Ад на Земле

Пролог

Открывая эту книгу, приготовьтесь к правде. Иногда горькой, иногда нежной. Но всегда — живой.

Главный герой здесь — «я». Но это не одно конкретное лицо. Это не имя и не судьба одного человека. Это любой, кто откроет эту книгу.

Это вы.

Каждый, кто когда-либо терял. Каждый, кто молчал, когда хотелось кричать. Каждый, кто делал выбор, от которого потом невозможно было отвернуться.

В этих рассказах нет вымышленных чувств. Здесь страх — настоящий. Боль — настоящая. И надежда — тоже настоящая, даже если она едва заметна.

Если вам станет тяжело — значит, вы узнали себя.

Если станет тихо — значит, история попала точно в сердце.

Потому что это не просто рассказы. Это отражение.

«А что, если наша Земля — ад какой-то планеты?»

О.Хаксли

Земля над сыном

Апрельские лучи солнца пробивались через окно и шторы, прямиком целясь в мои глаза. Сколько бы я ни накрывался и ни прятался от солнца, все мои попытки были тщетны. Сдавшись природе, мне пришлось смириться с тем фактом, что пора вставать. Так уж и быть, мои ноги медленно поволокли меня на кухню, где вовсю кипела жизнь.

Моя спутница по жизни — моя прекрасная супруга — стояла у плиты. Она как раз готовила завтрак, увидев меня, с улыбкой сказала:
— С добрым утром, соня.
— Угу, и тебя, — пробормотал я.

Собирался сделать себе кофе, но тут она меня опередила и протянула свежезаваренный «американо». И как только она всё успевает?

— А дети завтракали? — спросил я, присаживаясь за стол.

— Ты на время-то смотрел? Один в садике, а две другие в школе, — смеясь, ответила она.
— Да уж, я как после спячки, — отпил глоток кофе. — Надо уже настроить свой режим сна.
— С твоей-то работой не думаю, что наладится, — ставя омлет на стол, проговорила жена.
— Тоже верно. Тогда надо наладить работу.

После этих слов она засмеялась, а я просто в ответ улыбнулся. А на душе было не до улыбок.

После 13 лет работы в полиции я в одночасье решил, что ухожу с работы в госструктуре. Да, шаг нелёгкий — почти треть своей жизни я провёл в полиции. На момент увольнения мне было 36 лет с лишним. Затем я просто провалялся дома почти 9 месяцев, пытался устроиться в другие отрасли и сферы, но всё безрезультатно. Кто возьмёт бывшего полицейского в маркетинговую отрасль? Пришлось искать то, что ближе мне. После тщательных поисков устроился в охранную службу, меня сразу же взяли на должность начальника смены. Хоть где-то мои 13 лет работы сгодились.

А почему это я рассказываю о себе? Эта история же не обо мне.

— Ну как тебе твоя работа? — спросила спутница жизни.
— Вроде нормально. Интересная, да, где-то оставляет желать лучшего, где-то что-то можно корректировать, но это уже не в моей компетенции и не в моих силах. Коллектив сплочённый, дружелюбный, но присутствуют ребята недалёкого ума. Всё равно главное, что добрые и отзывчивые.

Как только я договорил, сразу же зазвонил мобильный телефон. На экране высветилось имя Юсиф и двухзначный номер 34, который означал позывной его стационарного поста. Даже в выходные дни мой телефон не умолкал. Супругу злило то, что, когда мне звонили, я оставлял все свои дела, даже трапезу, и, отдаляясь в другую комнату, вёл беседу с тем, кто на линии.

— Ты можешь хотя бы в выходной не работать?
— Просто звонок. Да, это с работы, но не по работе, — улыбался я, дабы сгладить вину. — Один из моих охранников отпрашивался на завтра, ну не на весь день, а на пару часов. Сказал, что у него ребёнок болен и надо отвезти к врачу.
— А что за болезнь-то? И сколько лет ребёнку? — жена допрашивала меня.
— Я даже не знаю, что за болезнь, да и сколько ему лет, я без понятия.
— Что ты за начальник такой, что не знаешь всего. Может, тебе лгут?

После её слов мне как-то стало обидно, что я плохой начальник и меня можно обмануть.

— Ну болезнь точно есть, мне многие постовые говорят, что у Юсифа ребёнок болен. А что за болезнь и сколько ему лет — зачем мне это всё знать? Зачем мне в лишний раз нагружать себя чьей-то проблемой и вместе с ним переживать это всё? Нет, мне и своих передряг хватает.

А сам в голове решил во что бы то ни стало узнать, что за болезнь у ребёнка Юсифа.

А может, это и к лучшему, что я не знал, что за болезнь у малыша. Почему малыша? Потому что ему было 5 лет. Когда я услышал слово «рак», то моментально потерял на время не только слух, но и восприятие мира. Мне хватило первых трёх букв болезни, и, кстати, даже сейчас я не знаю, рак чего именно был у дитя. Я не знал, как помочь, и не только я, но и все охранники. Единственное, что я мог сделать, — это давать Юсифу «отгул» на пару часов или день каждый раз, когда ему нужно было отвезти сына на химиотерапию или ещё какие-то лечебные процедуры.

Снова я сижу за кружкой кофе и, упершись взглядом в стол, делаю глоток горячего напитка. Супруга, увидев меня задумчивого, сразу подсела.

— Что случилось?
— Ничего, — ответил я, хотя знал, что она в это не поверит. Если что-то гложет меня изнутри, то она всегда это знала и видела.
— Я же вижу, что это не так.
— Рак, — тихо проговорил я, — у того мальчишки, отец которого в прошлый раз отпрашивался.
— Да уж.
— Ага, теперь я хороший начальник, который знает о проблеме своего подчинённого. Но зачем мне это? Вот поэтому я не хотел разузнавать. Теперь перед моими глазами больной раком пятилетний ребёнок, пусть даже я не видел этого мальчугана.
— Как принято говорить, да поможет ему Бог, — грустно пожала плечами моя жена.
— А в награждении ребёнка этой болезнью Бог не принимал участия? Или в эти моменты Он отсутствует? — резко оборонил я.
— Ладно, успокойся, я хорошо знаю тебя. Ну такова жизнь: кто-то радуется, кто-то плачет. Одни теряют, другие находят. Что поделать.

После этого она оставила меня одного со своими тараканами в голове. А я решил, что буду отвлекать себя от этого, всё время чем-то занимая свободное время. Благо его у меня было немало: 24 часа смена и 48 часов отдыха, то есть 1 день работы и 2 суток дома. Даже во время работы, когда я устраивал пеший обход постов, то очень редко шёл к Юсифу, чтобы не нахлынули мысли о его сыне. Связь с его постом поддерживал по рации или же по телефону.

Вот такими темпами мы доползли до середины майского месяца. Как и принято во многих охранных предприятиях, проводят так называемый «развод». Это как в армии — построение солдат, ну а в нашем случае — построение охранников для того, чтобы проверить, кто пришёл на работу, а кто отсутствует. Ну а я должен быстро на месте распределить всех по местам, чтобы ни один из постов не пустовал. Были посты, где по 2 охранника несли службу, были те, где и одного хватило бы.

У Юсифа был напарник, который вместе с ним и нёс службу, только поэтому я не придал значения тому факту, что Юсифа нет на работе. В течение 5 минут все разбежались по своим постам, а я остался у «мониторного кабинета» — там, где велась запись со всех камер, — и начал заполнять свои бумаги и отчёты о посещаемости работников. Снова мобильный завибрировал, отложив ручку, начал сердито вытаскивать телефон.

— Алло, да, Юсиф, — проговорил я. В голове заиграла мысль: «Ну и начало дня, сразу он».
— Здравствуй, шеф, — он говорил тяжело.
— Здравствуй. Что-то случилось? Я тебя не видел во время «развода», — я автоматически вспомнил, что его не было.
— Да, мы всей семьёй у врача, со вчерашнего дня тут.
— Понимаю. И что говорят врачи? — старался быть как можно вежливее.
— Ничего, говорят — ждите.
— Чего ждать? — у меня пошли мурашки по коже, но хуже всего — у меня пошли в голове негативные мысли.
— Сказали ждать, когда всё закончится… когда ребёнок умрёт.

Я замер. Я не знал, что сказать. За время своего молчания я пришёл к мысли, что Юсиф очень сильный человек.

— Да поможет ему Бог, — я вспомнил слова своей жены. Это единственное, что я мог тогда сказать.
— Можно как-то «покрыть» моё отсутствие? — просил тихо Юсиф.
— Да, да. Конечно, — я взял себя в руки. — Сколько нужно, столько будь там. Я обговорю всё с начальством и думаю, никаких проблем не возникнет.
— Спасибо.
— До свидания.

Я убрал телефон в карман.

И что же нам оставалось сделать? Правильно — ждать, а другого варианта у нас не было.

Я уже не помню, через сколько рабочих смен до нас дошла новость об утрате Юсифа, но знаю одно — в тот день мы были на смене. День только начался, а охранники уже успели несколько раз накосячить. За всё начальство спрашивало с меня, и мои нервы еле выдерживали. Уже в который раз зазвонил телефон, я готов был его размазать о стену.

— Алло, — строго и грубо рявкнул я.
— Здравствуй, шеф, это Ильяс.
— Да, Ильяс, я рад тебя слышать, — хотя это было не так.

Ильяс тоже был охранником, но не под моим руководством, не на моей территории. У каждого начальника смены была своя часть — территория, за которую он в ответе. К слову, от А до К была моя часть, а дальше уже не мои «владения».

— Шеф, я звоню по поводу Юсифа, мы с ним как-никак соседи. Его сын вчера вечером скончался. Предлагаю завтра утром к нему съездить и проведать его.
— Хо-ро-шо. Завтра обязательно… — ком застрял у меня в горле. Я только кивал, словно Ильяс видит меня. — Проведаем.

Зажав в руках телефон, я направил свой взор далеко вперёд. Я не видел ничего — ни поблизости, ни вдали. Ослеп с открытыми глазами.

— Будь ты проклят, — произнёс я. Не знаю, кому адресовались эти слова, но они вырвались машинально.

Новость о смерти мальчишки быстро разлетелась в кругу охранников. И наутро после смены было решено, по мере возможности, съездить к Юсифу. Ту смену мы как-то отработали, теперь оставалось самое тяжёлое… к Юсифу.

Дорога к его дому была разбитой, укачивало даже водителя. Уже по одной дороге ясно было, что Юсиф живёт в бедности. Ну конечно бедность, раз он работал на такую мизерную зарплату в охранной службе. Да, в принципе, большая часть ребят были бедными в охране. Они не имели образования, они не имели умелых рук, им ничего не оставалось, как работать за какие-то гроши.

Вот с горем пополам мы доехали до дома, где живёт Юсиф. Все встали у ворот и переглядывались на меня и на другого начальника смены. Ждали первых шагов от нас. Раз мы начальники, то мы должны идти впереди и вести за собой этих ребят.

Я собрался постучать по железным воротам, как вдруг они отворились, и за ними стоял Ильяс.

— Проходите, — пробубнил он.

Майское утро было солнечным и тёплым, и мы, ссылаясь на погоду, решили, что лучше будет постоять на улице. А в глубине души просто никто не решился зайти в дом — все струсили. Струсили принять ту боль, которая была там внутри.

Мы были на расстоянии от входной двери дома, но как же быстро до нас долетали та горечь и боль, когда открывалась дверь помещения. Нам вынесли стулья, ребята помогали их расставить, чтобы всем хватило места, уже у соседей позаимствовали табуретки.

Вышел Юсиф. Поздоровался с каждым из нас. Я смотрел только на него — как он держался, как он вёл себя. Я уже говорил, что Юсиф — сильный человек?

Мы расположились на улице, откуда-то быстро в центре оказался большой круглый стол, и на нём уже стояли стаканы с чаем и сладостями. Юсиф знал, что мы после ночной смены, и большинство ребят голодные. Он предложил приготовить им завтрак. Вот она, душа добряка-бедняка: у него крыша над головой наполовину разрушена, а он предлагает позавтракать.

Попозже я сделаю всего лишь один и единственный глоток чая, и то потому, что буду вынужден — надо будет убрать застрявший в горле ком. Когда я это сделаю? Вы сами это поймёте.

Все молчали и смотрели вниз с поникшей головой. Юсиф постарел лет так на 20, он уже внешне был похож на моего отца, нежели на моего ровесника.

— Сколько было покойному? — спросил кто-то.
— 5 лет, — ответил отец.

И в этот момент открылась дверь дома, и из него, вместе с плачем и горем, которые доносились до нас, вышел маленький счастливый ребёнок. Ему было примерно 2–3 года. Это был младший братик усопшего.

— Это младшенький, — сказал Юсиф, затем поднял его на руки и усадил к себе на колени.

Все уставились на ребёнка. Я же всё смотрел на Юсифа. Сколько в нём силы. Или же это было принятие? Может, он принял смерть сына в тот момент, когда узнал диагноз? Или тогда, когда врач сказал просто ждать? Я не знаю. Я не осмеливался узнать это, да и не думаю, что кто-нибудь спросил бы такое.

— Как младший воспринимает это? — кто-то задавал очень страшные вопросы.

Юсиф тяжело вздохнул и через боль ответил:

— Он не понимает, просто бегает и играет. Не знаю, что сказать, когда он будет звать своего брата. Когда начнёт искать его.

Это был тот момент, когда я прикоснулся к стакану с чаем.

В голове на мгновение засверкала мысль о том, что нам пора вставать. Я не мог предвидеть всех религиозных и местных обрядов, и от новости, что нам предстоит пойти на могилу ребёнка, у меня ослабли ноги. Думаете, что я боюсь кладбища? Нет, я неоднократно бывал на погребениях, я нёс на своём плече гроб национального героя, я хоронил своего сверстника-коллегу, я опускался в могилу, чтобы положить в неё покойную мать товарища по работе, я забрасывал землёй место упокоения своего командира. Но на детскую могилу пойду впервые. Скорее всего, это будут другие чувства, пусть даже этот ребёнок мне чужд.

Народу собралось знатно, соседи тоже присоединились к нашему «шествию». По пути нас становилось всё больше и больше, и солнце уже знатно припекало. Ну вот и дошли, наше так называемое паломничество закончилось, мы все находились в двух-трёх метрах от могилы. Все встали в круг, хотя кругом это нельзя было назвать. К могиле подошли трое: Юсиф — отец, дядя ребёнка по материнской линии и мулла. Последний произнёс вступительную речь, а после начал читать Коран. Затем его чтение превратилось в пение. Такое могли придумать только они — петь на арабском с горечью и болью, придавая атмосфере ещё более мрачные оттенки.

Я с каменным лицом, ну, по крайней мере, я так думал, осматривал всех и всё вокруг. И опять же я старался больше смотреть на Юсифа, хотел понять, что чувствует отец ребёнка. К сожалению, это невозможно, нельзя было его понять.

Из-за того, что я был начальником, мне приходилось знать обо всех своих работниках мини-анкетную информацию. Я знал, кто женат, кто с высшим образованием, у кого есть дети, — все поверхностные детали я знал, и поэтому всматривался в каждого из них.

Холостяки, ну, по крайней мере, большая их часть, стояли с простым и грустным выражением лица. Виднелась наигранность внешнего вида, дабы не обидеть всех вокруг. Те, кто уже был в статусе отца, ставили себя на место Юсифа — иначе не объяснить такое изобилие поникших и мокрых глаз. Я же кусал губу и, пропуская мимо ушей льющееся пение муллы, смотрел, что творилось с двумя мужчинами на могиле.

Дядя ребёнка лежал в слезах и обнимал могилу. Он ласкал «выпуклую землю», словно у него в объятиях живой ребёнок. Его плач постепенно переходил в рыдание. Интересно получается: мулла от чтения к пению, а этот бедолага — от плача до рыдания. Чем сильнее он ревел, тем угнетающе пел мулла.

Юсиф закрыл лицо рукой, но мимику всю не смог скрыть — сквозь пальцы прорезались его стоны, и он отвёл в сторону лицо. Я всё сильнее кусал губу, мои глаза покраснели от напряжения, у меня не хватало сил смотреть на всё это, но взгляд вцепился в могилу, сжигая моё нутро.

Не имею малейшего представления, что чувствует в этот момент отец и… мама малыша. Сердце моё остановилось, воздух не доходил до лёгких, губы начали трястись и трескаться от палящего солнца, и я замер на месте. Но, взяв себя в руки, сразу стёр эту картину с матерью, которая автоматически пыталась нарисоваться.

В какой-то момент до меня дошла мысль, что усопший — ровесник моего сына, ему тоже ведь нет 6 лет. Осознавая это, на меня словно упало небо, и хуже всего, что я выдержал этот удар. Как я уже и говорил, это были другие чувства.

Кто-то скажет, что на всё воля Божья, иной свалит это на судьбу, третий скажет, что это карма, религиозный будет трактовать, что это испытание для родителей. Что за испытание, где родитель хоронит своего ребёнка, да причём в таком раннем возрасте? Этому малому не посчастливилось прожить долгую интересную жизнь, он даже не смог элементарного — насладиться детством. Если это испытание для родителей, то в чём заключалось испытание дитя? Почему он должен был быть испытанием для кого-то? Вопросов, как всегда, больше, чем ответов. Лучше сталкиваться с вопросами, на которые ты найдёшь ответы, пусть даже не сразу, со временем, нежели напороться на безответные.

Пока я размышлял, каково это сейчас родителям, пение муллы постепенно угасало, и он снова зачитал что-то на арабском из священной книги. Все синхронно подняли свои руки и начали шептать молитву. Далее мулла поблагодарил всех присутствующих, и народ постепенно начал расходиться.

Почему-то последним удалился я, и мне пришлось увидеть, как поднимают и волокут убитого горем дядю. Юсиф шёл твёрдыми и медленными шагами. Он был сильным или же, наверное, казался им.

Отвернувшись от могилы, я сделал шаг — нога дрогнула, она онемела за всё это время. Ступая на неё и делая это быстрее, я чувствовал облегчение. У выхода я напоследок оглядел кладбище:

— Ну и адское же место.

Точно, я словно побывал в аду. А может, английский писатель Олдос Хаксли был прав, сказав: «А что, если наша Земля — ад какой-то планеты?» Возможно, это так. Ад существует, но не после твоей смерти. Он существует в твоей жизни. Ад — это фрагмент твоей жизни, который тебе придётся пережить, и у каждого он свой.

И сегодняшний день — это был ад Юсифа.

«Ад – стыд за свои мысли и действия»

М. Лайтман

Любимый цвет отца

Как обычно, я прогуливаюсь не один, а с музыкой в ушах. Я не понимаю тех людей, которые все время твердят, что им скучно и одиноко. В мире есть столько увлекательного, хотя бы те же самые книги, музыка, фильмы. Это то, что передается из поколения в поколение. Каждый раз во время пешего хода стараюсь менять маршрут прогулки, не хочу чувствовать себя экспериментальной мышью, которая выполняет сугубо поставленные задачи. Или это только лесть себе?

Цветочный магазин. Стою и смотрю на него с улыбкой. Каждый раз, когда я вижу цветочный магазин, вспоминаю случай из своей жизни. Мой родной дядя должен был приехать из-за границы, со своей супругой они решили погостить у нас. Из-за безмерной любви к нему я старался сделать все возможное, чтобы он остался доволен. Надо было встречать их в аэропорту, а так как я без транспортного средства, попросил своего приятеля помочь мне в этом.

— Без проблем, встретим как подобает, — ответил мне в телефоне Эльнур.

На следующий день, когда мы уже были в пути, я вдруг вспомнил:

— Цветы, черт побери. Надо взять цветы.
— Сейчас мы этот вопрос быстро решим, — спокойно отвечал водитель и, свернув с дороги, быстро примчал нас к цветочному.

Взяв быстро букет, направились встречать гостей. Благо, мы успели, и все прошло, как и планировалось. Нет, эта история не о моем дяде. Тогда почему я начал с него?

Как-то во время нашей беседы позвонила моя мама, и на экране мобильного телефона засветилось «Маманька». В тот момент дядя промолчал, но, найдя более удобный случай, дал мне совет, который я запомнил на всю жизнь.

— Старайся быть добрее и ласковее к родителям. Ты должен понять разницу двух элементарных слов: «Маманька» и «Мамочка». Как ты думаешь, какой из них режет слух, а какой лелеет? Какое из них приятнее всего было бы услышать твоей маме от тебя? В каком бы возрасте ты ни был, все равно для родителей ты ребенок, и им приятно слышать, когда ты зовешь их, как и в детские годы.

Эта история не о моих, но все равно о родителях.

Зайдя в подъезд, я ждал лифт, который шел очень медленно, явно какие-то проблемы были. Некоторые жильцы боялись им пользоваться. Но только не мы, те, кто проживал на 14 этаже.

— Добрый день, — раздался знакомый голос за спиной.
— День добрый, — машинально ответил я, только потом оглянулся. Это был мой сосед с этажа, дядя Ибрагим.

— Сегодня есть свободное время? Найдется часик-другой — заходи.
— Конечно, обязательно. Поужинаю и приду, — с улыбкой сказал я.

По вечерам бывало, я заходил к нему, и, обсуждая некоторые темы, играли в нарды и шахматы. Сегодня решили сыграть в шахматы — эта будет та партия, которую я запомню на долгие годы.

Супруга Ибрагима была очень дружелюбной и доброй женщиной. Пока мы играли, она приносила нам чай, угощала фруктами. Правда, фрукты она очищала от кожуры — абсолютно все, ибо в возрасте зубы не те, что в молодости.

Она рассказывала, что у них есть дети — два сына и дочь. То, что все они живут отдельно и совсем не навещают родителей, а внуков видят только по видеозвонкам. Она не говорила, сколько им лет, но я знал, что они примерно моего возраста. И сейчас во время нашей игры с ее мужем она порой жаловалась на своих детей.

— Я уже знаю, что после того как вы уберете коня, следующим ходом сделаете рокировку, — улыбаясь, сказал я, и при этом потянулся за «лысым» яблоком.
— А вот мой сын не знает, — вздыхая, пробубнил дядя Ибрагим.

Я сразу попытался сменить тему, но ничего не вышло. Мне пришлось сдаться и выслушать всю боль, которая была у него в груди. Партия превратилась в исповедь. Нет, мужчина не винил своих детей, он винил только себя. Слушая его, я соглашался с ним, но соглашался внутри, я не мог это все подтвердить вслух. Мне нужно было поскорее вернуться домой, я не хотел слушать то, как ему тяжело, то, что он скрывал годами. И почему он решил вылить все на меня? Найдя момент, пробел в разговоре, я решил попрощаться и уйти.

— Тебе чай налить? — мило спросила моя спутница жизни.
— Нет, спасибо. У меня в желудке компот из чая и фруктов, — отшутился я.
— Что-то ты сегодня задержался, да и выглядишь уставшим, неужели так тяжело было играть в шахматы?
— Тяжело было, но не играть, а слушать.

Я делился со своей женой всем, что знал. Если я заходил в тупик, то она тут как тут. Она была младше меня на 4 года, но мудрее меня лет так на 20 вперед. Я знал, что она мне поможет. И сегодня я пересказал то, что дядя Ибрагим винит себя, что он плохо воспитал своих детей.

— А ты как думаешь? Кто виноват — дети или родители?
— Я точно не знаю, но, наверное, соглашусь с соседом, — после моих слов супруга улыбнулась краем губ.
— Хорошо, но мне кажется, тут 50 на 50. Родители дали детям все, что могли на тот момент, я думаю, что любой родитель хочет для своего дитя самого лучшего. И на тот момент это было самое лучшее, что они могли им дать, насколько хватало им возможностей.
— А что может дать ребенок родителям в раннем возрасте?
— Любовь и внимание. Это нужно всегда, независимо от того, сколько лет ребенку — 10 или 40.

Я промолчал, но затем она позвала нашу старшую дочь, ей было 12.

— Доченька, можешь назвать любимый цвет папы? — спросила она.
— Синий, — улыбаясь, ответила та, и сразу же бросилась обнимать меня.

Я застыл на месте, секунд 20 стоял молча, но выражение лица изменилось: брови нахмурились от боли, губы начали трястись, я посмотрел на супругу.

— А я не знаю, какой любимый цвет у моего отца, — тихо прошептал я.
Она не расслышала, но все равно все поняла, ей хватило одной моей реакции.

Прошло 3 дня, а может даже 4, я уже точно не помню, но в супермаркете у овощного отдела я повстречал соседку, жену Ибрагима. Я с ней поздоровался и сразу же моментально решил ускориться, дабы избежать повтора той самой нашей последней беседы. Расплатившись на кассе, я сразу мигом устремился домой. Но если что-то должно произойти, то оно непременно случится. Как бы ты ни пытался от нее бежать, в этот раз и я не смог убежать.

Лифт не работал, и не было информации об этом — никакого-то объявления в подъезде, ни в нашем групповом чате соседей. Одним словом, я простоял там просто так. За это время ожидания соседка уже стояла рядом. Пришлось подниматься по лестнице. Взяв у соседки пакеты с продуктами, мы начали наше медленное восхождение на 14 этаж. Как вы думаете, о чем мы беседовали? Точнее, рассказывала она, а я слушал и порой поддакивал.

— Вот видишь, нам сложно. А так, если кто-то из детей жил с нами, то помогал бы. Или если навещали бы почаще, не было бы так тяжело.
— А дядя Ибрагим говорит, что он во всем виноват, — напомнил ей я.
— Так я тоже не отрицаю этого.
— Как так? — мы остановились на 6 этаже, чтобы сделать перерыв.
— Мы не давали детям того, что они хотели. Мы воспитывали их в ежовых рукавицах. Заставляли их постоянно учить уроки, чтобы они поступили в университет, а после у них была хорошо оплачиваемая работа, и мы могли гордиться ими. Так мы думали, — она смотрела куда-то вдаль, глаза уперлись в стену, но взгляд смотрел дальше. — Мы запрещали им заниматься тем, чем им хочется. Только учеба, и больше ничего. На спортивные секции были запреты, и под предлогом дополнительных занятий дети убегали на тренировки. Старший сбегал на борьбу, младший сын — на футбол, а дочь вовсе на уроки вокала ходила. А нам врали, что им надо идти на компьютерные курсы.

В ее словах я услышал сожаление, боль и тоску. Я взял ее под руку и начал вести вверх по ступенькам.

— Но вы хотели для них только лучшего будущего.
— Да, хотели. Но из-за лучшего будущего мы лишили их детства, — она остановилась и посмотрела на меня. — Мы нанесли им травму. А теперь они отдаляются от нас.
— Нет, это не так. Они не были бы теми, кем являются на данном этапе, если бы не ваше воспитание.
— Мы все реже и реже общаемся, мы делаем шаг в их сторону, а они два. Только эти два шага не на встречу с нами, а наоборот. Ибрагим винит себя во всем, говорит, что был чересчур груб и жесток в воспитании. Берет всю вину на себя. Чтобы сейчас наши дети не говорили, Ибрагим считает своей ошибкой прошлое. Стоит детям резко и обрывисто отвечать на наши звонки, мой муж взваливает все это на свои плечи. Думает, что это все из-за него.
— А вы как считаете? Это только его вина? — смотря ей в глаза, спросил я.
— Я? Не знаю. Наверное, в этом есть и моя вина. Я тоже не была примерной матерью.

Кое-как мы добрались до нашего этажа, поблагодарив друг друга, мы разошлись по своим квартирам.

Ранним утром воскресного дня кто-то постучался. Я подошел к двери, взглянув в глазок, увидел там женщину лет 28. Она была без верхней одежды, и показалось мне знакомой. Где-то я ее видел, только не мог вспомнить. Позвал жену, чтобы та отворила дверь — подумал, может, это ее знакомая. Так и оказалось, они мило поздоровались.

Я вернулся на кухню, ведь только что приготовил себе завтрак.

— Милый, помоги мне, — позвала супруга. Выйдя в холл, я увидел, что она передает той самой женщине стулья. — Надо еще 3 стула, принеси с кухни.

Я выполнил это действие. Женщина, улыбаясь, поблагодарила, и дверь закрылась.

— Кто это? И зачем ей стулья?
— Это младшая невестка соседа Ибрагима, — сказала тихо она.
— Ааа, ясно, то-то ее лицо мне показалось знакомым. Скорее всего, там много гостей будет, небось что-то отмечают.
— Нет, не отмечают. Дядя Ибрагим скончался.

Смерть мужчины наступила ночью, во время сна. Да, он просто лег спать, а утром уже не проснулся. Была ли у него болезнь? Не знаю.

Вечером мы решили зайти к соседям. Надо было дать дань уважения, для нас он не был плохим человеком. А каким он был своим детям? Вот что меня больше волновало.

Я шагнул через порог, поздоровался с тетушкой. Она обняла меня и начала плакать. Почему именно я? Я уже чувствовал себя «жилеткой». А может, я неплохой человек, раз люди тянутся ко мне в трудные моменты их жизни?

Мы прошли в гостиную. На стене я увидел в черной рамке фотографию Ибрагима. На ней было ясно, что он о чем-то сильно сожалеет. Я специально уселся таким образом, чтобы фотография была справа от меня, а слева диван, на котором обосновались два его сына. То есть дети и отец смотрели друг на друга. Дочь подсела слева от моей жены, которая, в свою очередь, была слева от меня. Все молчали. Я смотрел на фотографию и размышлял: смог ли себя простить Ибрагим перед смертью или ушел в мир иной с грузом на плечах? Смог ли внушить себе, что он сделал как надо и по-другому не могло быть? Не мне судить, прав был Ибрагим в воспитании или нет, ведь у каждого из нас есть своя призма.

Молчание продолжалось. О покойном говорят либо хорошо, либо ничего. Я нарушил тишину:

— Дядя Ибрагим был хорошим человеком, — после этих слов все оглянулись на меня. — Он был добрым и отзывчивым. Вы, наверное, все согласитесь, если я скажу, что он всегда старался сделать самое лучшее. Пытался добиться всех целей ради вас. Да, может, где-то ему не удавалось, где-то результат не был положительным. Но я уверен, он старался, — дальше я пошел с козырей, меня было не остановить, — Если вам что-то запрещалось, значит на это были причины, это не дает вам право вести себя с ним так. Он ваш отец, ему можно. Скорее всего, он надрывался на работе и в холод, и в жару, но это было только ради вас, только для того, чтобы у вас все было. Вы будете для родителей ребенком всегда. Родители давали вам все, что могли именно в тот самый момент. — Жена схватила мою руку. Я и сам того не заметил, что говорил на повышенных тонах, на эмоциях. Но все меня слушали, особенно мама этих детей.

— Хватит, успокойся, — дернула за руку меня моя супруга.
— Продолжай, мы тебя слушаем, — сказал старший сын, который смотрел на фото отца.

— Мы всегда будем твердить, что знаем больше своих родителей, наши дети будут думать то же самое. Это так и есть. Новое поколение, новые идеи, новые мысли. Раз мы такие умные, то почему не хотим понять того факта, что в прошлые времена было элементарно сложно прокормить детей? Родители выросли в голоде и делали все, чтобы мы выросли сытыми, из-за чего все время пропадали на работах, и не хватало времени на нас. Мы выросли сытыми, но в нехватке развлечений и внимания. Наши дети растут и сытыми, и с уймой гаджетов для развлечений, но черт побери, им чего-то вечно не хватает. А я знаю, чего не хватает всем — любви к друг другу.

Сыновья смотрели на фото своего отца, дочь плакала, а их мать стояла у дверного проема и смотрела на меня с улыбкой и слезами на глазах. Я же уже почти кричал:

— Если вы считаете его плохим родителем, то докажите, что вы не плохие дети. Докажите это. Назовите его любимый фильм, книгу, игру, футбольный клуб, да назовите хоть что-нибудь! Так ли хорошо вы знаете его, так ли многое вам известно о нем? — после этих слов я ослаб. — Просто назовите его любимый цвет, я больше ничего не прошу.

Мое ораторство было предназначено не детям Ибрагима, а самому себе. Я кричал не на них, а на себя, я задавал эти вопросы себе. Как и им, мне оставалось только плакать и молчать, ведь и я не смог ответить ни на один вопрос.

Когда я покидал эту квартиру, все дети Ибрагима остались на своих местах. У дверей нас провожала женщина, она обняла меня и сказала напоследок:

— Их слезы — это признание в любви к отцу.

Ученый-исследователь Михаэль Лайтман сказал: «Ад — стыд за свои мысли и действия».
И сегодня вся семья Ибрагима находилась в аду.

«Труднее всего поджечь ад»

С. Ежи Лец

Тот самый свитер

Мне только что позвонил мой старый приятель Фарид, с которым мы уже давно не виделись, и предложил встретиться. Встреча была запланирована в кофейне, расположенной недалеко от моего дома. Всё-таки в прохладную погоду пить кофе намного приятнее. Лёгкий дождь окутал наш район, и мне пришлось ускорить шаг, чтобы быстрее добраться до пункта назначения. К дождю добавился и ветерок, из-за чего их коллаборация доставляла ещё больше неудобств прохожим.

Мы с приятелем очень тепло поприветствовали друг друга — так же, как и в предыдущие годы. Ничего не изменилось, хотя выглядим мы уже намного старше, не то что 19 лет назад.

Прошёл час, а улыбка не сходила с наших лиц: мы всё вспоминали былые времена и смеялись. Интересно получается — обычно, когда вспоминают прошлое, начинают грустить, а у нас смех и веселье. Может, мы что-то делаем неправильно?

— Смотри, как усердно старается, — сказал друг и указал на мойщика автомобилей, который, в свою очередь, знатно запыхался в этот прохладный день.

Автомойка находилась через дорогу, напротив кофейни. Владельцем автомойки и кофейни был один и тот же человек. Он хитро продумал свой бизнес. Ну представьте: вы приехали на мойку, и пока ваше авто принимает «ванные процедуры», вам приходится ждать, и в этот момент, чтобы не киснуть, вы приходите к мысли скоротать время за чашечкой ароматного напитка.

— Ну да, надо же зарабатывать на жизнь, — пробормотал я, глядя на того мойщика.

— Зато не каждый это делает добросовестно.

— Его зовут Ренат, один из лучших моих работников, — вмешался в наш разговор владелец.

— Надеюсь, его труд оплачивается должным образом, раз он лучший, — строго сказал мой друг, всем видом давая понять, что ему не по нраву вмешательство постороннего в наш разговор.

— Простите, не хотел мешать вашей беседе, — владелец быстро уловил суть. — Я просто хочу, чтобы о нём узнало, как можно больше людей.

— ???

— Он в очень плохом материальном положении. Ему нужна помощь. Я хочу придать огласке всю проблемную информацию о нём, хочу, чтобы на телепередачах заговорили о его проблемах, чтобы народ хоть как-то помог ему выбраться из этой бездны.

— Вы хотите собрать для него деньги? Как вы считаете, люди будут отправлять средства? А где будут доказательства того, что отправленные деньги дойдут до адресата? Сейчас телепередачам мало доверия. Там всё искусственно, всё сухо, мало правды. Они то и дело придумывают и лгут ради привлечения зрителей. Я думаю, они даже готовы дать заведомо ложную информацию для повышения рейтинга.

— Необязательно деньги. Это могут быть продукты питания, одежда, различная бытовая техника, которая облегчит его жизнь, игрушки для его детей.

— Детей? У него есть семья?

— Да, он женат, у него двое детей, которые учатся в начальных классах. Жена со смертельным диагнозом — у неё последняя стадия рака, ей осталось жить недолго.

«Опять этот рак», — подумал я, и перед моими глазами снова возникло то самое кладбище, та самая детская могила.

— И сколько осталось его супруге? — поинтересовался мой друг.

— Точно не знаю, может месяц, а может и два.

— А сколько лет его детям, чтобы приблизительно понимать, какого размера нужна одежда? — вмешался я.

— Старшему 11, младшей 9.

— Мальчик и девочка, — прошептал я.

Дождь начал усиливаться, а автомобили в такую ужасную погоду не заезжали на автомойки, вот и сидели работники без дела. На лице у Рената одновременно читались грусть и злость. Дело в том, что он получал зарплату в виде процентов от ежедневной выручки. Чем больше машин ты помыл, тем больше денег получил. Природа тоже была против него.

Владелец вышел на улицу и окликнул Рената. Мойщик не спеша перешёл дорогу и вошёл в кофейню.

— Садись за этот столик, — указал на соседний от нас стол владелец.

Ренат тихо присел. Он даже не оглядывался — просто упёрся глазами в стол. Спустя мгновение ему принесли горячий шоколад. Начальник и работник тихо что-то обсуждали; по их взглядам было видно, что дела обстоят не так уж хорошо. Ренат сжал в руках кружку, а его глаза начали быстро бегать по поверхности стола.

— Извините, молодой человек, я наслышана о вашей проблеме и хотела бы вам хоть как-то помочь. Не могли бы вы дать свой номер телефона, чтобы связаться с вами? — спросила женщина, сидевшая за нашей спиной. — Я случайно услышала разговор этих мужчин и подумала, что вам нужна помощь.

Ренат посмотрел на нас.

В этот момент мне стало очень стыдно — я не мог это контролировать. Моё нутро горело, я хотел провалиться сквозь землю куда-нибудь подальше. По моему лицу было ясно, что я чувствую. Мой друг, в свою очередь, опустил глаза и взял телефон в руки, чтобы записать номер несчастного.

— Спасибо за вашу доброту, но у меня нет телефона, — ответил Ренат с улыбкой.

— Вы можете записать мой, я передам ему всё, что нужно, либо же обратиться в наше заведение в любое время, — быстро ответил владелец кофейни.

После всего этого нам нужно было как можно скорее уйти из заведения.

Выбравшись на улицу, где дождь всё ещё поджидал нас, мы решили обратиться ко всем нашим знакомым, чтобы помочь этой семье, оказавшейся в такой ситуации. Нам нужно было помочь им вынырнуть из этой бездны.

Уже будучи дома, разъяснив всю ситуацию, моя супруга моментально взялась за телефон и начала набирать номер. Оказалось, что её одноклассница состояла в волонтёрской организации благотворительного фонда. Супруга решила через неё «добраться» за помощью. После пятиминутного разговора она с грустью отключила телефон.

— Они не помогут. Оказывается, семья уже обращалась к ним за помощью.

— Почему? В чём причина отказа? — спросил я.

— Как она сказала, причина отказа в том, что фонд оказывает помощь только пациентам с онкологическими заболеваниями на ранних и потенциально излечимых стадиях, когда финансирование может существенно повлиять на исход лечения.

— То есть стадия болезни имеет значение?

— Да, фонд не может направлять пожертвования на такие случаи. Они стараются максимально эффективно использовать ограниченные средства.

— Пф… Абсурд. Что за чепуха, — я понимал, но не соглашался с этим.

— Ну сам подумай, зачем давать деньги, когда исход ясен, — её слова были холодным душем для меня.

Мы не остановились на одном фонде. Мы искали и звонили во все доступные фонды, но везде получали отказы. Были разные отговорки: лимит помощи исчерпан, либо запрос выходит за возможности фонда; одни говорили, что их фонд не помогает с денежными долгами, другие отвечали, что слишком много заявок и приоритет отдаётся более срочным случаям. Как будто бывает хуже и срочнее.

Пришлось своими силами добиваться помощи. Я сообщал всем подряд — соседям, друзьям, родственникам. Каждый на словах был добр и ласков, всем было их жалко. Но, к сожалению, всё это так и осталось на словах.

Мы с супругой начали собирать одежду, игрушки — всё то, что не нужно нам, но находится в хорошем и пригодном состоянии.

— Вот, я положу его дочери свитера, которые теперь малы нашей. Она всё равно их не носит, хорошо, что не выкинула — знала, что пригодятся. Надо ещё сходить в магазин и купить все нужные продукты, — она рвалась помочь и шла впереди меня.

Проходя мимо книжного магазина, мы решили заскочить и купить детям книжки. Моя спутница по жизни собирала в корзину все канцелярские и школьные принадлежности, а я забился в угол. В углу магазина стояли стеллажи с книгами, и я искал что-нибудь подходящее. Пока я пальцем перебирал корешки, мой взгляд застыл на той самой, которая была нужна. Нужна мне.

— «На дне». Максим Горький, — взяв книгу в руки, я начал перелистывать страницы. Эту книгу я полюбил ещё в школьные годы. Я решил, что она должна быть у меня на полке. И да, я не собирался её перечитывать.

— Извините, у вас есть «Приключения Тома Сойера»? — раздался детский голос.

— Сейчас посмотрим, — ответил голос постарше.

Оглянувшись, я увидел, как мальчик-школьник ждал, пока мужчина в возрасте найдёт ему на полках Марка Твена. После минутной паузы и безрезультатных действий мужчина крикнул помощнице, сидевшей за компьютером:

— Ай гыз*, посмотри, есть ли у нас «Приключения Тома и Джерри».

Я, стоявший в шоке, уставился на ребёнка.

— Тебе же нужна книжка Марка Твена, правильно?

— Угу, — закивал он в ответ.

— Нету, — раздался женский голос.

— Уважаемая, ему нужна книга Марка Твена «Приключения Тома Сойера».

— Вы же сами слышали, что её у нас нет, — в грубой форме ответила мне консультант.

Мальчик ушёл. Надеюсь, он найдёт то, что ищет, в другом месте. И я не только о книге.

Ещё раз взглянув на книгу, которая была у меня в руках, я промолвил:

— Простите нас, Максим. Мы уже там.

— Ты что, сам с собой разговариваешь? — улыбаясь, спросила супруга.

— Разве? Мысли вслух. Решил купить для его старшего сына книжку «Маленький принц».

— А ты, я смотрю, и себе успел что-то подобрать?

— И я выбрала себе кое-что — «Жить по принципу 80 на 20»*.

— Восемьдесят говорить и двадцать слушать? — с улыбкой спросил я.

— Жить. Ишь ты, — смеясь, ответила она.

В приподнятом настроении, оплатив все покупки, мы направились к выходу.

Через пару дней я встретился с другом, чтобы передать всё нами собранное Ренату: сумку с одеждой для детей, пакеты с продуктами первой необходимости — всё это мы передали ему.

— Вот, возьми это, — сказал Фарид, протягивая Ренату мобильный телефон. — Он как новенький, я им уже давно не пользуюсь, всё равно будет валяться дома где-то в шкафу.

Ренат был приятно удивлён, его лицо с небрежной щетиной вдруг засияло.

— Спасибо вам большое, я очень признателен, — он благодарил нас без устали. — Вы не поверите, это многое значит для меня и моей семьи.
— Да ничего такого, чем могли, тем и помогли, — ответил я.

Мы пригласили его пообедать и втроём решили зайти в ближайшее заведение общественного питания.

Жизнь у Рената складывалась, мягко говоря, не в его пользу. Он был весь в долгах: неоплаченные кредиты доставляли массу неудобств, банки через суд забирали половину его зарплаты, а другую часть съедала аренда жилья. Лечение супруги не давало положительных результатов — ей становилось всё хуже и хуже день ото дня. Но он не сдавался, искал врачей, отдавал все силы во благо семьи.

Кто-то скажет, что всё это напрасно: зачем отдавать последние деньги на лечение, если смерть неизбежна? Но как бы вы сами поступили на его месте? Вы бы спокойно смирились с потерей любимого человека, да ещё и если это родитель твоих детей? Не думаю, что кто-то поступил бы иначе. Пока есть надежда, вы будете бороться до конца.

— Благодарю за обед, — сказал Ренат и встал, чтобы уйти.

— Ты куда так быстро? Всё в порядке? — спросил я.
— Да, просто мне нельзя терять ни минуты, надо искать работу.
— А что не так с нынешней? — поинтересовался друг.

Ренат стоял, медленно вздохнув. Он заметил, как мы смотрим ему в глаза, пытаясь найти ответ на поставленный вопрос. Поняв, что мы его так просто не отпустим, он снова присел на своё место.

— Автомойка закроется со дня на день.

— Как это закроется? Что стряслось?

— Владелец решил приостановить деятельность мойки. Она работает в минус: затрат больше, чем доходов, и убытки с каждым днём растут. В прошлый раз, когда мы с вами впервые встретились, он сообщил мне, что намеревается закрыть автомойку. И дал понять, чтобы я подыскал себе новую работу. К сожалению, работы сейчас почти нигде нет, а там, где есть вакансии, я не соответствую требованиям. Высшее образование, опыт работы в данной сфере… Или же их не устраивает мой возраст. А я с детства мою машины. Университет не окончил, да какой там университет — я даже школу не окончил. Нужно было работать, чтобы купить хлеб.

— А твои родственники, друзья, близкие? Они где? — мы всё ещё надеялись, что найдётся хоть какая-то нить, за которую можно зацепиться.

— У меня никого нет. Я рос в детском приюте, в возрасте пятнадцати лет сбежал оттуда. Чем старше ты становишься, тем меньше тебя там любят. В поисках новой жизни я убежал и приехал в этот город. С тех пор скитаюсь с работы на работу, с квартиры на квартиру.

— А родственники жены?

— Тоже никого. Она тоже из детдома. Мы с ней ровесники и выросли вместе. Когда я убегал, пообещал ей, что обязательно за ней вернусь. Но когда ей исполнилось восемнадцать, она приехала и нашла меня здесь. С тех пор мы вместе.

— Сколько лет вы вместе?

— Когда нам исполнился двадцать один, мы поженились. А сейчас мне сорок два.

Мы попросили официанта принести нам кофе. Друг всё глубже погружался в жизнь Рената. Я старался держаться на поверхности. Моим лёгким не хватало воздуха на глубине.

— А дети? — всё спрашивал мой друг Фарид. Я хотел его остановить, ибо чем дальше, тем страшнее и сложнее будет ему. Знаю по собственному опыту.

— Мы не сразу решились стать родителями. Я всё твердил, что пока мы не встанем на ноги, никаких детей. Но годы шли, а мы так и не могли встать на ноги. Она работала посудомойщицей в ресторане, а я — на автомойке. Видимо, мыть — это наше предназначение, — он сделал паузу. — Только через десять лет после нашей свадьбы у нас родился мальчишка, — он снова замолчал, и я заметил, как его глаза начали увлажняться. — Из-за бедности мы не заводили детей, но она очень хотела стать мамой.

— Лучше поздно, чем никогда, — прошептал мой друг.

Я тяжело выдохнул, надеясь, что на этом всё и мне не придётся слышать продолжение. Нет, не потому что мне было неинтересно. А потому что я неравнодушен. Я не могу остаться в стороне, услышав такое. Я всегда стараюсь помочь. И сколько бы я себе ни твердил обратное, всё равно лезу и получаю колоссальный удар. Удар в сердце.

— А давно ваша жена больна? — друг всё не мог угомониться. Но было ясно, что ему больно. С каждым последующим вопросом его голос смягчался и дрожал.

— Уже почти полтора года. Лечение не помогает, ей осталось… — Ренат замолчал.

— Может, закажем десерт? Что-нибудь сладкое? Как вы на это смотрите? — я очень хотел избавиться от горечи, и не только во рту.

— Да, прекрасная идея, — друг вскочил и, протирая глаза, направился к витрине со сладостями.

Я положил руку на плечо Ренату и старался не смотреть ему в лицо. Почему не смотрел? Потому что всё, что произошло с ним за жизнь, было написано у него на лице.

— Мы обращались в благотворительные фонды, но всё тщетно, — с тоской сказал я.

Фарид вернулся, продолжая вытирать глаза.

— Я знаю, что всё тщетно. Я смирился. Мы обращались во все фонды, во все организации, даже в социальную службу — и там нам отказали.

— Почему? Там-то в чём причина? — я уже злился на эти учреждения.

Ренат достал из кармана сложенный лист бумаги и протянул мне. Там было несколько пунктов, и я начал зачитывать.

— Среднедушевой доход семьи превышает прожиточный минимум. Учитываются все источники: зарплата, подработки, пенсии, алименты, пособия, — прочитал я.

— У нас у обоих есть зарплата, и доход превышает прожиточный минимум.

— Трудоспособность без уважительной причины. Если человек трудоспособен…

— …то это частая причина отказа, особенно для пособий малоимущим, — продолжил вместо меня Ренат. Он выучил это наизусть.

— Скрытие или занижение доходов. Неуказанная подработка. Переводы на карту, которые посчитали доходом.

— Мне на карту порой отправляют деньги. Простые люди. Такие же, как вы. В знак помощи.

— И они принимают это как скрытый доход, — взгляд Фарида застыл на лице Рената.

— Нарушение условий ранее полученной помощи. Деньги использованы не по назначению, — продолжал я.

— Я потратил деньги, предназначенные на лекарства для супруги, на детей. Мы готовили их к началу учебного года.

— Тут четыре пункта… Сколько пунктов должно быть, чтобы отказали?

— Наличие одного — уже отказ.

Опустилась тишина.

— Вы крепкий и сильный человек, — сказал Фарид.

— Всему есть предел. Рано или поздно они иссякнут, — тихо ответил Ренат.

Нам принесли чизкейки. Дальше уже ни я, ни мой друг не задавали вопросов. Ренат первым покинул наш стол. Мой друг смотрел ему в спину; минуты на две он будто окаменел. Мужчина пропал из поля зрения, но Фарид всё ещё смотрел туда, где тот только что был.

— Как так? — наконец произнёс он, не отводя взгляда.

— Ты о чём?

— Почему такое случается? Он что, очень много согрешил в прошлой жизни?

— Не знаю. Я вообще уже ничего не знаю.

Никто из нас не притронулся к десерту. Они так и остались стоять на столе. Может быть, в следующий раз им удастся подсластить чью-то горечь. С нами это не вышло.

Прошла неделя, прежде чем мы снова встретились с другом. Всё это время я избегал встреч с Ренатом, старался не ходить по той стороне улицы, где находилась автомойка.

Фарид уже ждал меня перед входом. Встреча была назначена в том же месте — в той самой кофейне.

— Смотри, — указал он рукой.

После того как я с ним поздоровался, медленно обернулся, глядя на знакомое место.

— Жаль. Очень жаль, — сказал я.

Автомойка была закрыта. На воротах висел большой замок и табличка с надписью: «Продаётся».

— Нам по чашечке жасминного чая, а то кофе уже поднадоел, — мы синхронно улыбнулись официантке.

Это была последняя наша улыбка в этом заведении. Больше мы туда не приходили.

Владелец кофейни, заметив нас, сразу подошёл.

— Вы всё-таки закрыли автомойку? — спросил я.

— Да, к сожалению, пришлось, — ответил он, медленно опускаясь на стул.

— А где теперь Ренат? Надеюсь, у него всё хорошо, и он смог найти себе место получше, — поинтересовался Фарид.

Владелец на мгновение замолчал.

— Да… я тоже надеюсь. Может, он уже там, — сказал он, и голос его дрогнул.

Мы переглянулись.

— Что случилось?
— Позавчера… Ренат… покончил с собой. Он повесился.

Я не помню, как мы отреагировали. Знаю только одно: мы были потрясены. Иначе невозможно объяснить, почему мы тут же поехали к нему домой — по адресу, который нам дал владелец кофейни.

Спальный район, где жил Ренат, был не самым уютным. Поднявшись к квартире, Фарид постучал. Никто не открыл. Мы постояли ещё минуту, и я взялся за ручку — дверь оказалась не заперта.

Внутри стояла тишина.

Мы вошли. Интерьер описать было невозможно — его просто не существовало. Пустые стены. Ни телевизора, ни стола, ни мебели.

Мы не бросились осматривать комнаты. Квартира была однокомнатной. Кухня пустая: на полу стояла электрическая плита, на ней — чайник. В корзине рядом валялась вся остальная посуда.

Пока я рассматривал кухню, раздался грохот. В коридоре я увидел Фарида: он сидел на полу, закрыв лицо руками, и плакал. В голову сразу пришла мысль: а что, если там… тело Рената? Даже если бы кто-то рассказал мне об этом раньше, я вряд ли поверил бы — такое нужно видеть своими глазами.

В углу комнаты стояла кровать без матраса и подушки — пружинистая, как те, что мы видели в детстве у отцов и дедов. На ней спал мальчишка, накрытый рваной курткой. Рядом, прямо на полу, сидела девочка. Перед ней лежали учебники и тетради. Она поочерёдно смотрела то на меня, то на моего друга.

Я узнал на ней тот самый свитер, который раньше принадлежал моей дочке. Ноги подкосились, и я опустился рядом с Фаридом. Боль рвалась изнутри, я хотел закричать, но зажал рот кулаком.

Девочка тихо подошла и сказала:

— Пожалуйста, можно потише… мой брат спит. Он заболел.

Я смог лишь кивнуть. Фарид продолжал плакать — слёзы текли, но уже беззвучно. Девочка снова посмотрела на нас и спросила:

— Вы, наверное, друзья моего папы?

Два взрослых мужчины переглянулись и не знали, что ответить ребёнку. В этот момент в комнату вошла их мать.

Мы быстро поднялись. Не сказав ни слова, оставили все деньги, которые были у нас с собой, в кармане той самой рваной куртки и вышли из квартиры.

Больше мы их не видели.

С Фаридом мы без лишних слов направились в районный отдел социального обеспечения. Нашей задачей было зафиксировать адрес проживания семьи в их реестре — как факт, как запись в журнале, чтобы двое детей, оставшихся без отца и фактически без матери, хотя бы числились где-то, а не исчезли вместе с пустующей квартирой. Мы шли молча, но в голове я думал о Ренате. О том, был ли у него другой путь.

Какие варианты вообще могли перед ним стоять? Быть попрошайкой или быть вором?

Странный вопрос, правда? Как будто это выбор между чаем и кофе.
Будь я на месте Рената — что выбрал бы я?

Попрошайничество — это когда ты вроде бы жив, но как будто тебя уже нет. Ты стёрт. Ты стоишь, протягиваешь руку и заранее знаешь, что кто-то отвернётся. Один сделает вид, что не заметил. Второй посмотрит так, будто ты — грязь и мусор в этом мире. Ты ничего не берёшь силой, но платишь за каждую монету. Платишь взглядом. Презрением.

Ты напрочь забываешь слова «честь» и «гордость».

А воровство…

Воровство — это когда ты решаешь:
«Раз у меня нет другого пути решения проблемы, значит, я возьмусь за это».

Там нет просьбы. Там есть риск и страх. Но там есть и вина — такая, которую потом не отмыть ни водой, ни оправданиями. Ты украл — и стал виноватым навсегда. Даже если украл хлеб. Даже если дома дети. И даже если другого выхода действительно не было.

Попрошайка виноват в том, что слаб. Вор — в том, что перешёл черту.

Но знаете, что самое страшное? Самое страшное — это то, что оба варианта уже не выбор.

Попробуйте ответить на вопрос, который общество любит задавать с безопасного расстояния: «Ну и что бы ты выбрал?»

Но при этом оно никогда не спрашивает: «Почему человек вообще оказался перед таким выбором?»

Рената никто не спросил. И он не выбрал ни одно из двух. Он нашёл третий путь.

Польский писатель Станислав Ежи Лец как-то сказал: «Труднее всего поджечь ад».

И сегодня Ренат поджёг его. Для своих детей.

«Ад – это дверь которая закрывается изнутри»

К. С. Льюис

Под колесами мечты

Мы стояли на берегу моря и смотрели, как к суше приближается лодка с рыбаками. Все ждали удачного улова от них, ибо все мы покупатели. Решили, что лучше покупать на месте, чем на рынке или, того хуже, в продуктовых магазинах. В основном у рыбаков все было уже забронировано, у них имелась договоренность с ресторанами. Куда выгоднее продавать в лице постоянного клиента – заведениям общественного питания, нежели нам троим, нечастым любителям рыбы, пытающимся сбить цену на улов.

— Вы думаете, они нам правду скажут? – спросил седой мужчина.
— Я никому не верю, – ответил я. Хотя сам заранее уже по телефону договорился с рыбаком, какая рыба мне нужна, и чтобы для меня ее отложили. Вы думаете, я поступил подло? На самом деле все, кто стоял в тот день на берегу, заранее договорились с рыбаками. Вопрос в том, кто «ближе» ловцам.

В лодке были два взрослых и молодой парнишка. После того как лодка причалила к берегу, эта троица с мешками в руках начала ковылять в нашу сторону. Исмаил был самым главным, он вел торговлю, вместе с ним мешки тащил хилый, горбатый мужичок, а за ними, спеша, мелко шагал самый молодой. Я посмотрел на самого младшего. Ему было лет 20–23, упитанный, малого роста. Маленькие пухлые ручки, замерзшие от ветра и холода, пытались поскорее развязать мешок. Он больше был похож на сдобную булку с изюмом, чем на ловца рыбы.

— Исмаил, осетр есть? – сразу спросил седовласый.
— Нет, его нет, только кутум и кефаль, – отвечал рыбак, который старался восстановить дыхание.
— А сазан? – мужик сухо и грубо продолжал расспрашивать.
— Есть, но его очень мало, пару штук всего лишь, – Исмаил кивком указал горбатому на мешки.
— Я беру все, взвесь мне их, – полез в карман за деньгами седой.
— Я вообще-то тоже за сазаном пришел, стою тут жду, – резко прогудел третий.

Уже начался спор, я же все смотрел на того, кто все еще пытался ручонками открыть мешок. У него ничего не получалось, и оттого он нервничал и злился все сильнее. Он подносил ручонки ко рту, выдыхал на них свое тепло, чтобы поскорее разогреть пальцы. С горем пополам это ему удалось. Содержимое мешка высыпали в ящик. Те два недовольных покупателя, быстро разобрав рыбу, все еще не могли утихомириться, а седой вдобавок бранился и негодовал.

— Это что такое? У меня дома в аквариуме побольше этих будут, – усмехался старый.
— Так покормите своих аквариумных этой рыбой, раз сами не хотите, – со злобой сказал я. Но больше мы его не услышали. Схватив то, что ему причиталось, он быстро исчез из поля зрения. Второй уже не был таким разговорчивым, просто бросил деньги перед мальчишкой и удалился. Интересно, когда же мы научимся ценить труд других? Не просто платить деньгами, а элементарное – ценить и уважать.

— А ты что будешь брать? – с осторожностью спросил меня Исмаил.
— А что осталось, то и возьму, – спокойно ответил я.
— Тут только кефаль и кутум.
— А в том мешке? – я указал на второй закрытый мешок, который был отложен в сторону.
— Там то же самое, – уводя глаза, пробубнил Исмаил.

Ясно было, что он врет, но вести себя как предыдущие я не стал. Рыбак понял, что я ему не поверил. Все равно я купил то, что оставалось из первого мешка. Исмаил велел мальчишке перебрать для меня рыбу, а сам с горбатым ушел, чтобы убрать лодку в гараж.

— Он твой отец? – спросил я.
— Кто? Исмаил? Нет, он мой дядя, – тихо отвечал парнишка.
— Как тебя звать? Сколько тебе лет?
— Расул, мне 21 год.
— И давно работаешь рыбаком?
— Нет, это моя вторая работа.
— Вторая работа? – переспросил я. В 21 год он уже работал на двух работах. Что же его подтолкнуло на это?
— Да, до первой половины дня я тут, потом работаю официантом в кафешке.

Я улыбнулся, вытащил нужную купюру, расплатился за рыбу. Взяв пакет из рук мальчугана, заметил, как он вытащил калькулятор. Потыкав на кнопки, он начал перебирать деньги, чтобы вернуть мне сдачу.

— Сдачу оставь себе, – опередил его я.
— Но здесь много же?
— Ну и что, ты это заслужил.
— Спасибо, я признателен вам. – его улыбка осветила все вокруг.

Довольный, он сунул деньги себе во внутренний карман куртки и, поправив челку, которую ласкал ноябрьский ветер на побережье Каспия, убежал к дяде.

Я приволок эту рыбу домой. Как и ожидалось, ее я чистил сам, моя спутница по жизни не в восторге от рыбной чешуи и внутренностей.

— Ну почему ты не покупаешь в тех местах, где сразу чистят и потрошат рыбу? – негодовала она.
— Я не могу быть уверенным, что рыба там первой свежести.
— А тут прям ты на сто процентов уверен? – она продолжала биться со мной.
— Да, мы на берегу их ждали, и при нас они открыли мешки.
— Да откуда вам знать, может, они вчерашнее пособирали туда. Не при вас же ловили.

В ее словах я поймал себя на мысли, что вдруг она права.

А почему бы и нет? Может, так и есть? Ведь у них был еще не открытый мешок. Хотя во время чистки она была самой свежей из всех возможных. Или это я себе в голову вложил такую мысль? Суть не в этом, я же не о рыбе тут рассказываю. Как вы уже поняли, наш герой – это молодой рыбак.

Вот уже и Новый год на носу, и, как принято у всех, застолье должно отличаться от других мероприятий, и тем более мои родители приехали к нам на праздничные выходные... Должно быть немерено количество еды и напитков, чтобы минимум два–три дня не выходить из дома. Будто не Новый год наступает, а конец света. Как и в любой праздник, на столе должна и нужна быть рыба. Куда же без нее. И я снова отправился к старым знакомым.

Картина оставалась прежней, все те же рыбаки, все так же Расул мерз и дрожал от холода. В этот раз было без споров и каких-либо происшествий.

— А где находится то кафе, в котором работаешь? – спросил я Расула, который паковал для меня улов.
— На конечной остановке 65 маршрутки, кафе называется «Счастливая Турция».
— И в какое время ты там трудишься?
— С 15:00 до 00:00, — его пухлое лицо заулыбалось.

Я расплатился, поблагодарил его и отошел. Он понял, что я не жду сдачи, и все же попытался:
— Ваша сдача, — протянул он мне деньги.
— Ты же знаешь, чьи они, — сказал я напоследок и, отвернувшись, удалился.

Новый год прошел, а если быть точнее, то пришел. 1 января. Посмотрел на часы — время 15:15. Что-то на меня нахлынуло, и я, схватив куртку, у порога квартиры заказал такси. Выскочил из дома, не стал дожидаться лифта, решил по ступенькам спуститься с 14 этажа. Как раз и такси доедет. Доехал я за 10 минут, никаких пробок не было, как-никак праздник, и на дорогах никого. Сойдя на нужном мне месте, я увидел маленькое двухэтажное кафе с большими светящимися буквами «Счастливая Турция».

Открыв дверь заведения, я увидел нашего рыбака. Расул при виде меня сразу заулыбался, и его круглое и пухлое лицо напомнило мне солнце.

— Здравствуйте, добро пожаловать, — поприветствовала меня девушка в костюме. — С Новым годом.
— Спасибо, и вас с праздником.

Я прошел вперед и направился к Расулу. Подойдя к нему, увидел его протянутую руку, после рукопожатия спросил:
— Ты обедал?
— Нет, я только недавно пришел, — мне нельзя обедать.
— Ясно, позови мне, пожалуйста, администратора или кто там у вас старший.
— Ладно, — он уже насторожился.

Выбрав себе место, я уселся за стол. Ко мне подошла та девушка в костюме, и я ее попросил об одной услуге. Через несколько минут напротив меня сидел Расул.

— Давай, закажи себе и мне что-нибудь.
— Как-то неудобно и в какой-то мере это недопустимо, чтобы официант сидел за столом с клиентом, — а сам тут же принялся выбирать из меню.
— А кто сказал, что я клиент? Вашему администратору я представился как твой дядя и решил пообедать со своим племянником.
— Вы же просто солгали ей, — его «булочное» лицо засияло улыбкой.
— Разве? Хм. Я думал, так можно.

После того как официант подал заказы, я понял, что юноша был голоден. Иначе не объяснить тот факт, что он, не пережевывая после каждого укуса, проглатывал пищу.

— Не спеши. Ешь помедленнее, почувствуй вкус еды, получай удовольствие.
— Вы тоже любите покушать? — спросил он, пережевывая шаурму.
— Я ем, чтобы поддерживать жизнь, но порой это надо делать со вкусом.
— А я ем, чтобы больше не быть голодным.

После этих слов я просто остановился и смотрел, как он очень жадно обедал. Было ощущение, что кто-то вот-вот попытается отнять у него его еду.

— Расскажи мне о себе, — попросил я.
— Расул, 21 год, работаю официантом, — начал было он.
— Подожди, я не анкету заполняю, не такую информацию я спрашивал. Расскажи, что нравится, чем увлекаешься.

Родителей у него нет. Мать умерла при родах, а отец бросил их еще до его рождения. Растила его бабушка. Ее мизерной зарплаты посудомойщицы еле хватало за аренду жилья, и частенько им приходилось недоедать, из-за чего чувство голода было всегда с ним. Окончив кое-как школу, Расул отслужил в армии и, вернувшись, сразу устроился на работу официантом. Денег не хватало, и он пошел дополнительно трудиться к рыбакам.

Мы разговорились, он рассказал о своих мечтах, о том, какое трудное у него было детство. Уже за окном начало темнеть. Оплатив счет, я попрощался с юным мечтателем. Почему мечтателем? У него большие планы на будущее.

Вернувшись домой, я сразу перешел в спальню, отказавшись от ужина. Пролистав ленту новостей в соцсетях, взялся почитать книжку.

— Я так понимаю, ты где-то поел? — спросила входящая в комнату жена.
— Да, чуток перекусил с новым другом, — дальше я рассказал о Расуле, обо всем, что сегодня услышал с первых уст.
— У него есть мечта: автомобиль марки Mercedes CLS, своя квартира и жениться на той самой, которую он любит.
— Так у него есть возлюбленная?
— Да, они 4 года вместе. А что тебя так удивляет?
— Удивляет то, что в нынешнее время мало тех, кто выбирает себе в спутники жизни бедного парня, у которого ничего нет: ни денег, ни квартиры, ни постоянной высокооплачиваемой работы, ни родителей, на которых он мог бы опираться. Она молодец. Вот это любовь, сейчас ее стало так мало.

Новогодние выходные подходили к концу, и родителям надо было возвращаться. Отцу понравилась рыба, которую я покупал на застолье, и он попросил меня купить несколько штук для него. Позвонив рыбаку Исмаилу, я «забронировал» на завтра себе рыбу.

На утро я снова стоял и ждал лодку. Мое внимание привлекло то, что в ней было 2 человека. Расула не было с ними. Спросив о нем, рыбаки мне ответили, что он уже 3–4 дня не приходит.

— А у вас есть его мобильный номер?
— Нет.
— Вы вместе работаете, и нет его номера? — спросил я.
— Это мы ему нужны, а не он нам. Когда деньги будут нужны, сам объявится. Если не хочет — пусть не приходит.
— Ясно.

По пути домой я решил, что надо будет после обеда зайти на его вторую работу — в 15:30. Зайдя в кафе, меня снова встретила та девушка в костюме, и я сразу же спросил про Расула.
— Он попал в больницу примерно 5 дней тому назад.

Сев в такси, я направился по адресу, который мне дали в кафе. Я знал, что это за больница. Она была одной из самых старых и худших в городе. В регистрационной я пробыл минут 10, пока находили Расула. Ведь я знал только его имя, и поиски заняли чуть больше времени. Я дошел до двери палаты, постучался перед входом и, отворив ее, зашел. В помещении не было отопления. Холод в палате не отличался от того, что был за окном.

На стуле у кушетки сидела старушка, скорее всего это его бабушка. Она не взглянула в мою сторону, может, не слышала, как я вошел.

— Здравствуйте.

Бабуля посмотрела на меня своими печальными глазами и медленно кивнула. Расул спал, его голова была забинтована. Его накрыли каким-то дряхлым, потрепанным одеялом.

— Как он? – спросил я и сразу сел на стул, который был рядом с бабушкой.
— Я не знаю, — после этих слов она обняла меня и начала тихо плакать.

Чтобы не будить его, она подавливала горе внутри себя. Бабушка уткнулась лицом мне в плечо, чтобы ее стоны не мешали внуку спать. Наверное, ей очень больно и тяжело, раз она обняла меня, человека, которого видела впервые в своей жизни. Ее слезы пробивались через одежду на мою кожу, ее плач — через уши в сердце.

— А вы, простите, кто? – спросил врач. Я не услышал, как он вошел.
— Я? Я его знакомый. Как он?
— Уже лучше, самое худшее позади, самое худшее осталось в реанимации. Теперь он пойдет на поправку.
— Это же прекрасно, — улыбнулся я и погладил бабушку по макушке.
— Да, не каждый сможет выжить после этого.
— А что случилось? – наконец-то я смог спросить.
— Вы не знаете? Его сбил автомобиль на большой скорости. Сейчас зачитаю, — он достал телефон и начал читать с новостных порталов информацию: — автомобиль марки Mercedes CLS на большой скорости сбил переходящего дорогу в ночное время суток молодого человека, со слов водителя, на слабо освещаемой дороге он не заметил пешеходный переход…

«Mercedes CLS, это же автомобиль из пунктов его мечты», — подумал я.

— Шанс, что он выживет, был ничтожно мал, из-за чего нам пришлось ампутировать ему обе ноги, — продолжал врач.

Бабушка после этих слов сжала мою руку изо всех сил. Я был шокирован и уже не придавал значения его словам. Подойдя к Расулу, я захотел оторвать то самое одеяло, в которое он был укутан, но врач меня опередил и сделал это сам.

Пока он рассказывал, я медленно начал рассматривать Расула. «Осмотр» я начал по маршруту «снизу-вверх», то есть с ног до головы. До половины кровать была пустая, затем начинались бедра, руки лежали на животе, и в какой-то миг они начали дрожать. Затем пальцы сжались в кулак, но тряска продолжалась.

«Он проснулся», — в голове у меня начался разговор с собой.

Мои глаза добрались до его лица. Губы были в той же ситуации, что и руки, а из глаз, смотрящих на свои ноги, стекали слезы. Юноша не кричал, не издал ни стона, ни каких-либо других звуков. Пора накрыть его одеялом. Вы не представляете, как я благодарен этому одеялу. Оно закрывало собой всю боль юноши. Дотащив стул еще ближе к больному, я с тяжелым вздохом присел.

— Все будет хорошо, — сказал я. Вот только сам не поверил своим словам.
— Что теперь? Что мне делать? Как жить дальше? Стоит ли теперь жить?

Он задавал огромное количество вопросов. Я не смог ответить ни на один из них.

— Как же моя мечта? Она так и останется мечтой?
— Нет, ты добьёшься своих целей, но теперь другим способом, не физическим трудом, а творческим подходом, — улыбаясь, сказал я. Решил сфальшивить улыбку? Вот только зачем? Может, для того, чтобы хоть как-то добавить тепла в эту холодную палату.

— Лучше бы я умер и сделаю все возможное для этого, — сказал парнишка и, отвернувшись, спрятался под одеяло.

Теперь это одеяло — его щит, его новый дом. Он закрылся от всего мира. Ирландский писатель Клайв Стейплиз Льюис как-то сказал: «Ад — это дверь, которая запирается изнутри».

И сегодня Расул ее закрыл.

«Ад — это не место. Ад — это когда тебе больше не к кому возвращаться.»

А. Камю

Пока стул пуст

«Войдя в тёмную комнату, слабо освещённую одной-единственной лампочкой, он заметил в центре три стула, расставленных треугольником друг напротив друга. Один из них пустовал и находился чуть поодаль от двух других. Остальные были заняты, но кем именно — разглядеть в темноте не удавалось.

— А что ты стоишь? Посиди с нами, — проговорил детский голос.

Он на мгновение замер, пытаясь понять, кому принадлежит этот голос: до боли знакомый. Затем сделал несколько шагов вперёд. По мере приближения силуэты начали исчезать — чем ближе он подходил, тем быстрее они растворялись в темноте. Подойдя к стульям, он заметил предмет, оставленный одним из владельцев.

Детская игрушка.

— Что она тут делает? — испуганно оглядываясь, спросил он. — Что это за место? Где я?

Ответов не было.

Стараясь как можно скорее разобраться, мужчина резко проснулся. Сон. Всего лишь сон. Воскресенье. На часах — 08:40.

За завтраком он сидел задумчивый, вновь и вновь возвращаясь мыслями к увиденному. Почему ему приснилась эта игрушка? Почему его пригласили посидеть вместе с ними?

— Ты в порядке? Ты какой-то задумчивый, — сказала супруга.

— Да, как обычно. Вчера поздно вернулся с работы, потом застрял в социальной сети — вот и уснул поздно.

— Так спал бы дальше, у тебя же выходной. Никто тебя не будил.

— Сон странный приснился, поэтому и проснулся.

— Ого, уже кошмары мучают?

— Да нет, какие там кошмары, — в очередной раз слукавил он. — Обычный сон.

— И что же там было?

— Уже не помню.

— Обычно так и бывает: проснёшься — и всё забывается, — ответила она за него.

Хотя этот сон он вряд ли сможет забыть.

— Ты читал новости? — с сожалением спросила жена.

— Нет, а что там?

— Там юноша… — она сделала паузу. — Он покончил с собой. Выпил яд.

— Кто?

— Ты расследовал дело о ДТП, когда автомобиль сбил его на большой скорости. Расул, кажется, его звали.

Он замолчал, так и не дожевав кусок хлеба. На сердце навалилась тяжесть, будто он потерял старого друга.

— Жаль, — сквозь зубы произнёс он. — Хороший был парень. Просто не повезло… Что же он так рано сдался?

— Оказывается, его бабушка пару недель назад умерла от болезни. Он остался совсем один.

— Но это не повод сдаваться. Он должен был бороться за свою мечту, идти дальше.

— Видимо, не смог. После того как потерял всё. Нам его не понять. Мы не знаем, что чувствует человек, лишившийся многого.

— Нельзя терять надежду, — раздражение в голосе нарастало.

— Надежда жива, пока есть цель, — спокойно возразила жена.

Разговор оборвался. Они сидели в тишине. Он уже не знал, что давит сильнее — тревожный сон или новость о смерти юноши.

Позже пришла мысль: как бы ни было больно, жизнь всё равно продолжается, и нужно уметь отпускать. Чем ближе подпускаешь людей, тем сильнее к ним привязываешься. Чем глубже впитываешь их боль, тем больнее становится самому.

Тогда что — держать всех на расстоянии, включив режим равнодушия? Не работает. Невозможно просто отгородиться и сделать вид, что тебя это не касается. Даже если вы в ссоре, в обиде или вовсе не знакомы, человек с чистым сердцем всё равно придёт на помощь. Его не нужно об этом просить. Часто такие люди жертвуют собой — готовы гореть, чтобы освещать путь другим и согревать их. У них одна цель — добро.

— Мы хотим с ребёнком поехать в зоопарк. Он недавно открылся. Не хочешь с нами? — вырвала его из мыслей жена.

— Нет. Нужно заехать на работу, у нас сегодня совещание. Начальство будет. Увы и ах, в этот раз без меня.

Он поднялся, поцеловал её в лоб и вышел.

— Да уж, эта работа сведёт тебя с ума.

— Главное, чтобы до гроба не довела, — попытался отшутиться он.

— Ладно… — вздохнула супруга и, погладив сына по макушке, добавила: — Пойдём собираться, едем в зоопарк.

Взяв телефон, она пробормотала себе под нос:

— Главное — найти в воскресенье свободное такси.

По дороге на работу мысли снова и снова возвращались к тому сну, будто он боялся что-то упустить. Всё сильнее крепло ощущение: ни один человек не появляется в нашей жизни случайно. Даже мимолётная встреча имеет смысл.

14:45. Мобильный телефон отвлёк его от мыслей — настойчиво, тревожно. На экране высветилось имя коллеги — Фарид, одного из самых близких людей за все годы службы в полиции.

Голос звучал тихо, будто он боялся, что их услышат. Фарид просил подъехать как можно скорее, не вдаваясь в подробности. В его интонации сквозила тревога — та, что чувствуется не ушами, а чем-то глубже. Телефон сжимался в руке слишком крепко.

Он попросил водителя сменить маршрут. Такси медленно свернуло в сторону.

Тогда он ещё не знал, что едет туда, откуда выхода уже не будет.

Впереди была жуткая авария. Дорога была перекрыта. Скорая помощь, полицейские, зеваки — всё слилось в плотный затор. Пришлось выйти из машины и бежать.

Пробираясь сквозь толпу, он наконец увидел Фарида и сразу подошёл к нему.

— Что случилось? — в голове царил хаос. Он перебирал все возможные варианты. Все, кроме этого.

— Мне жаль… — сквозь слёзы выдавил Фарид и замолчал. Просто посмотрел на него так, как смотрят на невинно приговорённого.

Внутри что-то оборвалось ещё до того, как он сделал шаг вперёд.

Два тела. Ровно. Аккуратно. Накрыты белыми простынями.

Шаг оборвался. Асфальт стал вязким. В голове — гул, пустой и оглушающий. Он знал. Не хотел знать, но знал.

Колени коснулись земли. Воздух вышел из лёгких сам. Попытка вдохнуть сорвалась. Горло сжалось, грудь будто раздавили изнутри. Это была не боль — пустота, в которой больше не было места ни для чего.

Рука, торчащая из-под простыни, была знакомой. Рука супруги. Рядом — маленькое тело под слишком большой простынёй.

Он не решался прикоснуться. Пока не прикоснётся — ещё можно верить, что это ошибка. Что под простынями кто-то зашевелится. Что раздастся детский смех.

Но простыни лежали неподвижно.

Всё, что у него было, осталось здесь. Смех. Шум по утрам. Разбросанные игрушки. Споры. Усталость. Любовь. Вся жизнь — под этим белым, безмолвным покровом.

Кто-то позади тихо произнёс его имя. Он не обернулся. В тот момент он уже не был ни мужем, ни отцом, ни другом. Его мир закончился.

Прошла неделя. Изменилась лишь дата. Квартира превратилась не в место жизни, а в место прожигания времени. На кухне горела одна-единственная лампочка — из последних сил.

Три стула. Треугольником. Один — чуть в стороне.

Сон.

Две простыни на асфальте лежали так же ровно, как тогда стояли стулья. Третий был пуст. Его.

Осознание пришло не сразу. Холодное, ясное. Сон не предупреждал. Он готовил.

После того как всё закончилось — если это вообще можно назвать «концом» — наступила пустота. Не тишина, не покой. Пустота без опоры. Он продолжал дышать, говорить, куда-то ехать, но делал это по инерции, будто тело забыло сообщить, что жить больше незачем.

Дом стал чужим. Слишком большим. Слишком тихим. Он ловил себя на том, что прислушивается к шагам, голосам, смеху — тому, чего больше не будет. Каждая мелочь ранила: кружка на своём месте, неразобранная игрушка, забытая куртка, несобранный рюкзак. Вещи остались. Смысла — нет.

Мысли возвращались снова и снова. Он должен был быть с ними. Поехать вместе. Не ехать на работу. Отменить совещание. Выбрать прогулку. Эти «если» множились, разрастались и, словно опухоль, разъедали изнутри.

Ночами сон не приходил. А если и приходил — возвращал в ту самую комнату со стульями. Теперь было ясно, кому они принадлежали. Пустой стул смотрел обвиняющее. Напоминал: ты остался. Почему именно ты?

Мысль о смерти не ворвалась внезапно. Она пришла тихо. Почти осторожно. Вместе с ощущением усталости. Не боли — усталости. Бесконечной, тяжёлой усталости от необходимости жить дальше без них.

Он не хотел умирать. Он просто больше не хотел жить так.»

…………………..

Раздался щелчок зажигалки. Фарид тяжело затянулся сигаретой, закончив рассказ о том, что случилось с его напарником. Слова шли сквозь слёзы и боль, ломаясь и путаясь.

— И как он это сделал? — спросил я.

— Воспользовался тем самым третьим стулом, который пустовал, — Фарид сделал паузу, глотая горечь. — Мы проработали вместе пятнадцать лет. Всё это время были напарниками.

Мы сидели на ступеньках у подъезда. Вечерний закат пробивался сквозь ветви деревьев, будто пытаясь осветить наши поникшие лица. Природа добавляла красок, словно намекая: жизнь продолжается.

Я не знал, что сказать. Лишь похлопал его по плечу и оставил одного. Или, возможно, это было нужно мне самому.

Всю дорогу домой мысли не отпускали. А правильно ли он поступил? Покончив с собой.

Что может дать миру человек, потерявший семью в одночасье?

Такой человек по-настоящему понимает чужие страдания. Не на словах — изнутри. Он умеет слушать и быть рядом, не играя роль. Через утрату приходит понимание того, что действительно важно. Иногда именно такие люди говорят: «Я знаю, как это. Ты не один». И, возможно, этим спасают чью-то жизнь.

Но есть и другая сторона.

Гнев. Месть.

Месть — реакция на боль, несправедливость и бессилие. Это не делает человека плохим. Чувство мести естественно. Ненормально лишь полное его отсутствие.

А что, если месть становится смыслом жизни?

Жизнь ради мести почти всегда разрушительна. Она даёт иллюзию контроля, превращает боль в цель, заполняя пустоту. Но утрату не убирает. Не возвращает тех, ради кого мстят. Она удерживает в прошлом и постепенно съедает изнутри.

Краткий всплеск силы сменяется пустотой. Чтобы жить дальше, нужно прожить гнев, не разрушив себя. Сохранить человечность — вот что даёт настоящую силу.

А может, полицейский выбрал второй путь. И своим уходом попытался нас предостеречь.

Не знаю. Вопросов снова оказалось больше, чем ответов.

Французский писатель Альбер Камю однажды сказал:
«Ад — это не место. Ад — это когда тебе больше не к кому возвращаться».

Теперь это был ад полицейского.

Эпилог

Эта книга не была задумана заранее. Она сложилась постепенно — из отдельных историй, наблюдений и мыслей, к которым я возвращался снова и снова. Каждая из них рождалась не из желания рассказать что-то важное, а из необходимости не молчать.

В центре этих текстов — не события и не сюжеты. В центре — человек в момент, когда привычные ориентиры исчезают, а мир перестаёт быть понятным. Я не ставил перед собой задачу объяснить поступки героев или дать им оценку. Скорее — попытался быть рядом, настолько близко, насколько это возможно в слове.

Мне важно было не оправдать и не осудить, а показать: за каждым решением стоит живая боль, о которой мы редко задумываемся, пока она не касается нас лично. Эти истории не требуют согласия. Они требуют внимания.

Если после прочтения у вас осталось чувство тревоги или тишины — значит, текст сделал своё дело. Если же появилось желание быть чуть внимательнее к тем, кто рядом, — значит, он был написан не зря.

Я благодарен каждому читателю, который прошёл этот путь до конца. Остальное — уже не в моей власти.