Ад здесь

Зима в долине выдалась снежной, но на удивление теплой.

Такого не помнили даже старики — снег выпал рано, уже в ноябре укрыв поля, крыши домов и вершины окрестных холмов пушистым белым одеялом, которое искрилось на солнце миллионами бриллиантовых искр. Но морозы, обычные для этих мест, не спешили приходить. Днем солнце пригревало почти по-весеннему, снег подтаивал, звонко капало с крыш, образуя на земле лужицы, в которых отражалось бледно-голубое небо. А по ночам легкий морозец сковывал эти лужицы тонким, хрупким льдом, который к утру снова таял под лучами солнца.

Кэтчер просыпался с рассветом, как привык за долгую жизнь, полную тревог и опасностей. Эта привычка въелась в кровь, стала частью его существа — просыпаться на границе сна и яви, мгновенно оценивать обстановку, хвататься за меч. Теперь меч висел на стене, но рука по-прежнему тянулась к нему в первые секунды пробуждения.

Он выходил на крыльцо босиком, не чувствуя холода, вдыхал холодный, чистый воздух, от которого немного кружилась голова, смотрел на горы, закрывающие горизонт с севера, и думал о том, как странно устроена жизнь. Еще год назад он жег ведьм в Торвальде, подписывал смертные приговоры десятками, пил дешевое кислое вино в кабаке на улице Мясников и считал, что так и должно быть. Что мир устроен правильно — грешники горят в огне, праведники спасаются молитвой, а инквизиторы стоят на страже порядка.

А теперь он стоял на крыльце собственного дома, в долине, где не было ни инквизиции, ни демонов, ни страха, и чувствовал себя почти счастливым. Почти — потому что прошлое не отпускало, вгрызалось в душу по ночам, являлось в кошмарах лицами сожженных.

— Опять не спишь? — Лисса выходила следом, кутаясь в шерстяную шаль, которую связала сама — научилась у соседок за зиму. Шаль была теплой, мягкой, пахла травами, которые она собирала летом.

— Привычка. — Он не оборачивался, продолжая смотреть на горы.

— Вредная привычка.

— Зато живучая.

Она улыбалась, вставала рядом, прижималась к его плечу, и они смотрели, как просыпается долина. Где-то начинали мычать коровы, где-то лаяли собаки, перекликаясь друг с другом, из труб вился дым — деревня оживала, начинала новый день.

За зиму поселок разросся невероятно. Теперь здесь было уже больше сотни домов — новых, пахнущих смолой и свежим деревом, две широкие улицы, маленькая церквушка с золоченым крестом, которую строили всем миром, и даже школа — в просторной избе банкира, где он учил детей счету, письму и Закону Божьему.

Люди приходили отовсюду — из Торвальда, из других городов, из сожженных демонами деревень, из мест, где власть захватили бандиты или обезумевшие сектанты. Все искали покоя, и долина давала его. Здесь не спрашивали о прошлом, не клеймили за грехи, не жгли на кострах. Здесь просто давали землю, помогали строить дом, кормили первое время.

Мортус переселился из сарая в маленькую пристройку, которую Кэтчер сколотил за неделю из старых досок. Получилось тепло, сухо, даже уютно. У него теперь была своя печка-времянка, своя лежанка, застеленная овчиной, даже маленькое оконце с занавеской, которую Лисса сшила из старого платья. Он по-прежнему вырезал игрушки, и дети бегали к нему толпами, таская деревяшки и прося вырезать то зайца, то волка, то солдатика, то птицу. В пустых глазах палача все чаще загорался огонек жизни, и иногда он даже улыбался — криво, страшно, но улыбался.

— Он меняется, — сказала как-то Лисса, наблюдая за Мортусом, сидящим на завалинке в окружении ребятни.

— Меняется, — согласился Кэтчер, тоже глядя на эту картину.

— Ты думаешь, можно искупить такое? — спросила она тихо. — Столько лет пыток, столько смертей?

— Не знаю. — Он помолчал, подбирая слова. — Но пробовать можно. Он пробует. Каждый день. Каждой игрушкой.

— Ты стал добрее, Ловец.

— Я стал реалистичнее.

Банкир приходил каждый вечер пить чай и рассказывать новости. Новости были хорошие — скотина плодилась, урожай удался на славу, люди не ссорились, новых переселенцев принимали радушно. Он носил свою должность старосты с важностью, но без спеси, и Кэтчер уважал его за это.

— Хозяйство растет, — докладывал банкир, разворачивая на столе самодельные карты, исчерченные его корявым почерком. — Весной надо новую мельницу ставить. Старая уже не справляется — зерна много. Денег хватит?

— Хватит, — отвечал Кэтчер, пробегая глазами цифры. — Ты считай, ты у нас банкир.

— А ты не хочешь сам... ну, этим заниматься? — Банкир смотрел на него с надеждой.

— Нет. — Кэтчер качал головой. — Я умею только мечом махать. И то разучился уже.

— Не разучился, — возражала Лисса, подливая всем чаю. — Просто не машешь. Это разные вещи.

— И хорошо.

Так и жили — тихо, мирно, спокойно, как живут люди, не ждущие беды.

Но по ночам Кэтчеру все еще снились кошмары. Лица сожженных, крики пытаемых, багровое пламя инквизиторских костров, запах горелого мяса. Он просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и долго лежал, глядя в потолок, пока дыхание не выравнивалось, а руки не переставали дрожать.

Лисса чувствовала это, даже не просыпаясь. Она придвигалась ближе, клала голову ему на плечо, обнимала рукой, и тепло ее тела прогоняло тьму, возвращало в реальность, где не было костров.

— Ты опять, — шептала она сонно.

— Прости.

— Не извиняйся. Я рядом.

И это было лучше любых лекарств.

Однажды ночью, в самом конце февраля, когда за окнами выла метель, завывая так, что казалось, сам дьявол бродит по долине, а снег завалил крыльцо до половины, Лисса проснулась от собственного крика.

Она села на постели рывком, хватая ртом воздух, расширенными глазами глядя в темноту, и Кэтчер, проснувшийся мгновенно, как всегда готовый к бою, схватил ее за плечи, прижал к себе.

— Тише, тише, — шептал он, гладя ее по спине. — Я здесь. Я рядом. Что случилось?

— Сон, — прошептала она, дрожа всем телом, крупно, неудержимо. — Страшный сон.

— Какой?

— Я видела Торвальд. — Она сглотнула, пытаясь унять дрожь. — Он горел. Не так, как раньше, когда мы его оставили, а как-то иначе. Черным огнем, который не дает тепла, только светит.

— И что еще?

— И в этом огне были лица. Много лиц. — Голос ее сорвался. — Они кричали. Не от боли — от ужаса. И тянули ко мне руки.

— Просто сон. — Он обнимал ее крепче. — Просто страшный сон.

— Нет. — Она покачала головой, и в темноте блеснули ее глаза — без магии, но с той же силой, что раньше. — Ты не понимаешь. Я думала, что без магии ничего не чувствую. Думала, что стала глухой и слепой. Но сегодня... сегодня я чувствовала. Что-то идет. Что-то страшное.

— Откуда?

— Не знаю. — Она прижалась к нему, ища защиты. — Но близко. Очень близко.

Кэтчер обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит.

— Я здесь. Я никуда не денусь.

— Знаю. — Она прильнула к нему, уткнувшись носом в плечо. — Но я боюсь не за себя.

— За кого?

— За всех. — Она подняла на него глаза, полные слез. — За долину. За людей. За детей. За нас. Если то, что я видела, придет сюда...

— Не придет.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Он поцеловал ее в лоб. — Потому что мы здесь. Потому что мы не дадим.

Утром метель стихла так же внезапно, как началась. Солнце заливало долину золотым, медовым светом, снег искрился миллионами бриллиантов, и от ночного кошмара не осталось и следа. Лисса улыбалась, возилась по хозяйству, напевала что-то, и Кэтчер почти уверил себя, что это был просто сон.

Но в полдень, когда они сидели за обедом, в дверь постучали.

Банкир стоял на пороге, и лица на нем не было. Обычно румяный, вечно возбужденный, сейчас он был бледен как полотно, руки дрожали, губы тряслись.

— Там это... — начал он, запыхавшись, словно бежал без остановки. — Люди пришли. С севера.

— Какие люди? — Кэтчер мгновенно насторожился, рука машинально потянулась к мечу.

— Не знаю. — Банкир сглотнул. — Странные. Страшные. Говорят, из-за гор. Ищут вас. По имени спрашивают.

Кэтчер и Лисса переглянулись.

— Где они?

— На околице. — Банкир перевел дух. — Я не пустил в деревню. Вдруг чего. Вдруг враги.

— Правильно. — Кэтчер накинул плащ, взял меч. — Идем.

Лисса встала рядом.

— Я с тобой.

— Нет. Останься.

— Я с тобой, — повторила она твердо, и он понял — спорить бесполезно.

Они пошли к околице. Солнце слепило глаза, снег хрустел под ногами, воздух был чист и прозрачен. Вдалеке, у крайнего дома, где кончалась улица и начиналось поле, стояли трое.

Высокие, худые, закутанные в черные плащи с капюшонами, надвинутыми на лица. Они стояли неподвижно, как статуи, и даже ветер не шевелил складки их одежд.

— Кто вы? — спросил Кэтчер, подходя ближе и сжимая рукоять меча.

Первый откинул капюшон.

Это была женщина. Молодая, красивая, с длинными черными волосами, рассыпавшимися по плечам, и глазами цвета старого золота — такими же, как тогда, в горах.

Моргана.

— Здравствуй, Ловец, — сказала она, и голос ее звучал устало, но ровно. — Здравствуй, Лисса. Простите, что потревожили ваш покой.

— Моргана! — Лисса бросилась к ней, обняла, прижалась, забыв про осторожность. — Ты жива! Мы думали...

— Жива. — Моргана улыбнулась, погладила ее по голове. — Пока жива.

— Что случилось? — Кэтчер подошел ближе, разглядывая двух других путников. Те стояли молча, не поднимая лиц. — Откуда ты?

— С севера. — Моргана помрачнела, и золото в ее глазах потемнело. — Там беда. Большая беда.

— Какая?

— Демоны вернулись. — Голос ее дрогнул. — Не те, что были. Другие. Сильнее. Древнее. Они идут сюда.

Кэтчер шагнул вперед.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела. — Моргана посмотрела ему в глаза, и в этом взгляде была бездна. — Мы все видели. Наш лагерь уничтожен. Хранители, которые оставались в горах, погибли. Я еле ушла, потеряла половину силы.

— Сколько их?

— Много. — Моргана покачала головой. — Тысячи. И с ними тот, кто страшнее Хозяина Бездны, древнее Мрака, сильнее всего, что вы видели.

— Кто?

Моргана помолчала, собираясь с силами. Потом ответила:

— Его имя нельзя произносить. Даже шепотом. Он услышит. Но он идет.

Лисса побледнела так, что стала белее снега.

— Сюда? В долину?

— Да. — Моргана кивнула. — Он знает про это место. Он знает про вас. Он идет за вами.

— Зачем? — Голос Лиссы дрожал.

— Затем, что вы последние, кто может ему противостоять. — Моргана посмотрела на них обоих. — Ты, Ловец, с мечом, который закален в боях с тьмой. И ты, Лисса, с силой, которая спит в тебе и ждет своего часа.

— Во мне нет силы, — покачала головой Лисса, и в глазах ее блеснули слезы. — Амулет матери сгорел. Я пуста.

— Амулет — да. — Моргана взяла ее за руку, сжала холодные пальцы. — Но не ты. Твоя мать отдала тебе не только амулет. Она отдала часть себя. Часть своей души, своей силы, своей любви. Она в тебе. Всегда была и всегда будет.

— Но я не чувствую...

— Значит, научишься чувствовать. — Моргана улыбнулась. — Время есть. Мало, очень мало, но есть.

Кэтчер смотрел на Моргану, на двух других путников, которые так и не проронили ни слова, на Лиссу — бледную, но с решимостью, загорающейся в глазах.

— Сколько у нас времени? — спросил он.

— Неделя. — Моргана вздохнула. — Может, две. Он идет быстро, его армия не знает усталости.

— Что делать?

— Готовиться. — Моргана посмотрела на деревню, на дома, на людей, высыпавших на улицы. — Собирать людей. Укреплять долину. Рыть рвы, ставить частоколы, копить оружие. И будить силу.

Лисса глубоко вздохнула, выпрямилась.

— Я попробую.

— Ты справишься. — Моргана взяла ее за плечи. — Ты дочь своей матери. Ты сильнее, чем думаешь.

Они пошли в деревню. Банкир метался, раздавал команды направо и налево, люди выходили из домов, смотрели на пришельцев с тревогой и любопытством.

— Война, — шептали они. — Опять война. Демоны идут.

Кэтчер остановился на площади, оглядел собравшихся. Их было много — мужчины, женщины, старики, дети. Все смотрели на него с надеждой.

— Люди, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Враг идет. Сильный, страшный, безжалостный. Вы можете уйти в горы, спрятаться в пещерах, переждать. Никто не осудит. Это ваш выбор.

— А вы? — спросил кто-то из толпы — молодой парень с топором за поясом.

— Мы останемся. — Кэтчер посмотрел на Лиссу, на Моргану, на Мортуса, стоявшего поодаль. — Будем драться.

— Тогда и мы останемся, — ответил парень, и его поддержали десятки голосов. — Не чужие. Наш дом.

— Спасибо, — тихо сказала Лисса, и ветер унес ее слова.

Вечером они сидели в доме — Кэтчер, Лисса, Моргана, банкир, Мортус. Горела свеча, за окнами завывал ветер, начиналась новая метель.

— Рассказывай все, — сказал Кэтчер. — Что мы должны знать. Каждый день на счету.

Моргана кивнула и начала рассказ.

Она говорила долго, почти до полуночи. О том, что демоны, которых они победили, были лишь слугами. О том, что настоящий враг спал тысячелетия под ледниками севера. О том, что фон Айх был не просто одержим — он был привратником, открывшим дорогу. О том, что теперь эта дорога открыта настежь.

И чем дольше она говорила, тем мрачнее становились лица слушающих.

Впереди была война. Самая страшная в их жизни.