Аделина

Посвящается …

ей

Шумное море под созвездием Ориона затопляло горизонт.

Волны, догоняя волны, догоняли волны. Волны размывали песок, волны точили гальку и бились о величественный камень, на котором в это время любят сидеть русалки. Но не сегодня — сегодня море пенилось; тяжело дышало, громко кричало, приносило на берег новые камушки и ракушки. На берегу среди них затесался гигантский гребешок. Его еле‑еле пригнало к русалочьему камню.

Когда буря стихла,

слетелись чайки.

Они клевали гальку и сторонились гребешка.

Волны — те, уже колыбельно шептали.

Звезды музыкально мерцали,

казалось ночь вот‑вот растворится в млечности вечности.

Как вдруг —

чайки разлетелись.

Приближалась неуклюжая толстая птица. Это был пеликан. Он приземлился на гребешок; царапал панцирь лапами, бился о створки тупым клювом. Слетев с гребешка, пеликан вбился в щель меж ребер.

Птица проникла во что‑то мягкое.

Добыча была рядом.

Над берегом раздался детский плач.

***

Аделина проснулась во всем солёном. Она сонно поправила подушку. Присела на кровать, свесив ножки. Посмотрела в зеркало над иллюминатором. Её мучал знакомый страх. Страх смерти в материнском чреве. И — укачивало.

Подводный корабль уже месяц рассекал морское дно — и высасывал из Аделины последние силы. В заплаканных глазах она силилась прочесть недавний сон. «Я так его люблю». От этой мысли к Аделине опять подступили слёзы. Но

тут в дверь каюты постучали. Она, смахнув с лица свое горе, приняла вид роковой дамы.

Вставая с постели, Аделина узнала в иллюминаторе молодую лысину Грегора.

— Мисс Адель, вас просят к столу.

— Спасибо, Грег. Скажи ему, я скоро буду.

Лакей как все её понял (о! хороший Грег) и услужливо удалился.

Аделина сняла пучок, распустив волосы, подошла к туалетному столику, на котором стоял расшнурованный корсет из китового уса.

На борт Mollusk’a Аделина попала благодаря ему. Он был заметный мужчина в кругах Петрограда. Впервые она увидела его в салоне двоюродной тети Штерн. Тётя любила романные жесты и, когда все гости собрались, представила её большому человеку в чёрном костюме. Он пыхтел сигарой и прожигал взглядом стол, на котором раскидывали вист. Старый граф что‑то шептал ему на ухо. Но мужчина в ответ лишь тяжело дышал. И потел. С его лба сочились обильные капли. Аделина стояла с тетей у окна и растерянно тормошила платочек. В зале было душно и накурено. Слуги, как мухи, кружили над гостями. Они уносили со стола остатки жаркого и открывали очередное шампанское. Аделина рукой остановила лакея и залпом опустошила бокал. Лакей мило поклонился и развернулся к столу. Аделина, опередив его, приложила платочек к мокрому виску мужчины.

— С вас капает.

Он удивлённо смотрел на нее.

— Извольте, на это есть Грегор, — он показал на лакея. Она протянула ему платочек и так простояла весь вечер в его компании.

Ночью она уехала в его карете, и через три дня он взял её с собой на борт Mollusk’a, первого в мире подводного корабля, отбывшего в сторону Атлантиды.

***

Когда Аделина вошла в зал, мир замер. Ей казалось, все мужчины, как всегда, смотрят на нее и только на нее. А она, опустив глаза на ситцевое кремовое платье, идет к нему — к мужчине, которому все завидуют. «Мисс Адель, прекрасное платье», — сказал ей Мишель, усатый мужчина в смокинге. «Спасибо, Мишель. А где мой Пьер?» — она подчеркнула слово «мой», показав, что Мишелю в её голове нет места. «Вышел на палубу, на завтрак вас не дождался. Бедняжка, от волнения съел две порции. Вы голодны? Человек!» — кинул он официанту. «Нет-нет, я уже выпила вина, — отошла — au revoir, Мишель».

Адель поднялась по лестнице, ведущую на палубу. Ей было ужасно стыдно, что она заставила его ждать. А кто, собственно, он был ей? Она звала его мой Пьер, и даже перестала чувствовать к нему отвращение. Но он совсем не знал её. Не знал, что он ей нужен лишь затем, чтобы попасть в подводный город Сейшэл.

Она вышла на палубу — пахнул морской ветер. Чуть не задохнувшись, Адель ощутила поданную руку (это был Грегор). Она чувствовала, как ветер сдувает её волосы, как развивается её шёлковый поясок, ей так задувало глаза — что, казалось, её вообще сейчас сдует и унесет в открытое море.

Он же стоял на носу палубы, один смотрел в капитанскую трубку, пола его кафтана так развивало ветром, что делало его похожим на толстую птицу. «Пьер, Пьер!» — кричала она ему. Но он не слышал — все его мысли были направлены на увеличительные линзы в ступенчатом конусе.

Там, за морским горизонтом, он находил нечто такое …

Она дёрнула его за локоть

— Пьер, я проснулась.

— А, прости, mon ami. Я тут засмотрелся в трубу (сказал он так, как будто ей было не очевидно, что он делал) Как ты, все ли хорошо, как спалось?

— Мне сейчас хорошо, я выпила кофе, видела Мишель, он сказал ты здесь — ветер забирал часть её слов… — только ночью снился кошмар.

— Кошмар… Беда, попрошу Грегора перед сном дать тебе немного морфия, чтобы — тут он отвлекся — Смотри! — он указал на горизонт и снова посмотрел в трубу — Удивительно, просто невероятно!

— Что там, Пьер? — Адель одновременно раздирал ветер, разбирало от любопытство и злило, что он не дал ей кончить рассказ — Пьер, прошу тебя, мне холодно, пойдем вниз!

— Погоди, вот посмотри сама, — он всунул ей в руки трубу — так, вот здесь ещё держи и смотри чу-у-уть выше горизонта. Видишь?

Адель видела.

Волны били каменные глыбы, а посреди них показались — «Дельфины!» — прокричала она — «Просто чудесно». Её так захватил этот вид, что она в тот же миг перенеслась туда, к ним, представила себя с этими дельфинами, будто она — Океанская богиня, а это её морская свита. Дельфины плескались и пенились вместе с волнами!

Она не заметила, как Пьер тронул её под локоть.

— Адель, пойдем. Корабль погружается.

Ей было грустно покидать дельфинов, не посмотрев поближе, но она все же опустила трубу и спустилась с палубы вместе с Пьером и Грегором.

На обед им подали вареного рака, моллюсков и тарталетки с красной икрой. Адель немного поела, она все время думала о дельфинах. Зато Пьер, ножом разделав рака, жадно высасывал мясо из хвоста, запивая шампанским. За столом было много его друзей (партнёров, как он их называл) — все из делегации, высланной из страны. Там был и Мишель, и старый граф в ливрее, и какой-то странный бородач в эполетах …

— Мисс Адель, чудесное платье!

— Спасибо, граф.

— Спасибо нужно сказать вашей тётушке, что предоставила нам такую приятную компаньонку.

Её всегда смущало это слово, но в иных глазах — женских — она читала выражения и похуже.

— Адель позвольте поинтересоваться, кто ваши родители? — не умолкал старый граф.

— У меня только papa, его зовут Мартын, он отставной капитан. Живет на Острове, делает игрушки и модели кораблей.

— Позвольте, а как же mama? — поинтересовался Мишель.

— Папа́ всегда говорил, что выловил меня из моря, а большего я не знаю.

— Поразительно, да вы наша Афина! — восхищался граф.

— Самая настоящая нимфа, — добавил Мишель.

— Поистине велики морские дары — недаром республика основывалась именно на Сейшелах! — внезапно вступился бородач в эполетах.

— Ну до полноценной республики ей далеко. — поддержал Мишель, — если мы хотим построить новую Атлантиду — нам нужно здорово постараться на парламентском собрании, да Пьер?

Пьер будто только сейчас понял, что за столом разговаривают.

— Да, конечно. Общими усилиями, думаю, у нас получится выиграть пару мест…

— С вашими способностями — мы облагородим этот город! Вы первоклассный юрист, вот и Фетида вам покровительствует.

Мишель посмотрел на Адель.

— Фемида, Мишель — сказала Адель без капли осуждения — вы знаете, я все‑таки пойду. Мне после обеда хочется побыть наедине.

— Но вы же ничего не съели! — удивился граф.

— Нимфам иногда достаточно и одной икринки, чтобы насытиться. Главная их пища — это любовь.

— Великолепно! — выплюнул Мишель.

Адель встала из‑за стола, и тут мир внезапно покачнуло.

В зале на секунду погас свет.

— Что это? — вскрикнула Адель.

— А, это, должно быть, снова киты бьются о корпус! — уверил бородач, вытирая рот салфеткой.

Адель ужасно перепугалась, она все ещё стояла и смотрела, как слуги вокруг собирают разбившееся бокалы, как женщина в белом платье жалуется на пролитое вино (Гертруда, бедняжка, красное не отстирать), как мужчина в чёрном …

— Или пираты? — воскликнул граф.

— Увольте, какие пираты — всех дикарей уже выгнали с моря и отправили назад в пещеры Евразии! — осадил графа Мишель.

— Всех не-всех, но, говорят, банда Кораллов ещё протестует против решения парламента — сказал Пьер, задумавшись.

— Господа! нам нечего бояться — с пеной у рта доказывал Мишель…

Адель отошла от столика, и, покинув компанию, пошла в свою каюту.

Пираты, думала она. Адель живо представляла их — куча пьяных мужчин в потёртых рубашках с серьгами в ухе и костяными ногами. Такими она запомнила их по папиным рассказам, их по обыкновению он сочинял ей на ночь. Это были лучшие сказки, в которых она жила, пока росла. Она знала, что пираты злые и пошлые, но почему-то ей это даже нравилось. Адель с радостью бы пустилась вплавь на парусном фрегате под чёрным флагом — бороздила моря в объятиях сотен крепких мужчин. Но все эти фантазии растворились, когда она встретила Максима. Он был худощавый мастеровой в подчинении корабельщика. Адель встретила его в порту, когда papa попросил забрать у мастера эскизы старинного судна. «Извините, мне нужно забрать рисунки, папа заказывал». «А, французская галера. Пойдемте» — он повел её в маленький домик, что стоял у верфи — «Галера — доброе судно, только несколько неуклюжее. И много рабочих занимает много рабочих сил, представляете сколько нужно гребунов, чтобы тягать весла. Хотя такие корабли сейчас, конечно, не делают» «Папа делает, но маленькие. А потом помещает их в бутылку. И там они плавают». «Ну, это хорошее дело, для настоящих ценителей. Так где же… А вот, держите. Всю ночь за ним сидел» — «Это вы нарисовали, как интересно!» — «Да, чертеж довольно подробный, для модели избыточно, но, если посадить туда маленьких человечков, он поплывет не хуже большого» «О, papa очень хорошо делает, заходите посмотреть» — сказала Адель на прощение.

И он зашел.

Отец как раз закончил каркас нового судна. «Дядя Мартын, это потрясающе, такой точный каркас. На нашей верфи о такой работе можно только мечтать». Отец в ответ улыбнулся. Потом они долго говорили о кораблях, Адель, стоящая в дверях, не слушала — она уселась в кресло соседней комнатки и принялась читать книжку. Книжку она взяла «умную» про физику, такую, чтобы понравиться Максиму. «…» «…» «…». Вскоре он зашел к ней в комнату. «У твоего отца — золотые руки» «И изумрудное сердце» — сказала она выглядывая изпод книги. Он засмеялся. «Что читаешь, о Аристетель, „Метафизика“, знаем, основы философии! Только я больше люблю точные науки, они знаете ли прочнее „ Аделина снова выглянула из‑за книги, недовольная. «Пойдемте я лучше покажу папину коллекцию» «Пойдем». Она показала ему сотни моделей кораблей от древних греческих до современных английских. «Невероятно, и это все — он сам?» «Да, золотыми руками. — Адель искала глазами свой любимый корабль — вот смотри, здесь на носу русалка. Папа с меня делал. А парус, я помогала…». Это было трехматчтовое судно с парусами цвета индиго. «Да. английские фрегаты — это мощь, о это испанские… На них конкистадоры завоевали аборигенов». Адель искала, что бы ещё показать Максиму. Кораблей в комнате было сотня — все оригинальные модели, которые делал папа хранились именно здесь. Многие из них были сделаны ещё до рождения Адели, но все были выточены в играх её воображения. Больше всего ей нравился маленький кораблик „Горгона“, который папа посвятил её игре в амазонок — это был сказочное гребельное судно с капитанской фигуркой Немезиды. Но сейчас фигурка была в её комнате под кроватью, ну это не важно. «Максим, вот этот кораблик».

«Адель смотри, а что это?» Он пристально глядел на двухмачтную шкуну из чёрного дерева. «О, а это папа подсмотрел из книжки, чёрным оно стала, потому что я…» — «А паруса, паруса…» На кораблике были паруса алого цвета.

«Это из моего детского платья».

Что‑то задело Максима в этих парусах…

Она ещё долго рассказывала ему, что помнила о кораблях. А Максим почему-то молчал и почему-то слушал

Так они провстречались целое лето. Раз в неделю, в воскресный день, Максим заходил в гости. Они вместе читали книжки, Максим учил Адель физике, Адель учила Максима вышиванию. Вечером она готовила пирог и они вместе с папой пили чай. Иногда разговоры о кораблях так занимали Максима, что отец, забыв все дела, показывал ему свои новые работы или рассказывал истории со службы. Он подливал Максиму в чай немного рому, а Адель в обидах уходила к себе и учила раздел, который только что объяснял ей Максим.

Эти воспоминания хлынули на Аделину вместе с кровью. Она любила и бережно хранила в себе все те моменты, которые согревали её душу. Но это знакомство было особенным. Со временем Максим вышел из подмастерья, он стал чаще захаживать к Аделине. Тогда они гуляли берегами, потом купались в море, плескаясь как рыбки.

Помню тогда он (Максим) нашел для меня красивую ракушку. Тогда же мы впервые поцеловались.

Она прильнула к нему солёными губами и ощутила всю теплоту его дыхания и тот рыбий запах мужчины, от воспоминания которого Адель заплакала.

Да, это было, думала она, это было, и я помню это.

В шкатулке её памяти было много всего, она любила путешествовать, погружаясь в пучины прошлого.

Но некоторые вещи оттуда лучше не доставать. А она все вспомнила… как он уплывал

— Ты, дурак, совершенный-совершенный дурак.

— Знаю, Адель.

Она все помнила, память её никогда не подводила. Она все помнила, но почему-то не понимала.

Не понимала, почему Максима гнала жгучая жажда приключений. Даже, сейчас, когда она в свой каюте снова лежала в слезах, засыпая, думает о нем.

***

Тем временем Пьер все ещё сидел за столом с делегацией и думал о ней. За все три месяца, что они находились в плавании он как будто узнал об Аделине все. Он изучил её поведение и повадки, выстраивая образ шахматной королевы, которой доступны все пути. Но почему она выбрала его — он так не понял. Пьер, потомственный аристократ, наследник старого графа Гос-кого, никогда не привлекал женщин просто так. Вокруг него начали ходить дамы только после того, как преставился батюшка (земля ему пухом).

Всю молодость он провел во Франкии, отдалённый от родины по велению графа. Дорогой батюшка не хотел, чтобы о Пьере, внебрачном отпрыске, знали в Петрограде. Поэтому и Пьер мало что знал об отце. Только оказавшись в его покоях, когда старый граф уже дышал на ладан, он получил наследственную грамоту, которая кончалась словами: «а потому все наследство передаю Пьеру». В сущности, это были последние отцовские слова, то, что Пьер прочел в глазах умирающего графа, менялось в его сознании время от времени. Так, поначалу и по обыкновению он прожигал жизнь в компании «друзей» (как он их называл). Салоны, в которых Пьер кутил, всегда были полны «интересными людьми», талантливыми кто во что горазд. Картёжник Анатоль, потомственный экономист, держащийся устоев царской власти, потому что «Только так мы сохраним мир во всем мире», знал толк и карточной игре, и потому блестяще закладывал туз в рукав. Слева от Анатоля обычно сидел молодой поручик Рылин, сын знаменитого ноябриста, он был любитель выпить «доброго вина», талантливо дрался на шпагах и умело решал вопросы, возникающие во время карточной игры. Справа от Рылина с недавних пор сидел Пьер, разгорячённый шампанским, он громко смеялся даже когда проигрывал. Но проигрывать таким людям было для него честью — он всегда уважал людей, которые умней и умелей него. Сейчас он в роли наблюдателя изучает других обитателей салона и высматривает очередного таланта. Им оказался молоденький лакей, который следил за чистотой игорного стола. Юноша этот очевидно знал, что у Рылина под рукавом, но не давал виду и послушно раздавал очередную партию. «Хорош хитрюга, только чей он?» — думал Пьер. Никому лично лакей не прислуживал, а появлялся только тогда, когда нужно и кому нужно. За это, он кажется имел большие авансы. Так в последней партии он как бы случайно задержал карту на князе Валетове. Говорящая фамилия в этот раз была не в пользу князя, и он всеми силами пытался отстоять свое имя и капитал. «Князь, у вас карта заломилась» — сказал лакей, — «позвольте поменять». Валетов дёрнулся, скинул все карты на стол и в сердцах чуть не хватил лакея за шиворот. Но, благо, рядом была госпожа Штерн. Она велела удалить безумного князя и передать выигрыш противнику, то есть Рылееву. Урвав куш, компания Пьера ликовала, у них уже был составлен план перспективного финансирования; в двух улицах находился роскошнейший бордель, который ещё называли Кукольным домом. В парадной, когда лошадей уже заложили, Пьер попросил талантливого лакейчика накинуть на него шубу. «Пойдешь со мной» — прошептал Пьер, поправляя меха.

Четвёркой они с шумом доехали до Кукольного. Благодаря их кортежу вся Васильевская и Гороховая улицы узнали, что им говорят, что пить нельзя, а они говорят, что будут. Позже эта новость долетела и до Кремовых ворот, до самого императора Василия II, но это будет днем позже. Покамест ночной Петроград ещё ждал, когда же графский сын вместе «с тремя подозрительными лицами» станет учить плавать двух молоденьких проституток. Пьер раздетый стоял на набережной, осушая бутылку шампанского и со словами: «Вот так надо!» — сиганул в Мойку. Он с детства хорошо плавал, наученный строгим ангельским гувернёром. А потому уверенно нырял на дно, хотя с рождения имел форму, более похожую на бочку, чем на пресс-папье. А ещё он с юношества, затаив дыхание, погружался в любовные романы, читаемые им по французски, поэтому он как никто другой знал, что женщин нужно учить плавать с рождения.

Вынырнув, Пьер, предложил дамам последовать за ним, потому что «Здесь не глубоко, а водица вполне приличная». Дамы, конечно согласились, в надежде, на то, что за урок им доплатят. Они скинули с себя платья и прыгнули в реку. На дворе стоял март, а Мойка уже прилично разлилась и плескаться голышом поначалу было весело но, как оказалось, учить пьяных девиц плаванию все равно что выйти в открытое море на дырявой шлюпке. Все что было дальше Пьер не помнил, его «хорошие друзья» тоже, потому что по их уверениями полицеймейстеру, в тот момент они были где‑то «в другом месте», но так или иначе история дошла до царя, который, зная нравы покойного графа, на время предоставил Пьеру свою сибирскую резиденцию в Тобольске.

Все эти «медвежьи похождения» Пьер тщательно и честно передал в своем дневнике, напечатанном в журнале «Знамя» (выпуск за ноябрь двенадцатого года) уже после высылки.

С этого момента Пьер несколько переосмыслил свою жизнь, перечитав ещё раз Жан‑Жака Руссо, горячо любимого им, и отслужив земским судьей в Тобольской губернии, что, впрочем, ему не особо нравилось.

***

Сейшел. Под небом голубым, есть город золотой с прорезанными воротами и яркую звездой. А в городе том Сад. Все травы да цветы, гуляют там животные невиданной красы. Кружат над ними чайки. Гогочут пеликаны. А главное — ракушки. Сколько там разных ракушек!

Заглядишься.

Думал об этом Пьер, пока сидел в поезде, который нес его в Петроград. Теперь он ненавидел воду, даже боялся её. Поэтому сидел сейчас за столом вагона-ресторана, грязный. Почёсывая сальные волосы, он писал свой Проект. Он уже был почти готов, осталось только зачитать.

Вдруг что‑то отвлекло его от пера. Он глянул в окно.

И тут у него в голове вдруг заиграл Пушкин:

Играй, Адель,

Не знай печали;

Хариты, Лель

Тебя венчали

И колыбель

Твою качали;

Твоя весна

Тиха, ясна;

Для наслажденья

Ты рождена;

Час упоенья

Лови, лови!

Младые лета

Отдай любви,

И в шуме света

Люби, Адель,

Мою свирель.

А потом был Петроград. Его снова окружили божественные нимфы, но вдруг ему попалась русалка. Окружение мужчин говорило, что бывшие русалки не танцуют босиком. Он не верил в это. Он встретил свою Адель.

***

Она проснулась от сильного толчка. Попробовав встать, всё вокруг вдруг взлетело вверх — и Адель на секунду почувствовала себя невесомой.

Упала, больно.

Но она поднялась, открыв дверь каюты, вышла в зал.

Она ничего не слышала.

Совсем.

Только видела перед собой Пьера, который сидит с ней под столом.

Это были страшные рево́льверы, Аделина не знала их — зато Пьер знал, он смотрел на Адель и думал, как же ему спасти его жемчужину, то есть Аделину. Он узнал оружие в руках пирата — самозарядный Кольт с позолоченным дулом. Пьер не умел стрелять и лишь раз дрался на дуэли, когда о нем с Аделью пошли слухи. Тогда он взялся за пистолет впервые в жизни. Адель об этом не знала, потому что для Пьера это было правильно. Он каждый день проделывал столько душевной работы, которую никто не замечал. Только, казалось ему, догадывалась, …Адель. Вот и сейчас он думал, как бы так выбраться из‑под стола и добраться до ретуз старого графа, который лежал мертвый в полуметре от него. Стрельба продолжалась, морячки били по дереву из укрытий, пираты били по бутылкам и людям (никто на судне также не умел стрелять). Так думал Пьер, когда один солдатик вдруг упал замертво с простреленным виском.

Боже мой — прокричала Адель, остановитесь! — Тише! — прикрыл ей рот Пьер, я сейчас прыгну туда, как пойдут выстрелы, ты — беги. Слева от каюты дальняя дверь — там шлюз со спасательной лодкой, Грег будет ждать тебя там, если нет — уходи одна.

Но! — начала Адель. Пьер погладил её по щеке, убирая слезинку.

Моя богиня, последняя мысль будет о тебе — он попятился, встал на четвереньки и резко проскользнул как пингвин к телу графа — судно как раз наклонилось в нужную сторону, он чуть не ударился, но, зацепившись за руку графа, достал-таки из штанин трёхзарядный пистоль — Первый выстрел Адель услышала, опомнилась, на второй она поползла к двери в каюты, на третьем она уже спряталась в коридоре и мгновением увидела, как Пьер (мой милый Пьер) падает замертво на паркет.

Не стрелять! — сказал кто-то, Адель не видела, но голос ей показался до боли знакомым. Ей пришлось отбросить всякие мысли и кинуться в конец параллелограмма, который медленно растворялся в её голове — и вдруг, волной, на нее накатило море, море сдуло её и она упала, убившись о стену.

***

Робер, вытирая пот рукавом, снял парик, бросил что‑то морячкам, нагнулся над телом толстого господина, достал из кармана портсигар. Чиркнула спичка. Закурил. Знакомый запах. Запах его детства. Его унесло — куда‑то мчался поезд его прошлого. К знакомому перрону, где он сидел. Состав встал, дымя, выходили муравьи, неся поклажу. Он лишь наблюдал и слушал запахи … мазута и шпал. Эти запахи давно пропитали всю одежду Максима с головы до ног. Ещё в детстве. С ребятами они часто играли у рельсов.

…Матвейка, чумазый, шел, как всегда, впереди, он был братом Катаева, известного в подвальных кругах своими выходками, за одну из которых, его недавно сослали в острог, чем Матвейка ужасно гордился. Мишка, еврейчик в нелепых очках, все время хронически хлюпал носом, наверное, передалось от отца — подумал Максим — дядя Гера держал булошную, куда они, кстати шли.

Булочки херра Гера были тем счастьем, которое ребята заслужили после долгих странствий по лесу. Их улов в этот раз был скромным. Я нес ведёрко с плотвичкой, штук двенадцать поймали, кажется. «Фу, Пани!» — игриво говорю нашей собачке, которая плетется обычно за Мишей. Но Пани интересовала вовсе не рыба. Она учуяла что‑то и все пыталась нам сказать, жаль не могла. Мы шли долго, еле волоклись по шпалам, Матвейка все шутил, что мог бы лечь под поезд, без страху. Мы с Мишей привыкли к таким заявлением, поэтому каждый думал о своем. Я о недочитанной книжке про Шерлока Холмса, которой бредил всю дорогу. А Миша, я даже не знаю. Никогда не понимал, что творится у него на душе. Потёмки. Действительно темнело. Мы шли без остановки, думая, что успеем к ужину. «Сейчас бы пельмени с уксусом,» — все не умолкал Матвейка, — «таких, знаете, с мясом, со свининой». Да, от пельменей я бы не отказался, а вот Миша, не знаю, совсем захерел.

Мы дружили друг с другом с самого раннего детства. Кажется, с рождения. Атос, Партос, Арамис — за имя Д’артаньяна мы никогда не дрались, никто не хотел быть младшим. Воспитывались мы друг от друга, я им рассказывал о прочитанных книжках, впечатлительный Матвейка придумывал по моим рассказам приключения, а Миша, он больше по морали — всегда с радостью входил в любую роль, а в конце, неосознанно наверное, подводил ветхозаветный итог нашей игре. Сегодня было:

Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим

Мы с Матвейкой, как всегда, ничего не поняли.

Сибирская тайга была для нас не просто родной, она была именно нашей. Мы не знали иного место на планете, кроме тайги. А нам и не надо было. Втроём мы — превращали хвойные леса в пальмы, снег — в песок, а воду — в вино! И мы верили, что однажды сделаем нечто большое, великое, желанное для всего мира. Главное, твердили мы, не расставаться. Один за всех и все за одного! — было нашим девизом, приветствием и заветом. Я верил, искренне верил, что наши игры серьёзны, что это не пустые слова. Мы наполняли тайгу испанцами, германцами и вампирами. Другие не видели наших врагов, потому что мы защищали леса от них. Мы держали оборону на границе миров — реального и материального. Мы, уставши, валились с ног в общем шалаше, держа патруль, если была опасность. Но мы же верили, что опасности нет, потому что и времени не было. Оно было на железнодорожной станции, куда мы пришли. Но не в наших душах.

Прошло двенадцать лет, нам, по средней математической, по двадцать два с половиной. Матвейка лежит где‑то в Симбирске с простреленным ухом. Миша уехал учиться в столицу, тогда ещё в Медведев, а потом уже в Петроград. Я — остался один. Рассекаю знакомые шпалы, ища знакомые места. Вся кабина — моя. Углей пока хватает, пар идет, поезд движется.

Мой дед был инженером, и я пошел его дорогой. Он, кстати, рассказывал, что железные дороги прокладывали ценой сотен людских жизней.

Не сомневаюсь.

Поезд мой со временем станет прочнее камня.

Поезд — это тело под моей одеждой, его механизмы будут работать вечно.

Я — тот perpetuum mobile, которое невозможно материализовать.

Но мой поезд обрушится, если треснет хоть одна рельса.
***

Прошло несколько лет. Максим как заворожённый смотрит за горизонт.

«Я никогда не видел море,» — думает он, хотя работает на верфи уже второй год. В этот день, кстати, к нему зашла Адель.

«Почему не спишь?»

«Молюсь Господу»

«Что просишь?»

«За нас обоих» —
он бы хотел остаться здесь, но его вела судьба — его Судьба, его мойра, его химера.

И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными; и узнают, что Я — Господь, когда совершу над ними Моё мщение

— Вставай Адель

— Мне больно

— Знаю, но надо вставать, я искал тебя везде. Нашел

— Пьер, мой П…

— Пьер мертв

— Грегор, это ты?

Повисло молчание.

— Кто ты? — Адель видела только расплывчатый силуэт.

— Теперь меня зовут Робер, и я нашел тебя, моя Адель.

Адель сразу все поняла, её ударило током — и она проснулась, плача на берегу, у камня, где в это время, по обыкновению, сидела русалка. Она утерла слёзы и взглянула на небо … снова мерцали звезды; только в этот раз в созвездии Ориона, в самом её поясе, кажется, зажглась новая звезда.

Я. Губин*

Приложение:

Ян Ольгович Губин — писатель и журналист столичной газеты «Мёд». Участник экспедиции на Аляску (1900–1901), военный корреспондент журнала «Ведомый»; вместе с художником Врещагиным участвовал в Туркестанской операции 1904 года. Впечатленный евроазиатским походом, Я. О. Губин издал рассказ «Солнце» (напечатанный в «Мёде» за август 1905 года). Всего через месяц Губин выпускает сборник рассказов «Домик в клоаке», где описывает своё детство, проведённое в Орловской губернии. Очередная вещь — «Аделина» — написана через месяц после крушения подводного крейсера Mollusk (12 февраля 1906 года).

Я. О. был пассажиром этого корабля и непосредственным участником событий. Но почему автор выбрал художественную форму вместо документальной — мы не знаем. Направив этот очевидный вопрос автору, мы получили лишь краткое: «Бог знает, почему так, могло быть иначе, но написалось так, как вы читаете, и не более».

Аркадий Странников, главный редактор журнала «Знамя», лидер Словенской социал-демократической рабочей партии.

март 1918 года