А ты и не знал...

Завтра был четверг – операционный день, и по заведённому ещё с интерновских времён правилу он отправился отдыхать пораньше. Долил воды в кошачью миску, вошёл в спальню и плотно прикрыл форточку, надёжно отгородившись от декабрьской непогоды. В комнате стал отчётливее слышен отдалённый перезвон рождественской «джингл белз» в рекламе из соседского телевизора. Забрался в холодную постель: жена всё чаще проведывала внуков в курортном городке. Устроился сидя, подложив под спину ещё и свободную подушку. Раскрыл подаренную ему сегодня книгу. На титульном листе перечитал размашистые дарственные строки автора, отвернул тугую от новизны заднюю обложку и нашёл «содержание»: две повести, семь рассказов. Время позволяло прочитать десяток-другой страниц. Сориентировавшись по цифрам в оглавлении, он выбрал самый короткий, в середине книги. Слог автора не обманул его давнишних ожиданий, понравился. С чувством лёгкого азарта он перешёл к следующему рассказу.

«А знаешь, я всё помню. Я помню, как в девяносто шестом муж пошёл обследовать глаз. Он вернулся из клиники и сказал, что встретил там тебя. Твои имя и фамилия ни о чём мне тогда не сказали, но он оживлённо и восхищённо рассказывал. Вы не виделись много лет. Он был очень тобою горд. Ты взял его под свою опеку, обследовал и вскоре прооперировал. И я пришла его проведать, впервые переступив порог твоей бело-синей территории, такой ослепительно европейской для нашего, тогда ещё совсем постсоветского, глаза. Мне полагалось переговорить с врачом мужа, и в ординаторской я отыскала тебя.

Я же не знала, что так бывает. Ты оказался героем моих девичьих грёз, давно к тому времени позабытых. Я не просто поняла, я осознала, что ты – тот самый герой. Я знала это тем необъяснимым чувством, которым люди знают про себя самые важные вещи. Тот образ не сложился обманчиво из книг, как это бывает у романтических барышень. Я мгновенно узнала тебя, потому что ты всегда необъяснимым образом присутствовал в пределах моего эфирного, астрального или какого там ещё поля, не видимого человеческому глазу.

Из клиники муж выписывался через три дня. Ты шёл с нами до лифта, потом до дверей центрального выхода. Ты нёс подарочный пакет, который я насилу перевесила тебе в руки, потому что ты отказывался его принимать. Ты давал нам какие-то врачебные рекомендации. Но я – всегда прилежная ученица и показательно-заботливая жена – впервые в жизни не слушала слов. Я слушала только голос. Голос мужчины, который только что поведал нам о своём семейном счастье. Ты светился рассказом о жене и дочерях, и я изумилась собственному открытию: оно, оказывается, есть – это самое семейное счастье, и выглядит оно так, как выглядишь ты.

Помнишь, ты сказал, что мужу нужно показаться тебе через месяц? Знаешь, он сопротивлялся. Он всегда был нерадивым пациентом, но я убедила его ехать. И ты снова провожал нас до дверей. Он вежливо спросил, чем мог бы отблагодарить тебя за успешную операцию. И ты попросился в гости. В гости к любимому учителю. Он пообещал пригласить. И я начала ждать встречи. Чтобы ещё один раз увидеть. Чтобы только увидеть. Хотя бы ещё раз.
Но время шло, а он, казалось, забыл об обещании. На этот раз звериное чутьё ревнивца его не подвело. И в нашем доме твоё имя негласно стало запретным к произнесению на несколько долгих лет.

Его второй глаз неумолимо требовал врачебного вмешательства, и однажды, снова августовским днём, он вновь отправился к тебе. Вернувшись, он принёс новость о твоём четырёхлетнем вдовстве. И тогда же на меня рухнуло понимание: «свободен!».
Муж рвался домой на следующий день после операции, а я настаивала на положенных трёх днях стационара. Я приезжала к нему по несколько раз в день, хоть устройство лечебного процесса совсем того не требовало. Неведомая сила несла меня по кабинетам клиники в поисках тебя, чтобы лживо озадачиться послеоперационным уходом.
И вот, наконец, пойманный мной у дверей ординаторской, ты что-то рассказывал про этот самый постоперационный уход. Но я по-прежнему не слушала рекомендаций, потому что не слышала ничего, кроме музыки твоего голоса. Я впивалась взглядом в линию твоих губ, форму носа, в контуры твоей всегда несимметричной стрижки, в твою лёгкую грустную улыбку, в красивые пальцы твоих рук, державшие предмет нашего разговора – голубую упаковку глазных капель. Я смотрела тебе в глаза, пытаясь напиться из этих озёр впрок, потому что назавтра муж выписывался и всё заканчивалось. Потому что у человека только два глаза, и потому что оба уже успешно тобою прооперированы. Как жить? Как мне потом со всем этим жить?! Как остановить мгновение? Как забрать с собой? Мне казалось, ещё немного, и эти мысли материализуются, встанут рядом и их увидят окружающие: порочные мысли жены, когда-то давшей себе клятву быть верной в супружестве и избежать развода любой ценой. А может, ты их прочёл, потому что вдруг попросил подбросить тебя до центра города, ведь я была на машине.

Знаешь, те следующие сорок минут до сих пор остаются самыми счастливыми в моей жизни. Когда по мягким коврам пансионата я шла на ватных ногах за тобой вниз, взгляд мой упал на окно – за ним творилось непонятное. Было похоже на ноябрьские сумерки: это полуденный август разражался не свойственной ему в здешних местах в это время грозой. Живописное небо бушевало несочетающимися тонами: стальные облака громоздились клоками, как нутро старого, сбившегося шерстяного одеяла. Объёмные и рыхлые, пронизанные ярчайшим свечением, в сиянии ослепительных бело-розовых нимбов по контурам, в разрывах они просвечивали бездонной синевой небесного фона и волокли по пространству летнюю непогоду. Дождь лил стеной, словно кто сверху прижимал пропитанное водой то гигантское клокастое одеяло.
Ты исчез за дверью какой-то служебной комнаты, чтобы позаимствовать у коллеги зонт. Вскоре вернулся, и впервые я увидела тебя без рабочего халата, высоко, русого, в светлой рубашке и светлых джинсах. Светлые мужские брюки всегда обладали особой поражающей меня силой. Я не помню, дышала ли я, когда ты предложил мне взять тебя под руку, чтобы уместиться под зонтом. Я только помню, как мы ступали по залитой водой плиточной площади по направлению к моей машине, прочь от здания с вечно вертящимся над ним сине-белым глазом, и я физически ощущала, как тащила на спине взгляд мужа из окна пансионата.
Мы добрались до центра почти мгновенно, так показалось мне. За время поездки ты был немногословен, диалог не клеился. Ты вышел из машины, слегка замявшись при прощании, едва прикоснувшись губами к тыльной стороне моей ладони, поблагодарил и побрёл в нужном тебе направлении. Ты оглянулся всего однажды, в пол-оборота и неловко.
По сей день, проезжая тот перекрёсток, я всё ещё смотрю тебе вслед. Я всё ещё гадаю: в тот день мы поняли или не поняли друг друга?
Та летняя гроза будто ознаменовала начавшийся и в моей жизни шторм, настоящий, с девятым валом.

Через день муж вернулся домой. Многоразовые ежедневные закапывания его глаза становились тягостным испытанием для нас обоих. Несколько раз в день мне приходилось заглядывать в бездну отчаяния и обиды за предательство. Синий огонь его глаз молчаливо жёг меня за измену, которой не было, но которая, получается, была.
Между тем стремительно истекал срок годности моего летнего отпуска. По накатанной текли дневные заботы безупречной хозяйки, перемежаясь теперь с запойным перечитыванием классических произведений о несчастной любви. В том, что это была настоящая любовь, я уже не сомневалась, потому что понимала, что попала под все известные мне определения этого чувства. Встречавшие меня на улице друзья и знакомые, не сговариваясь, удивлялись: «Что с тобой? Ты светишься!» Я честно отвечала, что влюбилась, и они, так же, не сговариваясь, хохотали: «Хорошая шутка!».
Любовь и кашель не скроешь, но я отчаянно пыталась. Получалось плохо. Куприн, Толстой, Тургенев, сменяя друг друга на брачном ложе в спальне, доводили мужа до молчаливого белого каления. А моё физическое тело пребывало в каком-то анабиозе, и только случайно заметив собственную мочу красно-коричневого цвета, я словно очнулась от летаргического сна. Оказалось, что я не ела и даже почти не пила целых пять дней! К нормальному рациону я возвращалась, как пост-реанимационный больной – чайными ложками и через силу.

Ты догадывался, что моё супружество было странным. Тебе ли не знать, что он был намного старше меня и вполне уютно женат. Но он влюбился, как мальчишка, развёлся и женился на мне – практикантке-пятикурснице. Иногда мне самой казалось, что всё это он проделал без моего участия. Просто увидел меня в учительской вашей школы, взял за руку без спросу, и повёл по жизни. А я, удивлённая, ведь до него никто не решался, позволила и доверилась. Я уважала его за внутреннюю силу, которую теперь зовут харизмой. Меня магнитила его решительность, рисковая натура, непоседливость, вторая молодость. Мне льстило, что его всегда помнили и уважали бывшие ученики, хоть он оставил преподавание сто лет назад.

Знаешь, однажды февральским субботним вечером за ним на такси приехали выпускники пятнадцатилетней давности. Оказалось, когда они собрались в ресторане на традиционную встречу выпускников, им захотелось пригласить кого-то из учителей, и они выбрали его. И послали за ним гонцов. Они устроили ему овацию, когда он вошёл в зал. И я, оставшись дома, и объясняя дочери, куда поехал папа, по-настоящему плакала от гордости за него, и от счастья, что такой он – любит меня.

Дом наш всегда был полон гостей. Он был надёжным и другом, и мужем.
Так и существовали мы рядом много лет: он со своей любовью, а я с чувством благодарности за неё. За формальное женское счастье я с радостью платила безоговорочной преданностью и верностью. Это было не обременительно. Но он, ревнивец, всегда неусыпно бдил и не отпускал. Вообще никуда. Даже погулять с подругами по городу. Его подозрения поначалу были обидными, но с годами чувство притупилось. Мне начало казаться, что я жила в гармонии с собой, поскольку однажды поняла, что быть верной легко в двух случаях: если сильно любишь мужа, и если не любишь никого. В моём сердце была пустота. Верность мне была не в тягость. Но он отказывался в это верить и всегда ждал подвоха. Ждал и дождался. И понял, что раньше действительно поводов не было, и зря он изводил меня своей многолетней ревностью, а теперь вот есть, но ничего с этим было не поделать. И страдал он теперь молча. Мы оба страдали молча. Лишь изредка он свирепел, когда в мимолётных вспоминаниях тебя я вдруг начинала попеременно убеждать, просить, требовать, заклинать, умолять исполнить, наконец, обещанное, и пригласить тебя в гости.
Я мучительно искала возможность видеть тебя, поэтому начала возить к тебе в клинику школьницу-дочь, безжалостно эксплуатируя её медленно, но верно прогрессирующую подростковую близорукость. За несколько недель до очередной встречи я жила предвкушением того, что мы после обследования, возможно, снова сможем подбросить тебя до дома: я на машине всегда, а ты почти никогда. И если так случалось, то до твоего дома мы ехали под перезвон моего мобильника – это муж нетерпеливо справлялся о состоянии глаз ребёнка, нервно передавая тебе приветы. Отцом он был заботливым, но каждый раз я знала, что дома меня ждёт его подозрительный, злобный взгляд и раздражённые сетования. И если цвет борща казался ему недостаточно золотистым, чтобы как у его мамы, я знала – это оно! Неправильная консистенция желтка в привычной утренней глазунье – оно! Поздно вернулась с прогулки с подружкой, а в шуме торгового центра пропустила его звонок – «Вон из спальни! Где шаталась туда и иди!» – оно! Я всё это знала уже тогда, в машине, когда мы в очередной раз везли тебя домой после работы, и всё равно молила, чтобы пробки в час пик были длиннее. Присутствие дочери на заднем сиденье формально меня оправдывало и тем успокаивало.

А помнишь, между профилактическими нашими посещениями тебя, были редкие наши перезванивания на домашние телефоны, с моими, ставшими традиционными, самовольными приглашениями, и твоими, ставшими дежурными, вежливыми отказами? Но однажды случилось настоящее чудо. Январским утром я не решилась ехать за рулём по заледенелому городу, поэтому в больницу, куда муж попал с воспалением лёгких, мы с дочкой отправились «пешком». Глядя за окно палаты, я знала, что ты жил где-то там, совсем рядом, но могла ли я помыслить, что Его Величество Случай может быть так великодушен ко мне! На обратном пути мы встретились в трамвае на остановке у больницы: отец семейства, воскресным днём ты ехал на рынок, а мы – за подарком ко дню рождения дочкиной подружки. Помню, как все вместе мы купили большую мягкую игрушку. Потом дочь уехала домой готовиться к вечеринке, а мы с тобой решили прогуляться по плохо расчищенной и скользкой от двадцатиградусного мороза аллее самой центральной улицы города. Я висла на твоём локте, любезно предоставленном мне для безопасности.
Мы кружили по рынку в поисках продуктов, когда ты вдруг предложил приехать ко мне вечером с гитарой. Я помню, как бешено заколотилось моё сердце. Под натиском этого стука я нерешительно согласилась, и мы даже изменили маршрут покупок, и уже договорились о часе встречи, как я позорно расстроила все наши зыбкие планы, всё-таки отказав тебе в визите. Мне не хватило духу на уединённое свидание. Я испугалась. Я всегда буду жалеть об этом. И ещё о том, что зачем-то назавтра рассказала, пусть и без подробностей, только о самом факте этой случайной встречи, мужу. Знаешь, мне и теперь кажется, что именно это убило его. Он резко сдал после выписки, долго злился на меня, заметно похудел, и спустя полгода ему поставили смертельный диагноз. Бороться за себя он отказался.

Свой «девятый вал» в затянувшейся буре собственных, не известных тебе страстей я встречала вместе с очередным годом. Однажды ты снова позвонил.
Я помню, как вернувшись домой после праздничного предновогоднего корпоратива, я сбежала от семьи в Интернет. Рассеянно подняв трубку звенящего домашнего телефона, я обомлела: ты сообщил, что готов прийти в гости. «А можно я буду не один? – спросил ты. «Да, конечно!» – радостно отозвалась я возможности увидеть твою дочь, возможно обеих, о которых много слышала раньше. Знаешь ли ты, что я всегда восхищалась другой твоей ипостасью – одинокого отца, сумевшего воспитать красавиц и умниц. Меня восхищали их золотые медали престижной гимназии; «бюджет» в медицинском – у младшей; счастливое замужество – у старшей. Закончив разговор, мне оставалось лишь поставить в известность мужа. Мы пригласили тебя к себе.

Белёсые низкие небеса и проволока рвущихся к ним оголённых веток деревьев – безмятежный пейзаж второго дня бесснежного нового года за окном. А в доме незримый накал обоюдного нашего ожидания тебя, перемешанный с запахом моих испытанных «коронных» блюд.
Звонок на мой сотовый раздался с незначительным опозданием от назначенного часа. Я, сдерживая скорость шагов, вышла за ворота. Красная иномарка показалась слева на пустынной улице, и я увидела… нет, не тебя – я увидела Её. Возможно, я улыбалась, но тела я больше не чувствовала. Мне казалось, что невероятных размеров гвоздём – от макушки до пят – меня прибили к асфальту и обездвижили. Ты представил нас друг другу.
Муж ликовал. Я знаю, всё, абсолютно всё было написано на моём лице. Что прочёл ты? Прочёл ли?
Мы вошли в дом. В моей жизни есть несколько дней, вспоминая о которых, я никогда не могу понять, как я пережила их физически, какая сила удержала меня от умирания. Тот день – один из них. Я помню, как ты спел пару песен на принесённой с собой гитаре, как оставил её у нас, когда уходил, будто в залог очередного скорого посещения: теперь-то можно было дружить семьями. И новый ваш визит, я помню, был очень скорым. Вы пришли без предупреждения, но даже теперь нам не суждено было увидеться. Я вернулась домой слишком поздно, застав на кухне лишь две непочатые бутылки моего любимого вина, которое вы принесли для хозяйки дома.

Потом наступил короткий штиль, а спустя ещё год – тяжелейшая депрессия. Оказалось, депрессия – не отвлечённое понятие, как грусть или любовь. Оказалось, это – медицинский диагноз. Пришлось знакомиться с психотерапевтом. Он терзал вопросом «чего хотите именно вы?». О, я точно знала, чего хотела в тот момент, потому что по странному совпадению в ста метрах за стеной кабинета, где я обливалась потоками неконтролируемых слёз, вертелся неусыпный бело-голубой глаз твоей клиники. И я пошла к тебе.
Ты помнишь, как в тот день сам попросил меня отвезти тебя домой и пригласил на мамин свекольник? «К тебе домой? Знакомиться с мамой?!» – не понимала я. Но ты уговорил, и мы поехали. И было знакомство с мамой. И был свекольник, самый вкусный в моей жизни.

Я помню, как в то страшное для меня время ты обследовал мою маму. И когда ей понадобилась дорогостоящая операция на глазах, ты лично с бумагами в руках ходил по кабинетам своей клиники, добиваясь льготы, чтобы бесплатно. И добился. Только ждать нужно было полгода. Полгода – залог новой встречи с тобой! Но неожиданно ты пригласил меня заглядывать к тебе на работу чаще, и я с радостью это сделала несколько раз. Мне становилось всё хуже, и я позволяла себе лечиться тобой. Меня умиротворяли твой вдумчивый взгляд, твой тихий голос, неспешный разговор. Мне очень недоставало твоего несуетливого темпа жизни, умения наслаждаться простыми вещами. Рядом с тобой я млела, и меня ненадолго отпускало. Но в тех дружеских встречах у тебя на работе между нами незримо стояли они – наши законные супруги. И однажды ты высказал опасения. Я немедленно исчезла из твоей жизни. Мне были дороги твоё имя, твоя репутация, мне был дорог ты. Ты и теперь мне дорог.

Я увидела тебя снова, спустя год, уже в качестве твоей пациентки, чинно записавшись на приём и оплатив в кассу предусмотренное обследование: мне требовались очки. К тому времени в истории осталось самое страшное. Внезапно заболела и мучительно долго умирала мама. Её хоронили в день назначенной той самой операции на глазах, которой не суждено было случиться, и мне было неловко за те твои хлопоты, оказавшиеся пустыми. Потом мой развод. Я сказала «больше не могу», он ответил «уходи», и даже фамилию свою не разрешил оставить. Я ушла в никуда. Напряжение того времени сказалось резким падением зрения.

В тот день моего приёма твоя теперешняя жена вдруг заехала забрать тебя после работы. Ты зачем-то свёл нас в кафе клиники и оставил наедине, угостив нехитрой едой. Мы поболтали о пустяках, она поделилась со мной радостью неугасаемой остроты чувств между вами, и мы расстались.
Спустя ещё полгода умер муж, на тот момент уже бывший. Он ушёл с непрощённой обидой на меня. Так сказала дочь. Так он сказал ей.
А мы с тобой каждый год поздравляем друг друга по телефону – ты меня с Восьмым Марта, а я тебя с днём рождения. Ты и не знал, что дату твоего дня рождения я выяснила через адресное бюро ещё в прошлом веке, в тот далёкий год первого знакомства с тобой, когда никто не знал слова «интернет». А дату моего дня рождения ты спрашивал несколько раз, но в нужный день звонил редко. Для тебя и сейчас не существует Интернета. Точнее, для тебя не существует социальных сетей. А тебя в Сети найти можно, и я делала это несколько раз. Твоё имя и тема диссертации есть на научных сайтах.

Наверняка ты помнишь, как однажды заменить очки я пришла уже не к тебе. Я пришла к своей новой знакомой – твоей коллеге. Она намного моложе нас. Конечно, в вашей профессии у неё опыта меньше, но на вашей общей бело-синей территории с ней мне было легче. Я вошла в ваши анфилады, и она указала мне на тебя со своего рабочего места. В приёмных отсеках просторного помещения сновали врачи и сидели, пряча лица в большие аппараты, пациенты. Ты одиноко склонился над чьей-то амбулаторной картой. Подружка кивнула: «я подожду».
Увидев меня, ты остался спокоен. Мне показалось, что ты заметно утомлён, и грустишь сильнее. Я села напротив. Мой всё ещё влюблённый взгляд снова заскользил по твоему лицу, волосам, рукам. Ты с улыбкой посмотрел мне прямо в глаза и заметил: «в них написано счастье», и я обязана тебе верить хотя бы потому, что о глазах ты знаешь всё в силу профессии.
Мы поболтали о каких-то пустяках. Ты расспрашивал меня о личной жизни, а я тебя – о твоей диссертации. Я стараюсь не справляться о твоей семье, чтобы не фальшивить. Мне иногда кажется, что женат ты был всего однажды, тем, первым, счастливым браком. А теперешний твой статус – он просто для удобства. Ты человек правил. Я помню, как после гибели жены ты иронизировал над словом «мужчина». Ты говорил, что «мужчина» – это «муж» и «чин», а ты тогда, после трагедии, больше не был мужем, и чина ещё не было. И ты жалел, что не погиб вместе с ней. Я знаю, что свою кандидатскую ты написал в память о ней, она тоже была врачом. Теперь вот докторская. Ты учёный. А я… Я теперь тоже пишу, но короткие рассказы, и их даже иногда публикуют. Узнав об этом, в ту нашу последнюю встречу ты вдруг признался, что всегда чувствовал во мне талант. Ты сказал «пиши» и, прощаясь, попросил почитать, когда напишу. Я легкомысленно пообещала.

В этот мартовский праздник ты снова звонил. Помнишь, мы долго и весело болтали обо всём сразу – о твоих внуках и моих личных делах? Помнишь, ты поинтересовался, пишу ли я, и когда ждать книжку? Что ж, я написала, читай. Ведь ты и не знал …»

Приходу сна препятствовали никак не желающие согреваться ступни. В темноте она рукой нашарила тонкие хлопчатые носки, в зимнее время дежурившие в её прикроватной тумбочке. Короткая гимнастика с надеванием окончательно обесценила попытки уснуть. Она уселась, подогнув ноги, натянув повыше одеяло, подперев спину подушкой. Стянула с тумбочки телефон. Поглаживая пальцем холодное стекло светящегося смартфона, принялась выбирать аудиокнигу. Внезапно тишину спальни окатил звук бьющегося стекла – такой рингтон она когда-то выбрала для сообщений. Возникшая и моментально растаявшая строка вверху экрана сообщила: «Я знал».