А ведь был прав, идиот

Солнце ещё не вылезло из-за гор, а Торгрим уже торчал у самого выхода из пещеры. Грубые пальцы вцепились в край скалы, ноздри шумно тянули сырой утренний воздух. Из глубины туннеля доносилось ворчание старейшин:

— Не дури, придурок. Каждый тролль с мозгами знает: первый луч — и ты в пыль с щебёнкой.

— Пыль с щебёнкой? — хмыкнул Торгрим. — Слишком красиво для такой херни.

Ему было всего триста лет — по тролльим меркам ещё совсем зелёный. Но любопытства в нём было выше крыши, а страха почти никакого. Он всегда думал, что эти байки про солнце старики придумали просто, чтобы отсиживаться в темноте и не высовываться. Ну серьёзно, как обычный свет может угробить того, кого слепили из камня и ледяной ночи?

— Да я только одним глазом гляну, — буркнул он и высунул нос из расщелины.

Рассвет тянулся медленно, нехотя. Торгрим не нервничал. Наоборот, внутри всё кипело от злой радости. Сейчас он всем докажет, что тролли — это не герои из детских страшилок.

Он шагнул ещё чуть дальше, туда, где тень уже почти совсем пропала.

— Ну и где твой хвалёный свет, а? — крикнул он в небо.

Тут над горизонтом вылез краешек солнца. Алый, тонкий, как раскалённая проволока.

Торгрим замер.

Он ждал жжения, треска, что сейчас развалится в песок... а ничего такого не было. Только странная тяжесть медленно поползла от пальцев ног вверх — к коленям, к пояснице, к плечам.

— Ха! — заорал он. — Я же говорил вам, старые пердуны! Ничего не...

Он хотел высунуть язык — просто чтобы плюнуть на этот чёртов дневной свет.

Язык, здоровенный и шершавый, как наждак, уже вывалился наружу, когда солнце наконец оторвалось от горизонта и жахнуло ему прямо в морду.

Торгрим даже охнуть не успел.

Превращение пошло. Не быстро, не медленно — просто пошло и всё. Сначала онемели губы и так и застыли в этой дурацкой торжествующей рожице. Потом язык — тяжёлый, распухший — перестал слушаться. Торгрим дёрнулся, хотел втянуть его обратно, но челюсти уже заклинило намертво.

Последнее, что он успел понять: глаза превращаются в два мутных куска кварца, а в ушах вместо боли звенит какой-то странный звук — будто галька тихо перекатывается под волной где-то далеко-далеко.

Время вокруг просто встало.

Прошли века. Ледники то сползали с гор, то ползли обратно. Люди научились строить дома, вырезать руны, а потом и это всё забыли. В ущелья полезли толпы туристов в ярких куртках, с селфи-палками и телефонами.

— Ой, гляньте-ка! — завизжала девчонка с косичками, тыча пальцем в каменный выступ у входа в грот. — Прям троллья башка! И язык высунул, прикинь!

— Тут легенда есть, — зачитал её парень с аудиогида. — Один самоуверенный тролль решил проверить, правда ли солнце превращает их в камень. Проверил. Теперь это, говорят, лучшая фотозона во всей Норвегии. Давай сфоткаемся?

Девчонка быстро вскарабкалась на гранитный язык. Провела ладонью по холодной шершавой поверхности. Под пальцами ещё угадывались черты: глубокие глазницы, упрямый лоб и эта застывшая кривая усмешка.

— А ему хоть смешно было в самом конце? — спросила она.

Из пещеры донёсся низкий, еле слышный гул — будто древние старейшины глубоко под землёй тихо ржали над ним.

Каменный Торгрим, конечно, ничего не ответил.

Только солнце скользнуло по его гранитной щеке и на секунду зажгло в кварцевых глазах короткую злую искорку.

Туристы щёлкали фото, даже не подозревая, что главная достопримечательность Норвегии до сих пор мысленно бурчит одно и то же:

«А ведь был прав, идиот...»