрело новый смысл. Мы больше не прятались за неловкими разговорами и случайными встречами. Теперь мы были парой. Гуляли, целовались, смеялись, держались за руки. Боялись потерять друг друга в этой внезапно ставшей такой яркой жизни.

В один из таких дней мы бродили по городу без цели. Просто наслаждались летом и друг другом. Небо было ясным, но к середине дня на горизонте появились тяжёлые тучи. Не придавали этому значения, пока первые крупные капли не обрушились на асфальт.

— Бежим! — она схватила меня за руку, и мы рванули к её дому.

Дождь застал нас в пути. Мы бежали по зеркальным лужам, смеялись, Потому что это было весело, потому что вместе.

Её квартира встретила тишиной и тёплым полумраком, родители уехали на выходные. Мы — мокрые, смеёмся, не можем отдышаться. В воздухе смешались запахи дождя, мокрых волос и ее духов. Но я не замечал холода — только ее глаза, полные восторга. Не мог оторвать взгляд.

Она первая перестала смеяться. Взгляд стал серьёзнее, мягче. Медленно подошла к зеркалу, начала вытирать лицо рукой. Я приблизился сзади, не решаясь дотронуться. Она поймала мой взгляд в отражении.

— Поможешь? — тихо спросила, протягивая мокрый край футболки.

Я осторожно стянул с неё одежду, стараясь не торопиться, не напугать. Она повернулась ко мне, провела рукой по мокрой рубашке.

— И тебя надо высушить…

Каждый наш жест был наполнен особым смыслом. Мы снимали друг с друга мокрые вещи бережно, открывая что‑то новое, неизведанное. В каждом прикосновении — осторожность и трепет, в каждом взгляде — доверие.

Она взяла меня за руку и повела в комнату. Там, в полумраке, всё изменилось. Не было суеты. Только бесконечная нежность и желание быть рядом, чувствовать друг друга.

Я целовал её, касался кончиками пальцев шеи, плеч. Она отвечала. Сначала робко, потом смелее, прижимаясь ближе. Её дыхание участилось.

— Ты… уверена? — прошептал я, касаясь губами её виска.

— Если бы ты знал, как давно я об этом думала, она замерла на мгновение, глядя мне в глаза.

И расслабилась, доверилась. Мы просто были рядом. Чувствовали тепло друг друга, растворялись в моменте. Время остановилось, оставив только биение сердец, тихие вздохи, шёпот, который не нуждался в словах.

Когда всё закончилось, мы лежали, обнявшись, под пледом. Я гладил её, смотрел на игру света на стене и думал: «так должно быть всегда».

Дождь за окном не утихал, но теперь он звучал иначе — не как шум, а как мелодия.

***

Лето заканчивалось. Дни становились короче. В воздухе ощущалась прохлада, и не только погодная. Она выбрала институт в другом городе. Далеко, но не настолько, чтобы это казалось невозможным.

Она говорила о переезде — институт, общежитие, билеты. Я шутил: «Без меня не выживешь», но внутри все сжималось.

Однажды вечером, когда мы сидели на нашей скамейке в парке и она снова рассказывала, как представляет свою новую жизнь, я дождался паузы и сказал:

— Я поеду с тобой.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением, но в глазах уже загорался тёплый, знакомый свет.

— Я тоже подал документы в тот институт. И меня приняли.

Она замерла, потом резко повернулась ко мне:

— Ты… серьёзно?

Я кивнул, стараясь сохранить невозмутимость, хотя сердце уже колотилось где‑то в горле.

— Ну да. Зачем тебе одной разбираться со всем этим? Вместе ведь проще.

Её лицо на мгновение застыло, а потом озарилось такой улыбкой, что у меня внутри всё перевернулось.

— Тогда давай делать это вместе, — прошептала она, беря меня за руку.

И это стало началом нашей совместной жизни.

***

Мы решили не бегать по общежитиям, а снять жилье. Совместное.

Наша первая квартира была маленькой, но уютной. Три шага от кухни до комнаты и окно на тихий двор. Утро начиналось с будильника. Потом кофе, она с молоком, я чёрный. Ключи, сумки, бег к остановке. Опоздали? Неважно. Зато вместе.

После пар возвращение домой. Разбираем покупки, готовим ужин, обсуждаем день. На кухне привычный лёгкий хаос: то сахарница открыта, то ложки «теряются», то чайник забыт на плите.

— Ты опять оставил ключи в замке!

— А ты не помнишь, где ложки?

Смеёмся. Это стало нашим ритуалом.

По вечерам садимся на подоконник с чаем. Она в любимом халате (он вечно висел на спинке стула). Я с чашкой, той самой, с надколотым краем, которую привез еще из дома. Говорим о планах: куда поедем в выходные, какую работу найдём, где будем праздновать следующий Новый год.

Так прошёл первый семестр. Потом — зима. Мы встретили Новый год в нашей квартире: гирлянда на окне, мандарины, шампанское, смех до утра. Она прижалась ко мне, глядя на фейерверки за окном:

— Кажется, мы всё делаем правильно.

Весна принесла не только теплые дни, но и долгие прогулки после пар. Мы бродили по городу, заходили в маленькие кафе, мечтали о будущем.

Лето провели в городе. Переехали в квартиру с балконом — пили там чай по вечерам. Она выращивала зеленью на подоконнике, я осваивал борщ по рецепту ее мамы. Выходные заполняли парком, велосипедами и мороженым под старой липой.

С осенью пришла учёба и новые традиции: по субботам — кофейня, по воскресеньям — кино с попкорном. Бывали усталость и ссоры, но мы неизменно возвращались к своему. К кофе, бытовым спорам и посиделкам на подоконнике.

Год. Два. Три.

Быт не стал рутиной. В этих маленьких ритуалах было что-то особенное. То, от чего сердце замирало и рождалась тихая уверенность, что это навсегда.

***

Время пролетело незаметно. Мы закончили институт, нашли работу — и вдруг оказалось, что всё стало по‑взрослому. Утренний кофе уже не часть студенческого быта, а короткий перерыв между совещаниями и дедлайнами. Вечера на подоконнике теперь случались реже, но ценились куда сильнее.

И в один из таких вечеров, когда она, уставшая, но счастливая, рассказывала о первом успешном проекте на новой работе, я понял: пора. Пора что‑то менять и в наших отношениях.

Выбрал день, когда у неё не было важных встреч. Приготовил ужин, зажёг свечи, которые она хранила «на особый случай». Она вошла в квартиру и замерла в коридоре, глядя на стол.

— Что за праздник? — улыбнулась она, снимая пальто.

— Праздник… — я сделал шаг навстречу, чувствуя, как сердце бешено колотится. — Праздник того, что ты есть. И того, что я не представляю жизни без тебя.

Она нахмурилась, не понимая. А потом её взгляд упал на коробочку в моей руке.

— Я знаю, мы всегда смеялись над «романтикой», — заговорил я, стараясь унять дрожь в голосе. — Над моей валентинкой, над клятвами под луной. Но сейчас я серьёзно. Хочу всю жизнь просыпаться с тобой, хочу делить не только утренний кофе, но и всё остальное. Радости, проблемы, мечты. Хочу, чтобы ты стала моей женой.

Она молчала. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. Той самой улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание.

— Да, — наконец прошептала она, протягивая руку. — Да, конечно, да…

Я надел кольцо на её палец. Простое, без вычурности, как и всё, что было между нами. Она прижала ладонь к моей щеке, и напряжение растворилось в её тепле.

***

Вскоре мы сыграли свадьбу. Не стали устраивать пышный праздник. Только свои, родные, близкие. Небольшой ресторан, смех, тосты, истории из прошлого.

— А помните, как они на первом курсе спорили, кто будет мыть посуду? — кто‑то из друзей поднял бокал, и все засмеялись.

Мы переглянулись. Да, помним. И это тоже было частью нас.

После торжества она, уже с новым кольцом на пальце, стояла у окна и смотрела на город.

— Знаешь, — сказала она, оборачиваясь, — я рада, что мы не стали тратить всё на банкет. Лучше подкопить на жильё, правда?

Я подошёл, обнял её за плечи.

— Конечно. Мы же команда.

Она прижалась ко мне, и в этот момент я понял: теперь мы начинали новый этап. Вместе, всерьёз и надолго.

Со временем мы накопили немного денег. Не без помощи родителей, и ипотеки, но всё же. И вот однажды мы стояли на пороге нашей первой собственной квартиры. Небольшой, да, но своей. Каждый угол, каждая царапина на полу, даже слегка скрипучая дверь — всё это теперь принадлежало нам.

Первые месяцы в новом доме прошли в вихре обустраивания. Выбирали шторы, спорили, где поставить диван, смеялись над тем, как долго не могли собрать книжную полку. По выходным варили кофе в новой кофеварке, завтракали у окна и строили планы.

Быт обрёл новый ритм. Теперь это были не студенческие вечера с чаем на подоконнике, а взрослые будни с ипотекой, счетами за ЖКХ и радостями вроде «наконец‑то купили ту самую люстру». Мы научились делить обязанности без споров, находить компромиссы, ценить тишину после рабочего дня.

Однажды вечером она вернулась домой раньше обычного. Остановилась в дверях, посмотрела на меня долго, внимательно, а потом тихо сказала:

— Закрой глаза.

Я послушно опустил веки, чувствуя, как внутри поднимается волна необъяснимого волнения. Она подошла ближе, взяла мою руку и медленно положила её на свой живот.

— У нас будет малыш, — прошептала она.

Я замер. Сердце бешено застучало в тишине квартиры. Я крепко обнял её, боясь, что все исчезнет.

Её рука легла на мою, и я почувствовал связь, выходящую за пределы этого момента.

— Спасибо, — наконец прошептал, не зная, как ещё выразить то, что переполняло грудь.

Она улыбнулась — так, как умела только она:

— Это только начало.

***

Девять месяцев пролетели как один вдох. Мы готовились к появлению малыша с трепетной сосредоточенностью. Выбирали кроватку, спорили о цветах в детской, перебирали имена — то отвергая, то возвращаясь к прежним вариантам. Каждый вечер перед сном она клала мою руку на свой живот, и я чувствовал, как внутри бьётся новое сердце. Наше сердце.

В тот день всё началось неожиданно. Я сидел за столом, когда раздался её звонок. Короткий. Взволнованный:

— Началось.

Бросил всё, схватил сумку, заранее собранную «на всякий случай», и помчался в больницу. В палате она лежала бледная, но с горящими глазами. Подошёл, взял её за руку — пальцы были ледяными.

— Я здесь, — прошептал, прижимая её ладонь к своей щеке.

Часы тянулись медленно, наполненные её стонами, моими тихими словами поддержки, шагами медсестёр за дверью. И вдруг — первый крик. Резкий, звонкий, заполнивший всё пространство.

Я не сразу понял, что плачу. Просто стоял, сжимая её руку, и слёзы катились по щекам сами собой. Врач поднял малыша — крошечного, сморщенного, но уже такого родного.

— Он похож на тебя, — прошептала она, устало улыбаясь.

Я наклонился, коснулся губами её лба, потом осторожно провёл пальцем по крошечной ладошке. Он дёрнул кулачком, пытаясь ухватиться за мой палец, и в этот момент я понял: вот оно настоящее счастье.

***

Настоящее счастье…

А что, если бы это счастье могло стать моим… реальным?

Я наливаю виски. Ровно столько, чтобы ощутить горечь, но не потерять ясность. Стакан встаёт на стол с тихим стуком, и взгляд снова прилипает к красному конверту. Он лежит, как незакрытая рана. Потрёпанный, с выцветшими блёстками, с буквами, которые когда‑то казались самыми важными на свете.

«Ты мне нравишься».

Эти слова давно поблёкли, но не исчезли. Как и мысль, что возвращается каждый год в этот день.

А что, если бы… я тогда не послушал этих идиотов? Если бы не сжался под их смехом, не отвёл глаза, не спрятал конверт в карман, словно он доказательство моей слабости?

А что, если бы я решился?

А что, если она тоже этого хотела?

Я закрываю глаза и вижу её. Она поворачивается, ловит мой взгляд, улыбается. Не насмешливо, не свысока.

Что, если бы я просто встал? Подошёл? Протянул ей этот конверт?

В голове — кадры из жизни, которой у меня никогда не было.

Утро, где её волосы разбросаны по подушке.

Вечер, когда мы сидим на диване.

Прогулка по парку, её рука в моей.

Дети, их смех, их вопросы, их «папа, смотри!».

Всё это — не мечты. Это то, что могло быть. Что должно было быть. Если бы я тогда…

Рука сжимает конверт. Бумага трещит, но держится. Как и я — всё ещё держу в руках то, что не решился отдать.

Телефон лежит рядом. Беру его. Пальцы сами находят контакт. Он сохранился ещё со школы. Боялся стереть его. Боялся окончательно отпустить.

Набираю.

Холодный, равнодушный голос:

— Абонент недоступен.

ОТ АВТОРА

А что, если Илья слишком идеализирует воображаемое прошлое?

А что, если всё было бы не так сладко, как её какао с зефирками?

А что, если всё к лучшему?

А что, если мы все живём в плену своих «а что, если…»?

А что, если наше «сейчас» — и есть то самое счастье, которое мы ищем в гипотетических сценариях?