Адини. Великая княжна. Книга вторая

Монастырь Святой Екатерины прятался среди вековых сосен, будто сама природа оберегала его от мирской суеты. Стены из белого камня, почерневшие от времени, хранили прохладу даже в летний зной, а узкие окна келий словно всматривались в бескрайние леса, шепча молитвы тишиной. Сюда, к подножию Уральских гор, я, великая княжна Александра Николаевна, принесла свое израненное сердце, закутавшись в грубую рясу послушницы.

Первый удар колокола разрывал предрассветную мглу. Я вскакивала с жесткой постели, крестилась на темный лик Спасителя в углу кельи и спешила в храм. Там, в дрожащем свете лампад, уже ждали сестры — тени в черных одеждах, сливающиеся в единый поток покаянных псалмов. Игуменья матушка Исидора, высокая и прямая, как свеча, вела службу голосом, в котором звенела сталь и теплилась милость. Ее взгляд, пронзительный и всевидящий, часто останавливался на мне, словно читая затаенную боль под покровом смирения.

Несколько раз в месяц согласно графика я целый день и часть ночи работала на кухне, помогала готовить трапезу. Работа послушницы на монастырской кухне — это глубоко духовный и физический труд, вплетённый в строгий ритм монастырской жизни. Мой день начинался до рассвета: после утренней молитвы в храме, где звучат псалмы и зажигаются свечи, я направлялась на кухню, где уже брезжал свет лампадок перед иконами. Здесь каждый шаг наполнен смыслом служения Богу и общине. Здесь пар от кипящих котлов смешивался с запахом ржаного хлеба. Сестра Пелагея, бывшая крестьянка с руками, иссеченными морщинами, учила меня месить тесто. «Не бей его, как врага, — ворчала старица, — лаской даже постный хлеб слаще станет». Пальцы Великой княжны, некогда игравшие на рояле Шопена, теперь краснели от горячей воды, но в этом труде была странная отрада — будто каждый каравай уносил крупицу тоски.

Я участвую в создании простых, но питательных блюд, основанных на сезонных продуктах из монастырского огорода и пожертвований паломников. Летом режу свежие овощи для постных супов, замешиваю тесто для хлеба в большой глиняной печи, варю компоты из яблок и ягод. Зимой основу меню составляют квашеная капуста, солёные грибы, каши и тушёные корнеплоды. В постные дни пища становится ещё аскетичнее, а в праздники — например, на Пасху или Рождество — я помогаю печь куличи, готовить сочиво или украшать трапезный стол.

Осенью монахини сосредоточены на заготовках: квашении, сушке трав, консервировании фруктов. Я училась у старших сестёр древним рецептам, как сохранить продукты без современных удобств, полагаясь на естественное брожение или ледник.

В дни дежурства на кухне мне поручалось после каждой трапезы мыть медные котлы, деревянные миски и ложки, следить, чтобы ни крошка не пропала даром — в монастыре ценят каждое зерно как дар Божий. Полы на кухне скрипят от частого мытья, а окна всегда открыты, чтобы запахи дыма и еды не застаивались.

Во время резки овощей или замеса теста я повторяю про себя Иисусову молитву или строки из Псалтири. Каждое действие начинается и завершается крестным знамением, а перед готовкой сестры вместе читают краткое молитвенное правило. Старшая сестра-келарь строго следит за соблюдением устава, и я учусь принимать замечания без ропота, видя в них путь к духовному росту. Даже пересоленный суп становится уроком терпения. На кухне царит тишина, прерываемая лишь шепотом молитв и звоном посуды. Иногда сестры поют духовные песнопения, согласуя голоса с мерным стуком ножей. А ещё я оказываю помощь паломникам. В дни больших праздников раздаю еду нуждающимся, учусь находить слова утешения. Тогда же случаются ночные бдения. Перед большими праздниками кухня работает без сна — пекутся просфоры, куличи. Усталость растворяется в радостном предвкушении торжества. Мне кажется, что я нахожу Бога в аромате свежеиспечённого хлеба, в парe, поднимающемся от котла с картофельным супом, в улыбке старейшей монахини, благословляющей трапезу.

Через этот труд, казалось бы, рутинный, я учусь видеть святость в малом, а мои руки, покрытые шрамами от ожогов и порезов, становятся символом любви, отданной без остатка.

Если на кухне приходилось работать лишь изредка, то огород, коровник или пастбище ждали меня почти ежедневно. Первые дни я боялась коров — огромных, дышащих паром существ, чьи глаза казались мне полными немого вопроса. Сестра Марфа, юркая, как воробей, показывала, как прижать лоб к теплому боку, как сжать кулак, чтобы струйки молока зазвенели по ведру. «Говори с ними, — советовала Марфа, — они все понимают». И я говорила — о дожде, о войне, о нем… Корова Зорька слушала, жуя сено, а мои слезы капали в пенное молоко.

Каждое утро меня встречал густой запах свежего сена и землистый аромат скота. Мой день начинался с проверки коров: я внимательно осматривала каждое животное, проводя ладонью по бокам, чтобы убедиться в отсутствии ран или вздутий. Особое внимание уделяла тёлочкам — молодые коровы часто пугались посторонних звуков, и я успокаивала их, напевая тихую мелодию. Чистка стойл была нелегкой работой: вилы вгрызались в подстилку, смешанную с навозом, а грабли выравнивали свежие опилки. Я знала всех коров по кличкам — рыжая Белла любила, когда ей чесали холку, а упрямая Марта всегда норовила выбить ведро с фуражом.

Особенно долго и трудно мне пришлось учиться доить коров. Ни до попаданства в этот мир, ни тем более здесь, при императорском дворе мне ни разу не приходилось доить корову, даже не приходилось наблюдать издалека, как это делается. Хотя в Царском селе недалеко от дворцового комплекса и находилась царская ферма, где кроме экзотических животных, держали и породистых голландских коров, снабжавших императорскую семью и придворных великолепным молоком. Излишки молока даже продавали всем желающим. Это сейчас бы я посмотрела на тех коров с интересом, а тогда они мне были безразличны, видела их всего несколько раз случайно, издалека. Теперь же приходилось осваивать все тонкости профессий животновода и доярки. А с середины весны до поздней осени мы, послушницы и монашки, по очереди пасли коров на пастбище.

В тот день солнце встало над Екатерининской обителью словно раскалённый щит, отлитый в кузнице небес. Воздух дрожал над выжженными холмами, а монастырская череда — два десятка коров да несколько коз — лениво брела к ручью у подножия горы. Монахини в чёрных одеждах, с лицами, скрытыми под камилавками, шли за стадом, перебирая чётки. Среди них, выделяясь неловкими движениями, шагала и я, послушница Александра. Всего полгода, как пришла в монастырь, а до сих пор даже звон колоколов к утрене будил во мне трепет, словно первый раз.

К полудню жара стала невыносимой. Воздух гудел, как раскалённая струна. Сестра Мария, старшая над скотным двором, молитвенно подняла руки к небу, где уже клубились свинцовые тучи. «Гроза придёт, — сказала она, — надо к дубраве вести, подальше от ручья. Вода вздуется». Монахини заспешили, сбивая стадо в кучу, но животные, чуя грозу, упрямились. Обливаясь потом, я бегала за отбившимся телёнком, спотыкаясь о корни. Мой подрясник прилип к спине, а в ушах звенело от зноя. «Господи, дай сил», — шептала, как научила меня сестра Евдокия, и вдруг поймала себя на мысли, что это не просто слова — они теперь стали как дыхание.

Первые капли упали тяжёлыми монетами, оставляя тёмные пятна на пыли. Потом небо треснуло вдребезги — ливень хлестнул так, что сгоряча можно было подумать: это конец света. Стадо рвануло в сторону, сестры едва успевали направлять его к дубраве, а я, промокшая насквозь, вдруг увидела, как маленькая козочка, отбившись от своих, метнулась в кусты. Не раздумывая, кинулась за ней — и оказалась в овраге, где дождь уже превратил землю в бурлящий поток.

Именно там, под кривыми ветлами, я его и увидела. Седой, с шерстью, слипшейся от дождя, он стоял, прижав уши, и смотрел на меня жёлтым взглядом, в котором не было злобы — только усталость и голод. Я замерла, чувствуя, как сердце бьётся в горле. «Старик… — прошептала, вспомнив рассказы сестёр о волке-одиночке, что уже годы кружит у монастыря, но никогда не трогает скот. — Ты же не тронешь козу, да?» Зверь шагнул вперёд, обнажив клыки, — и в тот же миг из-за моей спины грянуло: «Отойди, чадо!»

Сестра Евдокия, высокая и прямая, как свеча перед алтарём, стояла с медным крестом в руке. «Изыди, тварь! — голос монахини прозвучал как удар колокола. — Не тронь овец Христовых!» Волк зарычал, но отступил под напором молитвы, что сестра запела, перекрывая гром. Вся дрожа, я подняла козлёнка на руки — тот прижался ко мне, будто к матери.

Когда стадо, наконец, пригнали под навес дубравы, а дождь стих, оставив после себя запах прелой полыни, сестра Евдокия положила руку мне на плечо. «Страх — это тоже молитва, — сказала она, — но Господь ждёт, чтоб мы её допели до конца». Ночью, когда сестры читали благодарственный акафист, я смотрела в тёмное окно и думала о старом волке. Мне вдруг стало жаль его — такого же одинокого, как я сама полгода назад. Но у обители свои законы: здесь защищают своё стадо не железом, а крестом, не криком, а песнопением.

А на утро у ручья нашли следы — не волчьи, а человечьи, будто кто-то босой стоял там, глядя на монастырские стены. Сестра Мария перекрестилась: «Бесы принимают образы зверей, чтобы испытать нас». Но, вспомнив жёлтые глаза, полные не бесовства, а скорби, я тихо добавила в сердце: «…или люди принимают образы бесов, чтобы спрятать свою боль».

С тех пор старый волк не появлялся. А я, впервые не испугавшись, начала учить канон Ангелу-Хранителю — чтобы петь его в час, когда страшно, и когда от твоей песни зависит, уйдёт ли враг, или останется, прикинувшись зверем.

А наибольшая благодать – время обеденной трапезы. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь слюдяные окна трапезной, золотили дубовые столы, накрытые грубыми льняными скатертями. Воздух был напоён ароматом свежеиспечённого хлеба и тмина — сёстры уже собрались, стоя в безмолвной молитве. Послушница Александра, то есть я, опустив глаза в смирении, чувствовала, как трепет благоговения смешивается с тихим урчанием живота: с рассвета я трудилась в огороде, и теперь тело просило подкрепления.

Перед вкушением старшая сестра ударила в медный колокольчик — тонкий звон, словно капля воды в тихом пруду, возвестил начало молитвы. Голоса монахинь, сплетаясь в единый поток, зазвучали мерно и светло:

-Отче наш, Иже еси на небесех…

А затем особая молитва о благословении трапезы, где каждое слово, будто тёплый воск, лилось в душу:

—Господи, благослови пищу и питие рабам Твоим, ибо Ты свят во веки веков. Аминь.

Скрежет лавок, легкий шелест одежд — сестры усаживались, и я подняла взгляд на скромное изобилие передо мной.

Грибная похлёбка в глиняных мисках дымилась, словно осенний туман над монастырским лесом. Плотные ломтики белых грибов, выловленные деревянной ложкой, таяли во рту, отдавая ореховой сладостью, а прозрачный бульон, сдобренный щепоткой укропа, согревал изнутри, как молитва на устах. Ржаной хлеб, тёмный, тяжёлый, резаный неровными ломтями, пах дымком и терпением. Обмакнув корочку в похлёбку, я с наслаждением жевала, чувствуя, как зерно, смолотое моими же руками на мельнице, отдаёт мне свою силу.

Каша с тыквой и луком золотилась на блюде, словно закат в глиняном горшочке. Крупинки пшена, обняв кусочки сладкой тыквы, хрустели под зубом, а поджаренный лук добавлял дымной ноты, будто напоминая о печном огне, где готовилось это простое чудо.

Солёные грузди с клюквой — хрусткие, пропитанные рассолом с душистым укропом и чесноком, — освежали, как утренняя роса. Ягоды клюквы, алые, как бусины чёток, взрывались кислинкой, оттеняя солоноватую нежность грибов.

Овсяный кисель в конце трапезы стал сладкой песней. Его бархатистая гладь, политая струйкой гречишного мёда, обволакивала язык, а плавающие в нём сушёные яблоки, мягкие и душистые, напоминали о летнем саде.

После вкушения, когда последняя крошка хлеба была аккуратно собрана с ладони (помня завет: «Береги дар земли — как дар Божий»), вновь зазвучал колокольчик. Сестры встали, осеняя себя крестом:

—Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ…

Глядя на пустую миску, я вдруг осознала, что сытость — это не тяжесть в желудке, а тихая радость в сердце. Каждая ложка простой пищи, принятая с благодарностью, стала для меня причастием к вечному круговороту милости: земля — труд — молитва — дар.

Выйдя из трапезной, я прикрыла глаза, чувствуя, как солнце целует щёки, а на языке всё ещё танцует сладость мёда. «Странно, — подумала, — в миру и павлинов жареных ела, а счастье вкусила лишь теперь — в хлебе, что пахнет небом и потом». Эти ритуалы, повторяющиеся изо дня в день, превращают даже обычный обед в акт служения и напоминание о вечном.

А вечером, уединившись в келье, освещенной огарком свечи, я отпускала волю воспоминаниям. В ушах звучала музыка балов в Зимнем, шелест шелков, голос отца-императора, грозный и любящий. Ласковый голос матери императрицы. Как-то уже стало забываться, что я попаданка в этом мире. Что в предыдущем мире погибла пятидесятивосьмилетней в 2025 году в Донецке от натовской ракеты. Что и в том, и уже в этом мире была талантливой певицей, пианисткой и гитаристкой, а вот теперь не хочется даже вспоминать ни одной песни. И всё из-за прерванной любви, гибели дорогого Фёдора.

Я доставала из-под подушки письма с фронта, оборвавшиеся на полуслове, как жизнь Феди… его последнее послание, смятое, с пятнами слез. «Жди…» — писал он. Но как ждать, когда война молчит?

Иногда стук в дверь прерывал мои думы. За дверью звучал голос Исидоры. Игуменья входила, неся запах ладана и сушеных трав.

-Благослови, матушка, - я покорно ставала перед ней на колени, ожидая крестного знамения.

-Скорбь — как эти свечи, — говорила она, указывая на огонек. — Горит, но свет дает. Не дай ей себя спалить, чадо.

Игуменья уходила, а я почему-то сравнивала себя с двумя моими современниками в том, прошлом мире. Первого звали Онегин Гаджикасимов, притом Онегин – не часть фамилии, а имя данное родителями. Он был выдающимся советским поэтом-песенником, автором нескольких сотен популярнейших в 1960-1080-х годах хитов, таких, как, например, “Алешкина любовь”, “Восточная песня”, “Иволга”, “Первая любовь”, “Карнавал”, “На чем стоит любовь”, “Лейла” и многих других. На пике славы, имея огромные доходы от своего творчества, ушел в монастырь, подальше от людской зависти и подлости. Только через несколько лет случайно обнаружили, куда он пропал. А Гаджикасимов под именем Симон стал иеросхимонахом Оптиной пустыни.

Второго человека, оказавшегося в подобной, как у меня, ситуации, звали Владимир Жечков. В 1990-е годы он был известным олигархом, владельцем ряда крупных компаний. Но он очень хотел стать певцом, притом не каким-то там провинциальным, а самым лучшим. Создал музыкальную группу, стал исполнителем песен “Потому что нельзя быть на свете красивой такой”, “Как упоительны в России вечера”. Когда эти песни стали безумно популярны в народе, встал вопрос о гастролях и о названии группы. Группу назвали как водку, которую рекламировало принадлежащее Жечкову агентство –“Белый орёл”. В общем, человек добился в жизни всего, о чем мечтал. Но после гибели единственной дочери Жечков сорвался в депрессию, промотал всё своё состояние, спился. Последние сведения о нем – обитал в пригороде Парижа, выпрашивая у друзей и знакомых деньги на выпивку. А мог бы, как я, или как Онегин, уйти в монастырь, найти покой своей душе.

Кое-кто думает, что с отцом-императором я разругалась из-за Фёдора. Отнюдь! Я даже не успела поговорить с родителями о своем возлюбленном. Но, думаю, что император не отказал бы нам, благословил бы. Ведь благословил же брак моей старшей сестры Марии с по сути нищим герцогом Максимилианом Лейхтенбергским. Разрешил им жить в России и даже построил им огромный дворец. А мой Федор – сын светлейшего князя, фельдмаршала Ивана Паскевича, которому по указу полагалось воздавать почести, равные императору.

С отцом мы разругались из-за его сексизма, предвзятого отношения к женскому полу. Когда я со своими девушками-спецназовками и охранницами попала по пути к фронту в зону действия вражеского десанта и, по сути, совершила подвиг, то император отказался награждать нас орденами и присваивать офицерские звания. Сказал, что офицерские звания женщинам не положены! А ордена положено вручать только офицерам. Даже солдатские георгиевские крестики положены только нижним чинам! А мне, как Великой княжне, от рождения кавалерственной даме Святой Екатерины Большого креста, если бы даже была офицером, то положено награждать только орденом Святого Георгия четвертой степени, потому что я, как кавалерственной дама, по умолчанию, кроме ордена Святой Екатерины уже награждена всеми российскими орденами.

Я нашла одного репортёра и с его помощью описала всё это безобразие в статье, опубликованной в Петербургских ведомостях, чем вызвала гнев императора. И аристократки, и дворянки, и простые девушки и женщины, - все были на моей стороне, чуть бунт не подняли. А в это же время пропал без вести мой Федор. Поэтому я и сбежала в дальний монастырь. Император присылал гонцов и влиятельных вельмож, умолял вернуться, но я была непреклонна.

Под вой ветра в трубах я засыпала, обняв подушку. Снились мне коровы с глазами Федора, отец в своем провседневном зеленом мундире, протягивающий руку, и матушка Исидора, ведущая меня по снежному полю к далекому огоньку… Утром колокол звал снова — к молитве, к труду, к жизни, где боль и покой сплелись воедино, как нити в руках Промысла Божьего.