Адресат временно недоступен

Адресат временно недоступен

"Жизнь никогда не бывает справедливой. Для большинства из нас так оно, пожалуй, и лучше"

Идеальный муж, Оскар Уайльд

— Виталий, иди к нам, будем печь картошку. Нет ничего вкуснее картошечки, особенно когда печёшь ее вот так, в угольках, после того, как огонь погас. Это настоящие угли, не какие-нибудь покупные. Дерево сгорит, угольки останутся, пропечется картоха так, что потом пальчики оближешь. Нам тут еще соли дали, и одна добрая душа обещала маринованные домашние огурчики. Добрые люди, как по мне, никогда не переведутся на нашей земле.

Виталий хмуро взглянул на молоденького парня, которого все сослуживцы звали Васёк, но мало кто знал наверняка, действительно ли это его имя, или нет.

— А тебя не смущает, что это все ж таки не наша земля?

Сказал, и тут же пожалел о сказанном. Васёк опустил глаза, потер затылок, никак не стал комментировать слова старшего товарища. Потом вдруг вскинулся, взглянул Виталию в глаза:

— Прости, Виталь, если не то сказал. Я ведь никак твои чувства задевать не хотел. Только картоху позвать с нами поесть, и все. Тебе, должно быть, с нами скучно. Безусые призывники, пороха не нюхали, да и я вон даже аттестат получил с такими оценками, что стыдно вспомнить… А ты взрослый, доброволец, опытный боец.

Но ты, может, все-таки не откажешься от картошки? Так, как в деревне, у меня на родине, пекут. Я тебе даже маслица найду, обещаю.

Виталий подумал, что негоже парня молодого обижать. Позвал, надо идти.

Васёк, как и обещал, достал для старшего товарища и маслица, и соли, и огурчиком угостил. Пока ребята между собой травили анекдоты, Виталий ел картошку, сидя чуть поодаль от костра, и вспоминал те времена, когда сам был таким, молодым и зеленым.

Ему тогда казалось, что вся жизнь впереди, не о чем тужить и горевать, да и тужить-то не хотелось вовсе.

Теперь, когда разменял пятый десяток, напоминал себе истлевший костер, где угольки еще красноватые, но со стороны к нему шагает мужик с лоханкой, вот-вот зальет, и не останется ничего… Был костер, дарил тепло, а теперь лишь зола да вода.

Как-то больно стало дышать.

— Ты чего, Виталий? Глаза слезятся… Дымок попал? Так вроде ветер в другую сторону дул.

К нему подошел Васёк, заметил слёзы, забеспокоился.

— Вон возьми, водицей лицо умой, сразу легче станет.

Но отвечать на это не хотелось ничего. Пришлось буркнуть:

— Спасибо, не нужно, все в порядке.

Сумерки окутали поля туманом, ночь еще не вступила в свои права. Невыносимо хотелось пить. Пришлось вылезти из спального мешка и идти к роднику. Ступать нужно было тихо, не ровен час, датчик движения, если он тут есть, сработает и все, больше ни о чем не придется волноваться… в лучшем случае. В худшем… а о худшем думать нельзя. Так уж заведено, нельзя и точка.

До родника добрался без приключений, напился, долго сидел и слушал журчание воды. Тишина успокаивала исколотые нервы. Затишье перед бурей… вернее, перед боем.

"Ничего, если повезет, завтра у костра спою им Высоцкого, гитарку у комдива попрошу, видел у него гитарку. А то нехорошо как-то, они все тянутся ко мне, а я как бирюк какой, сыч. Вроде никогда им не был. В пионерском лагере был душой компании…"

Посидел час, послушал тишину, потом почти ползком вернулся к мешку.

Небо только-только порозовело еще, до рассвета время есть, можно часок поспать.

Если, конечно, на той стороне тоже все еще люди спят.

И вопреки ожиданиям комдива, вместо плохих новостей утро принесло хорошую.

— Ребята, подъем. В часть прибыл почтальон. Сказал, ждет вас с письмами. Кто не написал, советую поторопиться. У него всего пара часов в запасе. И там вон список тех, кому он письма привез.

А ты, Виталий, чего хмуришься? — обратился лично к нему комдив. — Снова имени твоего среди получивших нет?

Виталий лишь еле заметно качнул в сторону головой.

— А новое письмо написал? Ты пиши, мало ли, почему ответа нет.

— Ну да, мало ли. Я дома не был семь лет. Может, переехали. Ладно, пойду напишу, пока время есть, пока почтальон здесь.

Нашел в рюкзаке листок, обгрызенный карандаш, и стал писать, начиная с привычных слов: "Дорогие мои, любимые, как же давно я вас не видел. И писем мне не пишете почему-то. Ну да ничего, я сам пишу. Верю, что вы их получаете".

Час прошел, Виталий не заметил. Тут к нему подошёл счастливый Васёк.

— Ты представь, мне аж три письма пришло! От мамы, от невесты, Светика, и от братишки моего младшего. Так тепло на душе стало. Отслужу, вернусь, женюсь, пойдут ребятишки. Вот ради чего жить-то стоит.

Ой, — осёкся Вася, — ты прости, чего это я. Тебе-то не прислали… Письмо дописал? Хочешь, я передам?

— Хочу, — пожимая плечами, ответил Виталий, сунул письмо в конверт, заранее припасенный, и отдал его пареньку.

— Ага, я со своим вместе… отнесу. Погоди, Виталий, — растерянно вдруг добавил паренек, рассматривая врученный ему конверт, — тут же адреса нет. Куда доставлять, непонятно. Ты видать забыл написать. Допиши, я подожду.

Виталий спокойно взглянул Васе в глаза.

— Да нет, все правильно. Почтальон знает, почему так. Ты себя этим не беспокой.

Но Васёк смотрел встревоженно, продолжая вертеть конверт в руках.

— Ступай, не то уедет почтальон, а твои родные ответов ждут.

— Но как же без адреса можно письмо посылать?

— Васёк, просто передай и все. А не хочешь, давай, я сам.

Вася подумал и вернул Виталию письмо.

Вдвоем они вошли в часть, Вася отдал почтальону три письма, а Виталий протянул свое.

— Опять, смотрю, твой адресат временно недоступен, — покачав головой, сказал почтальон, которого тут все звали Дед Макар.

С длинной седой бородой и небесно-голубыми глазами под кустистыми бровями, Дед Макар был родом с Сибири. На родине опытный был следопыт. А вот тут нашел себе новое применение, когда из засад не выводил ребят.

— Ты, Дед Макар, передай… как в прошлые разы. А там уж как пойдет, будет ответ, принесешь. А нет, так на нет и суда нет.

— Ладно, Виталий, как знаешь. Я все сделаю по инструкции. Только когда относил в последний раз, вся стопка там на столе лежала. Не приходил никто. Может, посылать стоит по другому адресу?

— Нет другого адреса, — твердо, спокойно ответил Виталий, отдавая письмо Макару.

"Чужая душа потемки", — думал Макар, качая головой, пока отправлял все остальные письма по их адресам.

Пешком он легко добрался от части к тому селу, где по давно уже установившейся традиции в старом одноэтажном здании на столе оставлял письма Виталия Демченко.

"Вон сколько их, никто не берет. Если б вся его родня была б мертва… Да что уж тут голову себе ломать. Не мое это дело, не мое. Положу письмо и дело с концом".

Вышел на воздух, бороду руками погладил. Огляделся. Смеркалось. Вдруг заметил, что навстречу молодая девушка в платке идет, удивленно посмотрела на старика и спросила:

— Ты кто такой будешь, стар человек? Пить хочешь? У меня в кувшине молоко, кипятила его. На продажу ношу, — добавила она, не глядя ему в глаза.

— Я почтальон.

— Почтальон? Кому ж ты письма носишь?

— Кому – не знаю. Там оставляю.

— А от кого?

— Демченко. Виталий. Слыхала?

Девушка вздрогнула, кожа ее белее стала, а может, Макару почудилось.

— Не слыхала. Странное имя для здешних мест. Что за письма-то?

— С фронта.

Теперь уже не почудилось старику, побледнела, покачнулась, чуть кувшин не выронила.

— Да что ж с тобой такое делается?

Подхватил кувшин, не дал молоку разлиться.

— Нехорошо это, что солдатские письма никому не нужны. Много их там? — тихо спросила девушка.

— Да за три года немало накопилось. Вот последнее только сейчас отнес.

— Почему последнее? Он что… погиб?

— Да нет, что ты, девочка, он живой. Просто это вот письмо он недавно писал, поэтому я так сказал.

Как тебя зовут, красавица?

— Зара, — тихо ответила девушка, и добавила, — в детстве братик называл меня Заря.

Так и что, неужели никто этих писем никогда не читал?

— Ну, кроме того, кто писал, очевидно никто не читал. Только тебе-то что до того? — спросил Макар, прищурившись на нее. Чувствовал, что она не договаривает, тайну какую-то хранит.

— Ничего, — ответила Зара, но голос ее дрожал. — Просто жалко, человек пишет, пишет, а никто не читает. Дай-ка я их прочту. Хоть мы и не были знакомы, может, поддержу, ответ напишу.

Макар пожал плечами, кивнул.

Наступила ночь, забрезжило утро, солнце поднялось высоко в небо, и снова сгустились сумерки, а девушка все читала, Макар молоко пил, сидя на старом стуле в другой комнате, дремал, пробуждался, вставал, туда-сюда ходил, потом снова садился и засыпал.

Пошла вторая ночь, когда Зара вышла из комнаты со столом, на котором Макар письма оставлял, и протянула старику несколько сложенных вдвое листков бумаги.

— Вот, написала ответ. Передайте ему, как снова там будете.

— Куда ж я денусь, передам. Надеюсь, он будет рад твоему письму. Все ж таки весточка ему от живой души.

А тебе вот, бери платок, вытри слёзы. Добрая ты девочка, отзывчивая. Будешь счастливой. Не всякий вот так внимательно отнесется к чужому горю…

— Чужого горя не бывает, — прошептала Зара, а потом добавила, — я же ничего из того, о чем он писал, не знала.

— Так чужой же тебе человек вестимо, — начал Макар и вдруг осекся. — Или я неправильно понял все?

— Не вы не поняли, я не знала. Много лет назад, в первую войну, когда я еще ребенком была, второй мамин муж, русский офицер, взявший маму с пятью детьми мал мала меньше, своего сынка к нам привел, Виталия.

Он-то уже очень взрослый был. Стал он с нами со всеми нянчиться. У мамы с нашим новым папой большая разница в возрасте была, но так они друг друга любили…

Мы все вон там жили, а тут школа была. Виталий нас всех сюда водил, сам нас многому учил. Мы его обожали, а он нас…

Но потом, его не было дома, а к нам в село боевики пришли. Как узнали, что моя мать с русским живет, уже двоих общих детей ему родила, ворвались в дом… в общем, в тот вечер вся семья погибла.

Дом сожгли. Я одна в живых осталась, и то чудом.

А разговоры их я слышала… Не все поняла, но, казалось тогда, поняла достаточно. Выходило, что они поймали брата и он им рассказал о грехе матери нашей, поэтому они всех убили.

Поклялась я тогда, что ни за что его не прощу.

А теперь, когда все письма прочла, понимаю: все тогда было не так. Папа, наш с ним папа, отослал его тогда в Москву, нужно было деньги кому-то передать. А когда вернулся, вместо дома пепелище, и все село на него волком смотрит.

Так и уехал ни с чем.

Зара замолчала, сдерживая рыдание, а Макар долго тер лицо натруженными руками, потом поднял на нее влажные глаза.

— Это, выходит, он на тот свет письма писал?

— Нет. Он видел сожженный дом, но ему сказали, что кто-то выжил. Кто именно, он так и не смог узнать. Поэтому писал всем и каждому, всю душу нам изливал… как живым.

Не смирился с тем, что нас нет.

— Так кто же, если не он, вас боевикам сдал? Как теперь это узнать? — спросил Дед Макар. — Ведь это как же, должно этого ирода наказать!

Зара промолчала в ответ. Глаза в пол опустила, платок теребила, а потом вдруг снова взглянула на Макара, да так, что мороз по коже у него пробежал.

— Прочтя письма брата, я стала думать, кто ж это мог быть, и могу сказать: тот партнер отца, которому Виталий деньги повез. Это в долг было, чтоб тот смог дело свое начать. А он, подлец, чтоб их не возвращать, натравил на нас боевиков. Но возмездие Аллаха обрушится на его голову, мы же с братом не станем руки марать о такую грязь!

И в глазах Зары заметались искорки, вся она будто засветилась в наступившей темноте.

— Кару небесную молитвами призову, Аллах все слышит. А вы, Макар, передайте письмо.

Пусть знает, что адресат его теперь всегда доступен.

***

Прошло пять месяцев прежде чем Макар вернулся в ту часть, где служил Виталий, и от комдива узнал, что парни его многие в засаду недавно попали. Боевики убили практически всех, кого взяли в плен. О том же, что там произошло, потом Васёк рассказал.

— Ты, Дед Макар, если хочешь, с Васей поговорить можешь. У него страшный срыв нервный, мы пока его тут в больничке оставили. И он бежать не пытался, совсем не в себе паренек. Может, поговоришь с ним?

— Поговорю.

Но даже Макар к тому, что увидел, не был готов. На койке лежал живой труп. Один скелет, голова почти совсем лысая, глаза впалые, весь какой-то придавленный грузом пережитого. Только стоило Васе заметить Макара, тень улыбки коснулась его губ.

— О, почтальон пришел. А я своим писать пока не могу. Не хочу, чтоб думали, будто все плохо. У меня хорошо. Знаешь, Дед Макар, как я выжил? Месяцами нас в яме держали, голодом морили, избивали, мучили как умели, но не убивали. Некоторых письма своим писать заставляли. Ну, чтоб выкупали их. А большинство отказывалось. Вот за это сразу убивали. Ножом по горлу и привет.

Знал, что и моя очередь придет, боялся… Но когда приперли, сказали, "пиши", я отказался.

Думал, все, сейчас отправлюсь на встречу с Творцом.

Тут вдруг Виталий из ямы кричит им что-то по-чеченски.

Вытащили его, выслушали. Долго он их уговаривал. Потом один убийца подошел ко мне и говорит:

— Этот солдат за тебя умереть готов. Просил-просил, умолял. Хорошо по-чеченски говорит, лучше нас. Оказывается, он чеченку мамой звал. Так и быть, беги домой, и больше нам не попадайся. Беги!

Я, скажу честно, не хотел Виталия на смерть бросать, да только выбора мне не оставили, на моих глазах его убили… А я бегом назад из их лагеря бежал.

Добежал до своих, смог кое-как описать то место. Ночь была, я спать лег. Вдруг слышу грохот. И зарево над лесом поднимается, словно рассвет наступил на пять часов раньше, чем следует.

Не сразу понял я, что это было.

Вася замолчал, Макар руку протянул, по голове мальчика погладил. Потом, когда парень приподнялся, старик осторожно обнял его.

— Наших жалко, но ты в их смерти себя не вини. Виталий не хотел, чтоб ты с грузом вины жил. Непосильная это ноша. Жаль еще, что Виталий так и не узнает, что с его семьей стало.

На Макара вскинулись воспаленные глаза.

— А ты, Дед Макар, узнал?

— Узнал. И адресата ему нашел, сестру сводную, Зару. Она все его письма прочла и ответ ее вот с собой ношу. Возьми, прочти за Виталия, ответь. Теперь же вы с ней как брат с сестрой, раз ее брат за тебя свою жизнь отдал.

Взял Вася письмо, раскрыл, прочитал. Долго потом плакал и к Макару прижимался.

— Надо, чтобы она, что с ним стало, узнала. Бедная, получит эту серую… гадость! Но ты все равно передай. Она тут пишет, что на выданье, и мечтает, чтобы брат ее замуж отдал, как старший мужчина. Как же теперь? Замуж она не выйдет?

— Ну почему, выйдет. Просто сиротой возьмут. Нехорошо это.

Вдруг Макар взглянул на Василия и сказал:

— Ты теперь ей как брат. Восстанавливайся, я тебя в то село провожу. Сам ее замуж выдашь, и домой вернешься с легкой душой. Виталий бы этого хотел. Понял? Живи! Ты нужен Заре. Заре нужен и всей своей семье.

Сам тогда ей все передашь. А то стар я стал, не хочу быть гонцом, что приносит дурные вести.

***

Зара теперь каждый день мимо школы ходила и все заглядывала, нет ли письма. Месяц прошел, два, полгода.

"Неужто этот Макар обманул… Или случилось что? Не могло. Не стал бы Аллах у меня во второй раз брата отнимать", — уговаривала себя Зара и ждала.

А еще через месяц в дверь ее скромного дома постучались двое мужчин. В одном она сразу признала Макара, а вот второго никогда раньше не видела.

Одинокая сирота не должна чужих мужчин в дом впускать, сама к ним вышла.

— Ну здравствуй, Заря, — тихо сказал молодой. — Мы с тобой теперь кровные родственники. Твой сводный брат жизнь мне спас, собой считай прикрыл, уговорил его убить, а меня отпустить.

Прости, могилки нет у него. Только вот, бумажка. И я тут… Дед Макар сказал, я как спасенный твоим братом замуж тебя выдать смогу.

Макар успел подхватить падающую девушку, и долго, сидя на крылечке, оба утешали ее.

Тут Аслан пришел, пару месяцев уже замуж звал, а Зара все мечтала, что, вот вернется брат и выдаст… Рассказали все трое ему про Виталия и про Василия. Аслан подтвердил, что Вася теперь замуж сестру выдать может.

Все сделали согласно традиции, и стала Зара законной женой Аслана. В первую их брачную ночь дал он слово жене, что она у него всегда единственной будет.

А Вася вернулся домой. И все его родные как героя встречали его, невеста бежала на встречу, и долго потом обнимала крепко.

— Спасибо, родная, что дождалась, и что письма писала мне! Выжил я еще и благодаря им. Мой спаситель решил, что, раз у меня адресат есть, значит, и умирать мне не время еще.

Сына своего, первенца, решили назвать Виталий.

***

Как-то перебирал Васёк свои старые вещи, и нашел в одном кармашке вещь, которую не заметил раньше, как-то про нее забыл.

Долго смотрел на нее, потом пришел к жене, показал ей медальон и спросил ее совета.

— Конечно, эта вещь у его сестры должна быть, отдаст потом своему ребенку. Все-таки, он ее старший брат, Виталий. Съезди туда, к ним, верни ей медальон.

И Вася налегке поехал в село, где до этого был лишь один раз в жизни, но нашел он адресата удивительно легко.

Зара уже восьмой месяц как ожидала дитя. Васе она очень обрадовалась.

— Брат приехал! Здравствуй, родной, я Аслану скажу, мы сейчас пир горой в твою честь устроим.

— Погоди, родная. Зара, не надо пира. Я ненадолго, у самого жена на сносях, скоро рожать. Вот эту вещь недавно у себя нашел. Думаю, Виталий успел мне в карман его сунуть, свой медальон. Бери, он по праву твой.

Молча приняла Зара медальон, только побледнела. Позволила Васе в щеку себя поцеловать, по-братски, и проводила его, сказав, "Милость Аллаха всегда с тобой".

Долго сидела за столом, мужа ждала, на медальон смотрела, думала о том, как всю ее семью убили…

Аслан вошел, только что со скотобойни, где работал. Зара поднялась ему навстречу, опустила глаза.

— Ужин готов, будет хозяин пищу сейчас принимать? — по-чеченски спросила она.

Аслан подошел и спросил по-русски:

— Зачем ты так приглашаешь меня к столу? Разве я обидел тебя?

И тут же заметил медальон.

— Это что?

— Это сегодня брат занес. От Виталия. осталось. Он перед казнью успел в карман Васе бросить.

Молча смотрел Аслан на медальон, словно не вещь это была, а змея. Потом в руки взял, внимательно изучил.

— Это медальон твоего старшего брата Виталия?

— Да…

Зара растерялась, видя, что муж чем-то сильно расстроен. Он даже на руки свои смотрел и твердил по-русски:

— Кровь, кровь на твоих руках.

Потом молча ушел во двор, развел костер, смотрел в огонь.

Зара долго его ждала, потом не вытерпела, пошла за ним во двор, села рядом у огня и спросила:

— Аслан, дорогой, что с тобой?

Он поднял на нее глаза.

— По нашей традиции за сводного брата женщина тоже в праве мстить.

— Кому ж мне мстить, если все убийцы моего брата мертвы?

— Мне, родная, мне…

Вскочив на ноги словно горная лань, Зара в ужасе взглянула на мужа.

— Ты что такое говоришь? Ты тоже боевиком был?

Глядя ей в глаза, Аслан медленно отрицательно покачал головой.

— Но все мужчины в моей семье были в том отряде, который твоего брата и остальных русских из той дивизии в плен брал. Я тогда не знал, что из себя представляет моя семья. Не знаю почему, отец меня не привлекал, не делал из меня убийцу. Это был уникальный случай. У нас обычно все мужчины в роду способны на убийство. Детей от этого не прячут. А меня отец не трогал.

В тот день я просто проследил за отцом, за ним пошел. Увидел яму, где сидели пленные. Казни видел. Мой старший брат казнил, отец казнил, средний брат, дядя, все русских резали.

Брата твоего мой отец убил. Я Василия только сейчас вспомнил, брата твоего названного, которого Виталий ценой своей жизни спас. А на медальоне гравировка, имя, фамилия, номер части. Вот и сложилось всё.

Отпечаталась та сцена у меня в памяти.

А ночью всем мужчинам моего рода на головы упала бомба. Со мной свататься к тебе приходили дальние родственники.

Не знал я, родная, что моя семья брата твоего казнила, иначе не посмел бы коснуться твоей руки. Теперь же вот, бери оружие, и выбор за тобой, что делать со мной.

На земле у самого костра лежал острый мясницкий нож.

Сначала Зара молчала, долго, потом спросила:

— Скажи, Аслан, ты любишь меня?

— Всей душой люблю! Ты и есть моя душа, — глядя на нее с ласкою, ответил ей.

— И я всей душой люблю тебя, сына твоего под сердцем ношу. Рада, что на твоих руках нет человеческой крови.

Когда время придет, мой брат сам скажет тебе, что ты не в ответе за грехи своей семьи.

Адресат лишь временно недоступен.

Ласково Аслан притянул жену к себе, а она шепнула:

— Я медальон в ту коробочку убрала, где лежат его письма. Пока память о человеке жива…

— Жив и сам человек. Сыну своему отдадим потом.

— Да.