А что это за красная кнопка?

Я только что уничтожил свой мир. Мир, где был мой дом, любимая… Всё. Сам.

Неважно, что существовали они лишь в этих серых стенах в моем компьютере. Я давно перестал видеть что-либо за границами монитора. Кластер из двадцати экранов, занимавший всю стену единственной комнаты, и виртуальный шлем – это и был мой мир в реале. Больше ничего не нужно.

Можете назвать меня как хотите – идиот, псих, задрот – было такое слово в дни моей юности. Любишь поиграть в игры – задрот, маниакально стремишься узнать все обо всем – задрот, сидишь на биржах круглосуточно в надежде, что вот сейчас твоя монетка вырастет в миллион раз – задрот.

Сейчас почти все задроты. Почти потому, что в любом обществе находятся чудаки, которым подавай что-то другое, не как у всех. Странное желание увидеть закат своими глазами, когда есть миллионы закатов куда красивее и в 3Д, и с эффектом полного присутствия. В подписках мелькали совсем невероятные придурки, которые возятся с животными. Живыми животными, да, теми, которые срут и дохнут. В нашем небольшом, едва на миллион, городе насчитали одних собак около сотни. Это сколько же шизиков вокруг? Готовых идти каждый день со своей собакой убивать время в ожидании, пока это недоразумение отправит надобности, как говорят, обнюхается со всеми встреченными себе подобными.

Спросите, откуда я это знаю? У меня тоже была собака. Это было в детстве, до … до всего. Да, когда-то и у меня была семья, родители. Родители и сейчас есть, в последний раз я с ними списывался лет семь назад. Они переехали в тропики, живут на каких-то островах. Точный физический адрес я не знаю, мне он и не нужен.

Странно. Почему-то кроссовки мне стали малы, и куртка маловата в плечах. Ну да, в медбокс мы добавили протеины и режим стимуляции мышечной массы. Ей нравились в меру накачанные мужчины. А куртка эта покупалась на дрыща-студента.

Желание выйти из дома последний раз появлялось лет двадцать назад. Даже точно помню, после пятьдесят восьмого крэша. Выйдя в полурассветный город, прошел сто метров и больше идти никуда не захотел. Никогда. Шел я в круглосуточный магазин за бутылкой коньяка, залить очередную очень болезненную неудачу. Влез в собачье дерьмо, еще больше расстроился, перехотел коньяка и вообще пить. Я четко и без всякого дерьма знал – коньяк не поможет. Было в моей жизни то, что я хотел забыть, залить так, чтобы не протрезветь никогда. А больше всего хотелось сдохнуть. Вот только предпринимать для этого ничего не хотелось. С голоду не дали умереть друзья, да, у меня они были, а потом мать.

В этот раз на улице день. Солнце периодически выглядывает из-за облаков. Не жарко и то хорошо. Удивленно замечаю, что иду по улице я не один. Надо же… В моем представлении на улицах давным-давно должны быть только роботы-курьеры типа тех, что доставляют мне еду и заправляют медбокс. Нет, вот они есть, благодаря им улица кажется оживленной. То и дело снуют машины, тоже роботы, выгружают робокурьеров, забирают пустых.

Но что делает на лавочке тот старик? Отламывает от настоящего батона маленькие кусочки и бросает их на дорожку. Вокруг него вертятся аж три уборщика и несколько птиц. Голуби. Не только они, черно-серая ворона чуть в стороне тоже потрошит клювом небольшую корку. Робот-уборщик, похожий на перевернутое ведро, подъехал к вороне, пытается втянуть в себя корку, мелкие крошки уже покатились к трубке пылесоса уборщика. Ворона громко каркает, клювом долбит по крышке уборщика. А звук, действительно, как у ведра. Уборщик уезжает в сторону, начинает воевать за крошки с голубями. Воробьи тоже тут, их много. Рассмотрел я их только сейчас, когда подошел поближе. Ворона покосилась на меня и взлетела на ближайшую ветку. Голуби и воробьи меня проигнорировали. Мелкие проныры пользуются численным преимуществом, уборщики почти впустую мечутся за каждым падающим кусочком. Но пока неповоротливые железки доезжают до нужного места, кусок чаще всего оказывается в совершенно другом месте, распотрошенный на мельчайшие крошки.

Дорогу переходит кот. Роботы курьеры, машины – десятки их замирают и терпеливо ждут, пока хвостатый продефилирует мимо. У кота такой вид, как будто он идет по пустыне, вокруг никого нет и быть не может.

Впереди меня идет девушка. Походка нетвердая, она каждым шагом словно проверяет под собой дорогу. По другой стороне семенит старушка со старомодным смартфоном в руке. Она прижимает гигантскую пластину к щеке маленькой ручкой, второй опираясь на трость. И это в эпоху, когда в каждой квартире стоит медбокс, способный вылечить от чего угодно. Да что там вылечить, сделать хирургическую операцию, вставить имплант, срастить кости и ткани за считанные часы.

Будь двадцать пять лет назад такой медбокс, возможно, все было бы не так. После аварии моя девушка, Лика, жила еще сорок семь минут. Скорая приехала через пятьдесят. Трехколесный мотомонстр с передом автомобиля и задом тяжелого байка, даже не затормозил, сбив ее. Его нашли, был суд, но все это уже не имело значения. Это чудовище сожрало все, что мне было дорого. Любимую и маленькую жизнь внутри нее, о которой я узнал лишь утром того дня. Потом – жесточайший запой, ссора с родителями. Почти удалось загнать себя в могилу. Друг еще с первого класса, Димка, притащил медбокс, вытащил из физических проблем, но не из депрессии. Шагом отчаяния с его стороны стало то, что он подсунул мне «Эволюцию». Сам он учился в военном и подобным не страдал.

Мне сорок пять, выгляжу максимум на тридцать пять. Последние двадцать пять лет я провел в виртуале. Там смог заработать достаточно, чтобы эти двадцать лет не работать, просиживая круглые сутки за «Эволюцией». Симулятор окружающего мира. Выбираешь себе мир и развиваешь его. Хочешь – в роли бога, хочешь – поселяешь собственный персонаж в созданном тобой мире. Ограничений немного. И правил тоже. Но они все-таки есть. Главное – у каждого шага есть последствия.

Пятьдесят восемь раз я начинал симуляцию и пятьдесят восемь раз мир, созданный мной, постигала катастрофа. Войны, эпидемии, катастрофы… Меня не интересовало погружение в создаваемые миры, я играл в классическом «режиме Бога». Пятьдесят девятый я уничтожил сам. Прийдя после короткой неудавшейся прогулки, забросил кроссовки в очиститель и запустил сим в пятьдесят девятый раз. Выбрал начальной эпохой триас. Ускорение – предельное. В триасе это миллион лет в минуту, в палеолите – тысяча. К средневековью максимальная скорость снижалась до года в минуту, двадцатый век шел уже лишь по дням. Когда я дошел до четвертого февраля двухтысячного, острой болью в сердце отдала мысль: «Она родилась. Но ее нет.» Без раздумий я удалил первую за год успешную симуляцию. Не жаль было целое человечество, в котором не было войн, которое к двухтысячному вовсю осваивало Марс и спутники Юпитера, в котором… В котором не было ее.

Шестидесятую попытку я настраивал месяц с лишним. Начал всего лишь с 1890 года. Ускорение минимальное. Каждое действие сверялось с единой целью. Полгода я ждал и корпел над самыми мелочами. Я поместил себя в свое место в этом мире, родился в свой день рождения. И добился своей цели – ОНА РОДИЛАСЬ! Я повторил нашу первую встречу. Минимальное ускорение в двадцать первом веке в «Эволюции» составляет один к десяти. То есть за год ты проживаешь десять. Мы успешно пережили момент ее гибели, у нас родились дети и внуки. В реале, за компом, я за это время почти не изменился, а там мы старели. Мы прожили очень счастливую жизнь. Я наслаждался каждым мгновением, проводя в среднем по двадцать часов в сутки все эти годы.

Когда в симе шел уже восьмидесятый год, она подошла к шкафчику с моими инструментами.

— Знаешь, любимый, все эти годы я хотела тебя спросить. А что это за красная кнопка?

Это была кнопка удаления симуляции. Не найдя, что ответить, я перевел тему на что-то другое. Вроде забыв о проклятой кнопке, Лика какое-то время не возвращалась к этой теме. Но стала сильно сдавать, болеть и чахнуть.

Я говорил об ограничениях сима, которые нельзя обойти. Самое страшное – бессмертие невозможно. Жизненный цикл персонажа можно удлинить, но не до бесконечности.

Мы встретили 2100-й. Она положила мне на руку свою ладошку и сказала.

— Любимый, у тебя может не быть другого шанса рассказать мне про красную кнопку.

Я разрыдался. И рассказал все. Про нас в реале, про ее гибель, про сим и все мои попытки. Когда я закончил рассказ, она долго молчала. Потом подняла руку к моей голове, погладила волосы.

— Я думаю, на самом деле они были бы уже совсем седые. Я хочу тебя попросить кое о чём.

— Все, что захочешь, родная.

— Я умираю. Ты сейчас нажмешь красную кнопку. Тогда ты запомнишь меня живой. И никогда не запустишь этот сим снова. Тебе сейчас сорок пять, большая часть жизни у тебя впереди. Проживи ее, пожалуйста. Именно проживи.

Я сидел у ее кресла, обхватив голову, удерживая ее руку на моих волосах.

— Как? Я не знаю, как жить без тебя.

Ответа не было. Я смотрел на ее умиротворенное лицо и, казалось, улавливал тихое спокойное дыхание. Я положил ее руку на подлокотник, легонько погладил. Показалось, или в самом деле ее губы шепнули «Иди».

Я шел без цели, не зная, куда приду. Перед глазами вырос высокий мост через реку. Именно на этом мосту мы познакомились. По центру моста смотровая площадка полукругом. Я встал на то место, где увидел ее впервые. На площадке больше никого нет. Хотелось выть и биться головой о чугунные перила, но я просто отвернулся, сцепив зубы, и смотрел на воду. Не знаю, сколько времени простоял в полной неподвижности. Тело начало ныть и ломить. Я наклонился над перилами, абсолютно не контролируя свои действия. В мозгу раздался ее голос: «Проживи ее, пожалуйста».

Выровнялся и отошел от перил.

— Все, что захочешь, родная. Знать бы, как.

На выходе с моста заметил маленькую фигурку. Мальчишка лет четырех-пяти во все глаза смотрел в сторону моста, не решаясь идти.

— Привет. Ты потерялся?

— Нет. Меня мама оставила у бабули, а сама пошла домой. Мы живем за мостом, а ключи она забыла в моем кармане. Я обещал маме, что сам на мост не буду выходить.

Я усмехнулся.

— Значит, тебя нужно провести до дома или до мамы, если она будет идти нам на встречу.

— А мы ее не пропустим? — Пацаненок смотрел на меня своими черными глазами. Серьёзность детской мордахи вызывала улыбку.

— На мосту пешеходная зона только с одной стороны, так что не пропустим.

— Ну, тогда пошли. — Взяв меня за руку, пошел вперед.

Мост не из самых длинных, но для коротеньких ножек маленького мальчика оказался утомительным. От предложения взять его на руки малыш отказался. В результате мы дошли до площадки и присели на лавочку. Мальчишка всю дорогу рассказывал о своей маме, какая она хорошая и заботливая.

Уже сидя на лавочке, поймал себя на мысли, что от этого малыша идет какое-то духовное тепло, он смог хоть немного разбудить во мне интерес. Может быть, даже какое-то чувство, что в мире есть еще что-то, кроме пустоты и боли. И он до боли кого-то напоминал. Именно ребенка.

— Чего ж мама, такая хорошая, тебя к бабушке отправила?

— У нее работа сейчас сложная. — опять с самым серьезным видом объяснил мелкий. — она программу большую пишет, а я тихо долго сидеть сам не могу, мне скучно.

— А папа?

— Папку я не видел никогда. — Малыш насупился и отвернулся. — Папка мой был солдатом и погиб на войне, когда я еще не родился.

— Зовут тебя как? А тоя про тебя уже все знаю, а как зовут, не знаю.

— Дима. Дим Димыч я.

Тупая боль кольнула сердце.

— А фамилия?

— Чернов.

Это была Димкина фамилия. И лицо это серьезное не по годам было Димкино. Много времени прошло. Толи сорок лет, толи сто…

Я обнял мальчишку, и мы сидели молча какое-то время. Дим Димыч высвободился из моих рук, встал.

— Все, отдохнул. Пошли маму искать.

— Ну, пошли. А как маму твою зовут, кстати?

Он уже набрал воздуха в грудь ответить, но вдруг заорал:

— Мама! — и побежал к женщине, подходящей к скамейке с другой стороны моста.

Не очень молодая, симпатичная, стройная. Сейчас она смущенно благодарила за то, что малого проводил. Наблюдая за ней, я понимал, что Димка в ней нашел. Те же серьезные, даже грустные глаза, что и у сына. Тот, не умолкая тарахтел, что к бабушке возвращаться не хочет, будет сидеть тихо, рисовать, а еще может во дворе посидеть, а если дядя, то есть я, не против, то с дядей погуляет. Я с некоторым удивлением понял, что дядя не против. Этот малыш реально что-то зацепил в заледеневшей душе. Шевельнулась мысль «надо позвонить родителям».

— Может, дядя занят? — Она нерешительно посмотрела на меня.

Я успел только легонько улыбнуться. Ответил за меня Димка.

— Нет. Дядя не занят! — Потом повернулся ко мне. — А маму, кстати, зовут Лика!