АД3. Мир, который не выбирают

Россия. Москва. Пресненская Набережная. «Башня Федерация». 95 этаж.

Небольшую студию московского делового центра населяла салонная мебель и тишина. Не гробовая, ведь даже кондиционеры, гоняющие деньги с прохладным воздухом, выплевывали натужный «вжух-вжух» на новом повороте пропеллера.

Здесь обитали и живые люди, но в этом музее серого мрамора, дуба и темного стекла они почти не отличалось от экспонатов. Первый – «тифлисский Граф Витте», написанный рукой Ильи Репина и принесенный сюда руками кого-то безымянного.

Другая – молодая женщина с прямой, как виолончель, спиной и убранными в пучок светлыми волосами. Ни единая мысль не проступала на бледном лице, словно вылепленном из мрамора. Только голубые глаза, покрывшиеся со временем дымкой, бегали по экрану компьютера – слабое доказательство ее человеческой природы. На странице открытого сайта говорилось про вещи, которые, наверное, не подходят людям ее склада ума и места в мире – что-то, связанное с шаманизмом, воскрешением мертвых и камланием.

Звук открывающейся двери вывел молодую женщину из мыслей.

— Лотта Леопольдовна, здравия, – Мужчина ранних сорока лет довольно свалился на удобный диван. Спутав ноги с дорогими гостинцами, он положил их на кофейный столик, сталкивая на пол кружки с чайной гущей и индийские четки. За мужчиной же в помещение скромно зашел невысокий парень, озирающийся по сторонам с восхищением и завистью. — Мой студентик. На практику направили. Я, знаешь, аж всплакнул! Совсем такой же малюткой была, когда только-только ко мне пришла…

— Андрей, ты здесь просто так или есть новости?

— Так холодно у вас, Лотта Леопольдовна! – Мужчина демонстративно потер руки о предплечья и съежился. — Я к вам с новостями.

— Хорошими?

— Это сами решите, – Мужчина растер шею, как ему советовал его массажист, и немного приподнялся на диване. — Я вышел на людей, которые уверяли, что видели «нашего друга». Они из Рязани и никогда в Москве не бывали.

— Вознаграждение, – Женщина не расстроилась и только задумчиво постучала рукой по столу. — А те, что дали практически точные характеристики?

— Они из Лос-Анжелеса. Да, интересная парочка была. Сначала на машинном русском взрывали мою телегу, встретиться просили. Кажется, даже билеты оплатить были готовы... Я недавно с ними списался, но они начали все отрицать. Якобы, вот, не в себе были, под дурью чушь видели. И хорошо, что не поехали.

Вдруг женщина, внимательно до этого его слушающая, принялась расчерчивать помещение шагами, и этот строгий марш не позволял никому издать и писка. В конце концов, она остановилась, достала из шкафа толстую папку и, открыв ее где-то на середине, жирно зачеркнула одну из фамилий.

— А может... Вам все это привиделось? – неожиданно подал голос мальчик.

В ту же секунду оба взрослых замерли. Спина беззаботного мужчины округлилась, когда он хмуро зыркнул на болтливого ребенка. Но мальчишке не нужны были намеки: его сердце грохнулось в ноги, когда он посмотрел на женщину. Она не двигалась, а ручка так крепко сжималась между пальцами, что кафель вот-вот должен был окропиться синей кровью. Казалось, что из холодных глаз высосали душу.

Но ручка разжалась, и глаза снова наполнились жизнью. Коротко вздохнув, женщина покачала головой.

— Много чего может привидеться, но не пустой гроб. Гроб, который ты сам опускал в землю.

***

Настроения никакого не было. Немного подташнивало из-за жаркого лета и совсем не плодовитых результатов. Шел двенадцатый год того, как я пытаюсь разобраться с этим, разобраться с этим человеком. Для меня стало привычкой засыпать с мыслей о ней и просыпаться с ней же, она всегда разделяла мою кровать, даже чаще мужа, который нередко уезжал в командировки за границу.

Вечером Пресненская набережная была чуть менее людной. Это сравнение очень утешительное, ведь москвичи почему-то не хотят спать в третьем часу ночи и пролонгируют дневные скандалы до конца положенных по закону 24 часов.

Я решила прогуляться до второго ближайшего метро. Хотелось развеяться и хоть немного не думать – ни о чем вообще.

Тем не менее, что-то было не так. Я поняла это, когда выбралась вперед, на Краснопресненскую набережную. В обычное для этого места обилие фонарей и звуков вклинилось завывание аварийки и мигание заполнивших улицу машин гражданских служб.

Вся улица, от проезжей части до тротуаров, была завалена автомобилями. Это была свалка перевернутой техники: одни были смяты в гармошку, другие – застряли под фурами, несколько машин перевернулись через каменную ограду и ушли под воду. Пожарные тушили не утихающие костры.

— Человек сорок где-то, – задумчиво сказал незнакомый мужчина. Он тоже остановился посмотреть на эту трагедию и курил третью сигарету подряд. — Полицаи полагают, что больше. Там одного ребенка придавило. Знаешь, типа, ехал с бабкой на заднем сиденье, и когда они врезались, туша бабки его спасла как подушка безопасности. На них же еще одна фура легла: всех сразу загасила, а малой там лежал, придавленный со всех сторон. Он живой был часа полтора, пока его вытаскивали. Потом машина бомбанула.

Я внимательно посмотрела вперед – было сложно что-то разглядеть за стеной черного дыма. Люди в форме двигались, как колонии муравьев, звуки слились в отвратительную какофонию. Группы пожарных с оглушающим громом разгребали завалы, выносили раненых и укладывали их на покрывшиеся гарью носилки, два отряда скорой помощи уже не справлялись с количеством. Врачи выпрыгивали из подъезжающих машин на полпути и бежали на помощь. Дети рыдали, родители либо их успокаивали – даже, возможно, не своих – либо кричали на офицеров полиции. Я увидела, как одна старая женщина, пока все были заняты, проковыляла до берега, взобралась на него и кинулась в воду.

— Она ехала с семьей. Из другого города, несколько суток, на день рождение внучки. Их занесло на повороте, а потом в них влетела фура. Всех смяло в лепешку, одну ее не задело. Молодой полицейский попытался ее успокоить, что, вот, ангел спас, но в машине вся семья была, дети.

Мужчина достал из кармана пачку сигарет, ругнулся на пустоту, и, смяв, выбросил себе за спину. Я же вытащила из своей сумки еще не открытую пачку и протянула ему. Мужчина смущенно отказался, якобы, не мужское это дело угощаться с рук женщины, это ему нужно было предложить.

Мы снова замолчали, и эта тишина была бордово-красной. Незнакомый мужчина запрокинул голову к небу, как будто хотел умыться дождем равнодушия на безоблачном небе. Я тоже посмотрела наверх – и меня тоже встретило слишком беспечное, не ведущее ни смерти, ни трагедий небо. В Москве никогда нет звезд, как бы ты ни пытался их там выискать.

Вдруг глухой старческий голос раздался за нашими спинами:

— Ах, какая беда, какая беда... Как мне больно смотреть на страдания этих людей. Но я знаю, они заслужены, ведь грешны эти души. Слепы они, ведь не веруют в единовластие и всевластие Справедливого и Милосердного Владыки. Совсем скоро Владыка дарует нам мир, новый мир без греха и скверны... Тот мир, который заслуживают только чистые души, которые веруют в Него.

—Ах, Боже мой... Опять один из этих сумасшедших, – Мужчина раздраженно дернул рукой, как будто до него дотронулось что-то отвратительное. — Старик, ты в курсе, что твоя секта давно уже запрещена в России? Вали со своим Иеговой куда хочешь... Или дома сиди, меньше воздух портить будешь... Фу!

Громко ругаясь и оплёвываясь, мужчина ушел, и я осталась одна наедине с иеговистом. Прежде чем он смог снова завести свой разговор, я достала из кошелька пятисотрублёвую купюру и протянула ее. Нищий втянул носом сопли и, кланяясь и благодаря меня и своего Бога, спрятал купюру у себя в носке.

— Я православная, – Я выудила наружу серебряный крест, когда он вытащил мятую брошюру, и в этот раз старик не стал настаивать.

Мы погрузились в тишину – ту, которая могла бы получиться посреди апокалипсиса. Старик не покинул моей компании, но я не думала, что он хотел получить от меня еще больше денег.

Интересно, если бы они все умерли… стало бы проще?

— А Вам их жалко? – спросил старик неожиданно пустым голосом. Даже старческая сухость на мгновение исчезла.

— Жалко, – ответила я спустя неприличную паузу.

— А мне нет. И Вам следует поступать так же.

— Вы ведь сами сказали, что вам больно смотреть на их смерти, – Мой голос звучал холодно, как будто я на интуитивном уровне не хотела нарушать этой многоголосой, адской тишины – тишины, которую не могли потревожить недавно живые люди.

— Больно. Но именно потому, что тело мое человеческое. Владыка дал мне чувствовать боль – физическую боль, если меня пинают в грудь. Владыка дал мне чувствовать боль ментальную, социальную, боль за моих братьев и сестер, которых тоже создал Владыка, – особенно боль за то, что выбирают мои братья и сестры слепоту. Но вот жалости Владыка меня не учил. Чувство жалости – это эгоистическое творение.

Я посмотрела на старика исподтишка.

— Жалость – это не контролируемая эмоция. Люди, обладая эмпатией, могут поставить себя на чужое место, а потому ощущают грусть, если видят чужие страдания. Причем же здесь эгоизм?

Странный, совсем не гулкий смех опустился между нами. Он не звенел как колокольный шум, но замер между нами, как кристаллы снега.

— Пожалуйста, сестричка. Как бы мне ни была приятна твоя грамотная речь, но все – это слова, слова, слова. Рахамим, ака милосердие – это такая же потребность, как еда, кров или секс. А любая потребность осуществляется тем, кому нужно ее восполнить, и тем, кто может ее удовлетворить. Но рахамим всегда говорит о «восполнении» пустоты. То есть того, что было утеряно. Сострадание и милосердие Иеговы после рождения Сына Бога в Израиле должно было стать ключом к окончанию бедствий в жизни израильтян. А элеос, который мы можем чувствовать к слепым, одержимым демонами, проявляется в искреннем желании им помочь. Очистить и направить на путь истинный. Это – милосердие, ведь мы делаем все, что есть в наших силах, будучи созданиями не божественного толка. Но вот жалость... Жалость к страдальцам и слепцам. Жалость, не подкрепляемая действиями, – это и есть эгоизм. Творение эгоистическое разума, думающего поставить себя на место Владыки нашего.

Я обернулась к старику. Он замолчал, а его небесно чистые синие глаза сияли в свете горящих машин. Я снова отвернулась и тихо пробормотала:

— Вы несете какой-то бред.

— Возможно. Я все-таки сумасшедший.

В ту же секунду мой телефон завибрировал. Звонила мама – безотлагательно, ведь она никогда не звонит после десяти вечера, пытается соблюдать телефонную этику, которую в России не соблюдает никто, кроме нее. Я сразу же отошла в сторону, хотя всего на мгновение меня укусило желание извиниться. Но этот старик не был для меня никем: ни сватом, ни братом, простой безумец, каких встретишь много в огромном мегаполисе.

«Да, мам».

«Лотточка! – взволнованный хриплый голос мамы взвился в телефонной трубке как соловьиное пение. – Там ведь такая страшная авария произошла, совсем рядом с твоей работой. Сейчас по всем каналам говорят! Я так перепугалась!»

«Все хорошо. Я решила поехать на метро».

«Ну, и, слава Богу. Ангел-хранитель спас... – мама продолжила бормотать в трубку молитвы, и я, прикрыв глаза, сдержала желание тяжело вздохнуть. – Солнышко, а ты почему не дома еще? Я думала, ты отпросишься к своему мужу... Ты же поздравила его, да? Ах... Прости, пожалуйста, я до сих пор не могу выговорить его имя. А ведь он такой приятный человек».

«Ничего страшного, мам, – я покачала головой и вдруг вспомнила, что у А-Сю сегодня день рождения. – Он не обижается. Зови его Сережей. Он сам просил об этом, помнишь?»

«Я помню-помню... Но мне все равно неловко, как будто я не уважаю его культуру».

«Не волнуйся, А-Сю знает русский, – спокойно повторила я, прекрасно зная, что маму нужно постоянно успокаивать. Одними и теми же словами, по одним и тем же переживаниям, поэтому я не изобретала новых перлов. Язык и культурное различие между мной и моим мужем было одной из главных причин ее волнений: на каждую встречу она приносила карманный русско-китайский словарь. — Я напишу тебе, когда мы соберемся. Может быть, на выходных как раз».

Мама еще раз несколько раз напомнила о моем сильном ангеле-хранителе, попросила следить за здоровьем и пожелала спокойной ночи. Еще минуту звонок висел, пока мама разбиралась с тем, как сбросить вызов.

Надо будет поздравить А-Сю. Почти все магазины закрыты, получится только в продуктовом взять какой-нибудь торт, а если я сейчас сделаю заказ в ювелирном, то часы придут как раз к субботе.

— Уже уходите? – любопытный старческий голос окликнул меня.

Я, не оборачиваясь, кивнула.

— Все-таки вашей маме и мужу и правда повезло, что вы не попали в аварию. Не будете звонить мужу? Он, наверное, тоже волнуется.

Странное чувство заклокотало в груди. Голос старика не изменился, но я почувствовала, как он всколыхнул воздух, – как может это сделать смешок. Я резко обернулась, запуская свободную руку в карман за пистолетом, и замерла.

Страх трубил в ушах, и белый шум проглотил все звуки окружающего хаоса, оставив только бешеный пульс сердца и голос этого человека. На меня смотрели молодые бордово-красные глаза на немолодом старческом лице, а третий глаз был черным – гладкое и бездонное дуло пистолета.

— Ты... – мой голос исчез, как и вся сила из тела. Меня мутило, как будто все это время меня поили какой-то дрянью. И ярость заискрилась по привычке – потерянной за эти двенадцать лет, которая постоянно попадала под сомнения, как и мое психическое здоровье. — Ублюдок... ЧТО ТЫ ТУТ ДЕЛАЕШЬ?!

Я рванула к земле, выхватывая из кармана пистолет и слепо, в темноте и мареве сумасшествия целясь в голову этого ублюдка. Последовала хаотичная очередь, пока оружие не выпало у меня из рук.

Мое обмякшее тело грохнулось рядом, пока я безумными глазами смотрела перед собой. Я чувствовала отдаленную боль в груди и то, как подо мной растекается горячая лужа крови, а тело становится отвратительно мокрым. Горло запершило, не в силах сделать ни единого глотка воздуха, когда я, дрожа в контузии, подняла голову. Ублюдочные красные глаза нависали надо мной, а растянутые в довольном оскале губы шептали что-то. Я не слышала ничего, кроме белого шума, но знала – он надо мной издевается. Издевается над тем, что обыграл.

Наглый, отвратительный, гадкий ублюдок. Я клянусь.

Я КЛЯНУСЬ! Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Той жаркой летней ночью я умерла.