А мы не такие!

Начало восьмого утра. Буквально час, назад выглянув из окна квартиры во двор, сдавленный с четырёх сторон пятиэтажками, редко можно было увидеть прохожего. Да и тот спешил домой с бидончиком молока к завтраку. Сейчас, когда на часах стрелки перевалили за семь, двери подъездов стали чаще и чаще стучать, захлопываясь силой пружины, установленной на них. Из подъездов всё больше выходило людей, торопливо пересекающих в разных направлениях двор, спешили к своим рабочим местам. И если смотреть сверху, с этажа пятого-девятого, то люди кажутся маленькими, какими-то приплюснутыми и снуют по двору, разбегаясь во все стороны, словно комарики в потревоженном мура­вейнике.

Вон с третьего подъезда вышла стройная представительная дама в новеньком, безупречно выглаженном костюме и с высокой причёской, очень идущей к её симпатичному лицу. На котором, застыло весьма серьёзное, даже слегка стро­гое выражение. На вид ей больше тридцати – тридцати двух лет нельзя было дать. Но когда беседуешь с ней и всматриваешься в неё по пристальней, то не­вольно возникало впечатление, что она значительно старше. А вот почему появ­лялось такое чувство, переходящее, со временем, в непоколебимую уверен­ность? Что выдавало её возраст? В чём? В каких чёрточках это улавливалось? Так определить и не удавалось. Хотя временами, казалось, что вот-вот ты уловил это нечто и сейчас, ещё чуть-чуть, ещё мгновение и поймёшь, переводя неясное чувство на понятные слова. Но тут она встряхнула головой или повела рукой, жестикулируя, и всё поплыло, смешалось и ты вдруг осознаёшь, что развеялось то, так и не понятое, внезапно растаяло, словно туман на солнце, оставив тебя ни с чем.

Под руку её вёл прилично одетый, упитанный сорокалетний мужчина с самодовольной улыбкой на лице и с живыми плутоватыми глазами. Они не спеша шли, о чём-то, премило беседуя и дойдя до первого подъезда, слегка посторонились, пропуская мимо себя быстро вышедшую молодую женщину, двадцати лет. Она явно торопилась и тянула за руку, едва успевавшего перебирать своими коро­тенькими ножками, двухлетнего ребёнка. Малышу ужасно хоте­лось, буквально всё увидеть вокруг, и голова его так и верте­лась во все стороны. А чёрные, любопытно-наивные, глазки с удивлением и интересом таращились на всё и всех. Молодая женщина, поздоровавшись, стремительно прошла мимо ус­тупившей ей дорогу пары, и чуть ли не волочила за собою ребенка, быстро отдаля­лась.

– Вот бесстыжая, так бесстыжая молодежь пошла…. Ну не стесняются ничего: снова у него ночевала, – возмущалась представительная дама, кивнув го­ло­вой в след удаляющейся молодицы.

– А, это ты о ней, – проговорил спутник дамы Иван Петрович, посмотрев с непонятной, двусмысленной улыбкой в след молодой женщине и в глазах его

сверкнули бесики.

– Вот уже пораспускались, что, прямо, слов нет для выражения, – сокрушалась представительная дама. – И вчера я здесь её встретила и позавчера, и на прошлой неделе она от него уходила!

– Та, она уже давно живёт с этим… Как его?..

– Живё-ё-ёт, – с презрением произнесла женщина и осуждающе добавила: – Не успела с одним разойтись, как уже у другого живёт. Можно сказать, что совсем недавно разошлась, а уже другому на шею повесилась. И не стыдно ей перед людьми?.. Перед соседями? Ну, прямо ни стыда, ни совести у людей нет!

– Да, Эллочка, радость моя, ты права, – нынешняя молодежь вольней себя чувствует, развязней ведёт, – с какой-то досадой, криво улыбнувшись, согласился Иван Петрович.

– Развязней?! – сокрушалась строгая Эллочка. – Да она просто безнравственна! Распущена до невозможности эта молодежь. Да вспомни, разве раньше такое было? Да мы со стыда бы сгорели от одной только такой мысли, а у них вон как всё запросто. Хоть бы скрыли от людей, до поры до времени, свои взаимоотношения, а то так бегом сошлись и живут, как будто, так и надо!

– Да-а, – не та нынче молодежь. Не та-а-а, – со вздохом сожаления, по своим прошедшим молодым годам, проговорил Иван Петрович, глянувши в след удаляв­шейся молодой женщине, и снова на губах его появилась та, непонятная дву­смысленная улыбочка и также в глазах зажглись плутоватые искорки.

– Нет-нет, мы не такие! Совершено не такие, – негодовала строгая Эллочка. – Сейчас разврат! Разврат в открытую. Безнравственны, распущены и гово­рить больше не о чём! Ни стыда, ни совести, а ещё дете-е-ей воспитывают!

– Да-а, мы не такие. Нет – не такие, – согласился Иван Петрович, на минутку задумался и как бы невзначай сказал: – Слушай, дорогая, в воскресенье футбол.

– Что? – быстро переспросила Эллочка, так как из-за столь резкого перехода к другой теме не сразу поняла, о чём он говорит.

– Говорю, что футбол в воскресенье! Наши с «Черноморцем» играют! А Александр Иванович взял билет и на меня, – бодро сказал Иван Петрович и, выдержав небольшую паузу, уже совсем по-другому, просительным тоном, заминаясь, продолжил: –Так что в воскресенье я, пожалуй, схожу, а то как-то будет неудобно, перед ним. Я ведь обещал.

– Ох, как выходной, то вечно тебя дома нет. Постоянно тебе нужно куда-то, – недовольно произнесла Эллочка, остановившись, так как они подошли к калитке детского садика, в котором она работала заведующей.

– Да не обижайся, дорогая… Интересная встреча. К тому же я обещал.

– Ага, понятно, – недовольно скривившись, произнесла Эллочка и, внимательно посмотрев ему в лицо, с укором в голосе продолжила: – А потом, всей компанией будете праздновать победу или заливать горечь поражения и так до полночи.

– Нет-нет, – встрепенувшись, быстро заговорил Иван Петрович, – Я не поздно вернусь домой. Я не задержусь, – пообещал он и, прощаясь, с любовью и гордостью посмотрел на свою красивую, высо­конравственную супругу.

Простившись с женой, поцеловал её в щёчку и, повернувшись, быстро зашагал к себе в кантору. Глаза его радостно сияли, он улыбался каким-то своим приятным мыслям. Быстро заворачивая за угол, Иван Петрович чуть не столкнулся нос к носу с яркой блондинкой, одетой не просто модно, но даже несколько кричаще. Она, гордо вскинув голову, по­смотрела на него своими голубыми насмешливыми глазами.

– Ох, Танечка, золотце, – быстро произнес Иван Петрович и лицо его расплылось в слащавой улыбочке, – как здорово, что я тебя встретил, а то вот хотел сейчас позвонить тебе со своего кабинета. Идея есть: хочу пригласить тебя к себе на «фазенду». Давай махнем в воскресенье на дачку, там у меня превосходно, вот сама увидишь: прекрасный сад с нежными ароматными фруктами, чудесный цветник, бассейн с золотыми рыбками, да и речка в двух ша­гах. В общем, рай в миниатюре. Поехали, не пожалеешь, мы отлично отдохнём денёчек, – и, не дожидаясь её согласия, уже по-деловому продолжал: – Так, я заеду за тобою часиков в девять? Идет?

– Да, дорогой, – после непродолжительного молчания, с лукавой улыбочкой ответила Танечка и кокетливо прищурила глазки, от чего выражение её личика стало мило-плутоватое.

– Ты рада? – с сияющим лицом спросил Иван Петрович, глядя на неё восторженными глазами влюблённого юноши.

– Очень, – почти шепотом выдохнула Танечка и одарила его очаровательной улыбкой.

– Значит, до воскресенья! – широко улыбался он, двумя руками пожимая маленькую неж­ную ручку, и восторженно смотрел в её искрящиеся смехом глазки.

Она утвердительно махнула головой, затем резким движением выдернула свою ручку из его больших рук и с высоко поднятой головой, прямо королевой прошла мимо него. Иван Петрович провёл её восхищённым взглядом и в высшей степени до­вольный собою продолжил свой путь. Но, сделав несколько шагов, не удержал­ся, оглянулся, она тоже в этот момент повернув голову, глянула на него через плечо. Он резко крутнулся на каблуках, быстро послал Танечке воздушный поцелуй, вдобавок со слаща­вой до приторности улыбкой. И с приятным чувством, предвкушения удовольствий, которые надеялся получить в этот выходной, он бодро продолжил свой путь.

А в это время, его супруга Эллочка, прошла в свой кабинет, сделав по пути строгое внушение техничке. Сухо поздоровалась с встретившейся в коридоре и посторо­нившейся воспитательницей. Плотно прикрыв за собою дверь, она уселась за стол, на котором стоял телефон и оставшаяся, со вчерашнего дня, стопка каких-то бумаг. Тяжело вздохнув, придвинула бумаги к себе и, потерев паль­цами виски, чтоб скорей сосредоточиться, углубилась в разбор их.

Вдруг резко и громко зазвонил телефон, она вздрогнула от неожиданности, посмотрела на аппарат недовольным взглядом, не спеша, подняла трубку и строго с нотками раздражения в голосе заговорила:

– Ало! Ало!

В трубке что-то быстро произнёс приятный мужской голос.

– Кто?.. – с недоумением переспросила она, и лицо её вдруг расплылось в яркой радостной улыбке. – Ах, это ты…. Всё шутишь!

О, как много было в этих словах радости, нежности, любви и какого-то трепетного восторга, вырвавшегося так неожиданно из сердца женщины.

– Что? В воскресенье? На пикничок? Да ты с ума сошёл. Да…. Да. Возле реки? На том самом месте? О! как здорово. Да-да там природа необычайно красива…. Конечно, рада! Что?.. Нет-нет. Мой дурачок на футбол просится, и я его уже отпустила. Так что раньше ночи он не явится. Что?.. Да-да, встретимся часиков в одиннадцать. Конечно, рада! Вот только заедим ко мне на дачу, возьмём ку­пальник, я его там, в прошлые выходные, оставила. Да-да, посмотришь, как там у нас здорово и тоже очень красиво…. Да-да, целую…. Ко­нечно, люблю! До встречи, милый!

На том конце провода повесили трубку, в её стали раздаваться гудки. Эллочка подпёрла голову рукой, ещё долго находилась в плену приятных чувств, вызван­ных разговором с мужчиной, позвонившим ей.

КОНЕЦ.