Адвокат Дрынко, Или Убийственная любовь

Молодой адвокат Люся Владимировна Дрынко очень спешила на встречу с главой администрации, срочно пригласившим ее для консультации (как будто в городе не было других, более опытных знатоков толкований закона!) Поэтому она не поехала по единственному проспекту города Октябринска, а свернула в промышленную зону – так путь сокращался на треть, светофоров здесь мало, да и транспорта в разгар рабочего дня всегда значительно меньше, чем на центральных улицах. Люся Владимировна гадали, для какой такой консультации вдруг понадобилась высокому начальству, и не сразу заметила, что практически на выезде со второстепенной дороги стоял молоденький, как-то даже щеголевато одетый сотрудник ГИБДД. Он строго указал жезлом в сторону бордюра, и Дрынко послушно остановила свой ярко-желтый «КИА Пиканто».

Люся Владимировна прекрасно понимала, что у нее, 31-летней незамужней девушки, во всех смыслах средняя внешность. Но, памятуя о женском обаянии и учитывая молодость полицейского, мило улыбаясь, открыла окно и, стараясь придать голосу бархатистость, сказала: «Господин офицер, я очень спешу! Опаздываю на встречу с главой администрации!» Но эффект получился совсем не тот, что ожидался. Скуластое лицо полицейского, в уголках губ которого при всей серьезности проскальзывал намек на улыбку, сразу стало каменным. Он сурово отчеканил короткими фразами, делая после каждого предложения небольшую, но многозначительную паузу: «У меня вообще запланирована встреча с папой римским. А я тут прохлаждаюсь, нарушителей ловлю. Таких вот, как вы. Здесь уже две недели стоит знак «Движение запрещено». Вы грубо нарушили Правила дорожного движения. Ваши права, пожалуйста! И пройдемте в машину. Для оформления протокола». Дрынко, глубоко вздохнув, решила больше ничего не говорить, и послушно пошла к синему «Форду» с надписью на боку «ГИБДД». Механически достала из бокового кармана сумочки документы и протянула не успевшему сесть в машину лейтенанту. Тот напрягся: «Вы что мне суете?» Но любопытство, похоже, пересилило, он открыл удостоверение личности и прочитал: «Адвокат Дрынко Люся Владимировна». И резко повернулся в ее сторону.

Рассказывая позже об этом происшествии родителям и хозяину адвокатской конторы «Парамонов и сыновья», Дрынко смеялась. Но тогда ей было не до веселья. Молодой человек мгновенно стал пунцовым и хриплым тихим голосом сказал: «Вы свободны. Извините, пожалуйста, за остановку». Произошедшая в лейтенанте перемена была настолько быстрой и необычной, что Дрынко не сразу поняла, что случилось, и удивленно спросила: «Вы разве не будете протокол оформлять?» Лейтенант отрицательно замотал головой: «Ни в коем случае! Это же вы на суде моего однокурсника Кольку Духина спасли. От увольнения из органов или даже от тюрьмы. Если наши узнают, что я вас оштрафовал… Прибьют. Честное слово, прибьют! Счастливого пути!» Потрясенная невероятной метаморфозой в поведении офицера, Дрынко, вместо того чтобы уезжать, спросила: «Вы, наверное, все на камеру снимали. Вам ничего не будет, если вы меня отпустите просто так?» Краска уже отхлынула с лица сотрудника ГИБДД, голос снова стал уверенным: «Не волнуйтесь. Разберемся. А за Кольку спасибо. Счастливого пути!» Дрынко увидела, что молодой мужчина смотрит на ее машину и что-то записывает в планшет. Поймав ее взгляд, он смущенно улыбнулся и объяснил: «Номер машины записываю. Всем нашим скажу. Чтобы вас в городе не останавливали». Дрынко, совершенно не воспринимая последние слова всерьез, пожала плечами: «А вы просто скажите, что желтый «КИА Пиканто» – и все». «Не, – улыбка занимала уже все лицо лейтенанта. – У нас в городе пятнадцать «Пиканто» точно такого же цвете». И, уважительно козырнув, повторил: «Счастливого пути!»

К главе городской администрации Дрынко, конечно же, опоздала. Но встреча прошла замечательно. Полтора часа она отвечала на вопросы главы, удивляясь, какие тонкости толкования закона хотел знать чиновник. А когда уходила, не выдержала и спросила: «А почему пригласили именно меня? У вас в штате есть специалист, в Октябринске много опытных адвокатов…» Глава посмотрел на нее удивленно: «А кого еще приглашать? Все же в городе знают, что именно вы и ваш начальник – лучшие адвокаты. Но у Загородного почтительный возраст. А вы молоды, энергичны, так что, простите, но, думаю, что мы еще не раз вас потревожим».

Таким образом, во всех отношениях удачная и приятная пятница тихо катилась к завершению. Но… До конца рабочего дня оставалось минут пятнадцать, когда владелец адвокатского бюро Ростислав Вениаминович Загородный пригласил Дрынко в свой кабинет. И в своей непомерной отеческой заботе, которую проявлял к Люсе Владимировне, испортил ей настроение. Да еще до такой степени, до какой никто его не портил за почти влсемь лет ее жизни в городе Октябринске и работе в адвокатском бюро «Парамонов и сыновья»…

…Так что настроение у молодого адвоката Люси Владимировны Дрынко вечером этой пятницы было – хуже некуда. Она уже полчаса, так и не сняв туфли, неподвижно стояла в прихожей и придирчиво рассматривала свое отражение в зеркале. При этом вспоминала и пыталась анализировать свою жизнь. Восемь лет назад после окончания юридического отделения университета она приехала в небольшой город Октябринск. Многие удивлялись, ахали и даже крутили указательным пальцем у виска: зачем нужно было отличнице, активистке, дочери высокопоставленных родителей, забираться в такую глушь? Нет, считать Октябринск тьму-тараканью было бы неправильно – это все же город, молодой и во многом современный, с развитой промышленностью и нефтедобычей. Но в сравнении со столицей области с миллионным населением…

Такое неординарное решение вчерашней выпускницы, имевшей большие перспективы трудоустройства и карьерного роста, останься она дома, объяснялись очень просто. Она уехала от чрезмерной любви и по этой причине слишком плотной опеки родителей. И нашла то, что искала. Октябринск несказанно понравился Дрынко, даже в мелочах он напоминал любимый ею Санкт-Петербург, куда она в студенческие годы ездила неоднократно. Границы старой, центральной части были словно очерчены циркулем. От огромной для небольшого города центральной площади лучами расходились улицы с разными по числу этажей, от двух до пяти, но схожими помпезностью и искусной лепниной, домами. В народе эти дома называли «сталинками», потому что были они построены при вожде народов.

К этому «мини-Питеру», словно стесняясь и стараясь держаться от него на почтительном расстоянии, со всех сторон подступали микрорайоны. У каждого был свой облик и характер.

Западный состоял исключительно из пятиэтажных «хрущевок» с маленькими квартирами, небольшими окнами и шиферными крышами. Все дома походили друг на друга как близнецы-братья, снаружи были выложены из однотонного силикатного кирпича, поэтому микрорайон имел второе название – Серый.

Восточный микрорайон, типично спальный, представлял собой приложение к большому машиностроительному заводу, благополучно канувшему в лету после проведения в стране экономических реформ Егором Гайдаром, незабвенным внуком советского писателя-патриота Аркадия Гайдара. Здесь расположились девятиэтажные дома «ленинградского» проекта, с одинаковой, местами отвалившейся от времени, белой фасадной плиткой. Стоящие по границам микрорайона здания были необычайно длинными, с несколькими арками, под которыми проходили люди и проезжали автомобили.

В Северном микрорайоне два десятка «хрущовок», дюжина «ленинградок», пяток «сталинок» и с десяток недавно отстроенных ярких, разноцветных домов псевдо-классического стиля были перемешаны между собой совершенно непонятным образом. Выявить смысл и гармонию такой застройки, в отличие от других частей города, не представлялось никакой возможности. Все это искупалось наличием спортивного комплекса. В старом, первом в Октябринске парке находился стадион. По периметру зеленой зоны несмотря на все экономические неурядицы полностью сохранилось освещение, в нем ничего не меняли, и получился ретро-стиль, будто так и было задумано. Летом здесь до ночи бегали поклонники здорового образа жизни, занимались на трех появившихся в последние годы спортивных площадках, в том числе и с тренажерами, а зимой катались лыжники. Пятую часть парка занимал Дворец спорта, трижды за полвека своего существования расширявшийся за счет пристроев специализированных залов.

Южная часть города примыкала к холмам, и располагалась на пологой возвышенности. Этажность его построек постепенно, в зависимости от близости к холмам, понижалась с девяти до одного. Микрорайон был разделен дорогами на ровные прямоугольники и квадраты. Его можно было называть культурным центром Октябринска. Здесь располагались лучший кинотеатр, Дом дружбы народов, училище искусств, краеведческий музей, две музыкальные и единственная в городе художественная школы. Еще был ледовый дворец и много домов новой застройки, разных, но одинаково ярких.

Уже в первый год пребывания в городе Дрынко получила хорошее представление о его прошлом и настоящем. Для нее было приятным культурным шоком, что в выходные дни от центральной площади отправлялись четыре автобуса с разными экскурсиями. Она не только прокатилась по всем маршрутам, но и, набравшись мужества, совершила обзорную воздушную экскурсию, полетав в компании приезжих, почему-то сплошь пожилых, дам, 40 минут над Октябринском и его окрестностями на самолете местного аэроклуба (а то, что он сохранился с советских времен и имел два самолета АН-2, было настоящим чудом!).

Дрынко влюбилась в город. Но еще больше влюбилась в работу. Адвокатским бюро «Парамонов и сыновья» владел Ростислав Вениаминович Загородный. Он его недорого купил у уехавшего за границу создателя. И поставил работу своей «конторы», как сам называл бюро, на высочайший уровень. Люся Владимировна запомнила, как преподаватели в университете хвалили «Парамонова и сыновей», поэтому и приехала в Октябринск.

Загородный оказался невероятно замечательным человеком. К своим сотрудникам он относился как к собственным детям, которых опекал и которым всячески помогал. Те платили своему работодателю взаимностью. У Загородного имелись три прозвища – производные от его ФИО. Сотрудники бюро в разговорах между собой активно ими пользовались. А еще воспроизводили массу анекдотичных историй, где главным героем выступал владелец адвокатского бюро. Порой случалось, что, не видя оказавшегося за спиной начальника, называли его то Рост, то Огород, то Витаминыч. Он в такие моменты не обижался, а удовлетворенно говорил о себе в третьем лице: «Если у человека так много «погонял» и про него рассказывают анекдоты, значит, он чего-то в этой жизни уже достиг».

То, что Дрынко осталась в Октябринске так надолго, было полностью заслугой Загородного. Прощупав знания и эрудицию нового сотрудника, он очень скоро от скучного оформления всевозможных справок и утомительного приема на юридической консультации перевел ее на защиту интересов клиентов бюро в суде. А после первого судебного заседания с участием Люси Владимировны, на котором Огород с каменным лицом сидел на последнем ряду, привез ее на работу, пригласил всех сотрудников, открыл три бутылки шампанского, в каждый фужер разлил игристого напитка так, что он весело и бурно выплескивался на пол, и громогласно провозгласил: «Сегодня я присутствовал при рождении Адвоката а большой буквы! Теперь я спокоен и могу выпить за победу закона и справедливости!»

…В кабинет Загородного за пятнадцать минут до конца рабочего дня в ту во всех смыслах памятную пятницу Дрынко зашла с мрачным предчувствием: начальство после длительного затишья в очередной раз решило активно включиться в устройство ее личной жизни. И сразу поняла – не ошиблась. Высокий, двухметрового роста Ростислав Вениаминович далеко откатился на компьютерном кресле от стола, что для хорошо изучивших его привычки сотрудников означало начало длительного и серьезного разговора. Загородный поднял опущенную на грудь голову, левой рукой отбросил назад упавшую на лицо необычайно пышную для его возраста копну седых волос. Поднятым вверх указательным пальцам правой руки он галантно указал на стоящее в кабинете кожаное кресло для посетителей и вкрадчиво предложил: «Люсенька, милочка, присядьте, пожалуйста». Дрынко опустилась на кресло и постаралась устроиться максимально удобно – кто знает, насколько затянется беседа, мысленно вздыхая: «Назвал меня на вы. Значит, надолго».

Волевой, почти квадратный подбородок Загородного, орлиный нос и молодые, пронзительно-синие глаза хищно нацелились на обреченно глядящую в пол Люсю Владимировну. Но голос был по-прежнему вкрадчив и ласков: «Люсенька, дорогая, я живу уже восьмой десяток лет. Я вам желаю добра и в меру своих слабых старческих сил стараюсь помогать вам». Здесь он сделал многозначительную паузу. Дрынко согласно кивнула головой. Действительно, Ростислав Вениаминович сделал для нее многое. Он договорился с руководителями строительной фирмы, и те «достали из загашников» шикарную однокомнатную квартиру и продали ее молодому адвокату за столь низкую, едва ли не символическую сумму, что когда о ней узнали родители Люси Владимировны, то долго не могли прийти в себя и интересовались, какие такие «серые схемы» были здесь применены. Владелец адвокатского бюро «Парамонов и сыновья» лично ездил со своей сотрудницей по автосалонам, и когда они сделали выбор, удалился с хозяином на короткую беседу. И тот, вздыхая, назвал такую цифру, что Дрынко от удивления зашипела на ухо шефу: «Я такую дешевку брать не буду!» Но все же уступила напору Загородного, прекрасно ездила по делам по Октябринску и за его пределами, не испытывая никаких проблем, и за два года трижды заглядывала в автомастерскую только на очередное техобслуживание.

Она прекрасно помнила все это и многое другое, к тому же понимала, что предстоящий разговор о необходимости обзавестись семьей и рожать детей диктовался исключительно благими намерениями и заботой о ее будущем. Поэтому первое время только легонько согласно кивала головой.

Входя в кабинет начальника, Дрынко не до конца закрыла дверь. И в образовавшуюся широкую щель видела, как каждый уходящий с работы сотрудник адвокатского бюро останавливался и, улыбаясь, делал какой-нибудь ободрительный жест – посылал воздушный поцелуй, поднимал вверх кулак правой руки, энергично тряс двумя соединенными вместе ладонями… Она представила, как они стоят в очереди, чтобы исполнить такой ритуал, и улыбнулась. Улыбку Загородный заметил и скорбно изрек: «Не смеяться надо, а правильно решать свою судьбу – вам уже 31 год!»

После этого Дрынко почти час сидела тихо и слушала огненный спич, в котором Ростислав Вениаминович описывал прелести семейной жизни, периодически ссылаясь при этом на собственный опыт. Но когда дело дошло до кандидата на знакомство, Люся Владимировна не выдержала и, почему-то вспомнив сегодняшнего сотрудника ГИБДД, заговорила короткими и отрывистыми фразами: «Я знакомилась с вашими протеже. Уже с семерыми! Все семь раз результаты попытки отрицательные». Это только распалило Загородного, он энергично замахал руками: «Да хоть тридцать попыток! До положительного результата! Люсенька, вам 31 год! Тридцать один!» Для наглядности правой рукой нарисовал в воздухе эту страшную цифру и обвел ее широким кругом.

Дрынко скорчила гримасу, демонстрируя полное пренебрежение к столь ужасному факту, как уже не раз делала. Но ее словно кольнуло что-то в сердце: «31 год! Мои однокурсницы замужем, у всех дети, у Наташки и Алсу по двое, а у Лильки даже трое…» Преодолевая эту непонятную боль, чувствуя, что вдруг сжало грудь и стало тяжело дышать, они встала и, стараясь оставаться спокойной и не показывать волнения, начала: «Ог…» Вдруг с ужасом поймала себя на том, что чуть не назвала любимого начальника его кличкой – Огородом, покраснела, сглотнула и, делая вид, что от волнения поперхнулась, пробормотала: «Огромное спасибо, Ростислав Вениаминович, но со своей личной жизнью я как-нибудь разберусь сама». Кажется, Загородный все понял, потому что заулыбался и сказал: «Хорошо, Люсенька. Хорошо, идите, отдыхайте. Но имя, пожалуйста, запомни – Воронов Илья Владимирович».

…Полчаса стояния перед зеркалом, приступ жалости к себя вперемешку с грустными воспоминаниями утомили Дрынко. Она последний раз вздохнула, сняла туфли и прямиком направилась на кухню – готовить себе вечерний кофе. Каждый рабочий день Люся Владимировна заканчивала именно так. Пока она неспешно переодевалась, мыла руки, молола зерна и варила кофе в турке, то анализировала и оценивала все произошедшее за день. И обязательно выставляла себе оценку, которую заносила в блокнот, добавляя краткую информацию, почему сегодня не дотянула до высшего балла – десяти. И после этого начисто отключалась от работы и спокойно занималась своими делами. Но в эту пятницу совершить привычный почти священный ритуал у Люси Владимировны не получилось. Все, что она успела сделать – это вымыть руки. Зазвонил сотовый телефон, и Загородный кратко и буднично сказал: «Люсенька, приезжай на работу. У нас клиент». Дрынко совершенно не хотелось садиться за руль в таком расслабленном и расстроенном состоянии, и она спросила: «Ростислав Вениаминович, я не хотела бы ехать на машине. У меня есть 15 минут, чтобы дойти пешком?»

Весна в этом году была просто сумасшедше прекрасная – ранняя, теплая и красивая. Снег сошел стремительно, и еще за неделю до первомайских праздников с помощью бесконечных так называемых экологических субботников, не прекращавшихся практически ни на один день, в Октябринске навели порядок. Выйдя из дома, Дрынко поразилась чистоте улиц и их пустынности. Прохожих было мало, а идущие по улицам словно куда-то спешили. Поравнявшись с неспешно прогуливающимся пожилым мужчиной, Люся Владимировна не выдержала и обратилась к нему: «Извините, вы не скажете, где люди? Ничего не случилось?» Мужчина в ответ рассмеялся: «Вы тоже это заметили? Хоккей сегодня!» Дрынко знала, что за хоккейную команду областного центра выступала какая-то ударная первая тройка воспитанников местного спорта, и в дни матчей в столицу отправлялось несколько автобусов с болельщиками, а остальное население Октябринска прилипало к телевизорам. Она же в хоккее не видела никакой пользы. Аккуратненький, светлый и благоухающий запахом старомодного одеколона «Шипр» седовласый мужчина, словно читая ее мысли, снова рассмеялся: «Бесполезное это занятие – хоккей. Как там Аркадий Райкин про футбол говорил: 22 бугая за полтора часа, вместо того чтобы по полю носиться, весь стадион заасфальтируют? Хоккей такая же чушь». Дрынко на какое-то время сбавила шаг и шла рядом со старичком. Лучи заходящего солнца падали на стоящие в парке деревья – было видно, что их кроны стали зелеными, потому что из набухших почек уже вырывались мелкие клейкие листочки. Старичок и это заметил, но смеяться не стал, а вздохнул: «Ранняя в этом году весна. А потом мороз ударит, весь цвет в садах побьет. Это плохо, когда что-то случается так рано и выглядит так ярко и красиво. В природе все должно быть в меру и вовремя». Несколько секунд помолчав, добавил: «Человеческих чувств это тоже касается». И, махнув рукой, свернул во двор.

Вдруг раскатисто, с переборами и раскатами, грянул гром. «Гром!? В апреле!?» – поразилась Люся Владимировна. Дрынко несколько раз обеспокоенно оглядывалась. Небо с каждой минутой становилось все больше темнело, накатывали тучи – явно собирался дождь. Пожалев, что не захватила зонта, она на всякий случай передвинулась поближе к домам, чтобы спрятаться под нависающими карнизами крыш пятиэтажных «хрущовок». Но этого не понадобилось. Она почти дошла до дома, где на первом этаже располагалось адвокатское бюро «Парамонов и сыновья», когда начался дождь. Начался без подготовки, не было отдельных первых капель, сразу хлынул поток воды. Искрящаяся масса, которую пронзало заходящее солнце, рассыпаясь на множество радуг, летела вперед и разрезала улицу четко на две половины. На той стороне, где шла Дрынко, было сухо, а на другой бушевал водный поток. Это вся являло собой настолько фантастическое зрелище, что она от избытка чувств, рожденным таким великолепием, закричала и захлопала в ладоши.

Когда масса воды хлынула на землю, Люся Владимировна механически посмотрела на часы. Когда дождь так же неожиданно, как начался, закончился, она снова взглянула на часы – и поразилась. Все это несказанное волшебство продолжалось всего три минуты! А казалось, что прошла целая вечность. Дрынко поняла, что плачет. Отчего?! Зачем?! Этот невероятная первая весенняя гроза словно прошла сквозь нее, омыв душу какой-то первозданной чистотой…

Загородный вышел встречать ее на высокое крылечко адвокатского бюро. Светящаяся от счастья, переполненная чувствами, Люся Владимировна словно с разбегу столкнулась с бетонной стеной – таким сосредоточенным и мрачным был ее шеф. Ростислав Вениаминович грустно посмотрел на нее и сказал со вздохом: «Случай серьезный. Я пока даже не представляю, как за него взяться. Заходи, пообщаемся с нашей поздней гостью».

Поздней гостью оказалась Клавдия Петровна Мокроусова из соседнего районного центра Еремеево. Женщина лет за семьдесят, худенькая, с птичьим лицом, очень волновалась и не знала, куда деть натруженные, огромные при ее тщедушном телосложении руки. Говорила она быстро, словно торопилась высказать до того, как ее прервут. Иногда во время бесконечного диалога неожиданно останавливалась, протяжно произносила: «Во-о-о-о-о-т», минуту молчала, потом вздыхала и продолжала ровный, словно на одной ноте, рассказ.

Говорила при этом Клавдия Петровна очень красиво, порой даже вычурно. Зная свою особенность, она даже заранее извинилась за велеречивость и коротко рассказала о себе. Мокроусова преподавала в деревенской школе, и ей, по образованию математику, приходилось вести уроки по всем предметам, кроме физкультуры и иностранного языка, много читать, вот с годами и сформировалась такая речь.

Дрынко подумала: «Наверное, таким монотонным голосом хорошо читать детям сказки на ночь – они моментально засыпают» и испугалась, что сама начнет клевать носом. Но то, о чем рассказывала Клавдия Петровна, никак не располагало к дремоте.

Речь шла о двоюродной сестре Мокроусовой, жившей в деревне Поклонка. Евгения Васильевна Попова в свое время была человеком известным – передовая доярка, награжденная орденом Знак Почета и медалями. Годы пребывания на пенсии, исчезновение компартии, ликвидация колхозов и прочие гримасы экономической реформы отправили ее имя в небытие. И когда Клавдия Петровна пошла по инстанциям, чтобы защитить интересы двоюродной сестры, начальники под благовидными предлогами отказывались помогать.

Канва истории выглядела так. Муж Поповой рано ушел из жизни. Евгения Васильевна воспитала единственного ребенка. Иван женился на Алисе, девушке из районного центра Еремеево, и она переехала в деревню Поклонка. В семье росли мальчик и две девочки. Иван уже года три как почти постоянно жил в Октябринске, зарабатывая деньги. Алиса закрутила роман с Борисом из соседней деревни – бывшим полицейским, вышедшим на пенсию, и даже купила тому подержанный, но далеко не старый автомобиль «ДЭУ». Ивану односельчане про это рассказали, он же твердил только одно: «Алиса меня любит. Погуляет немного – и вернется». Но вместе возвращения Алиса решила забрать у своего мужа и свекрови дом и поселиться в нем со своим любовником. Как оказалось, имела на это полное право: по документам выходило, что Иван подарил свою долю дома детям, а Евгения Васильевна продала свою долю Алисе.

«Откуда у нее деньги на такие шикарные покупки, которые вкупе потянули на шестьсот тысяч рублей? – ровными, без намека на эмоции, голосом вопрошала Клавдия Петровна. – К тому же год назад Алиска купила комнату в Октябринске. Откуда эти финансовые средства? Она ведь только два месяца назад по протеже своих родственников-прокуроров стала директором кафе, где до этого всего год работала посудомойщицей».

Поздняя гостья «Парамонова и сыновей» заручилась твердыми словесными гарантиями Загородного, что кто-то возьмется защищать интересы Евгении Васильевны Поповой, и только после этого галантно распрощалась и уехала на ожидавшей ее на улице машине, за рулем которой сидел муж, отказавшийся входить внутрь адвокатского бюро.

Дрынко была удивлена решением своего шефа «ввязаться в эту драчку» и откровенно спросила: «Ростислав Вениаминович, зачем вы это сделали? Если документы подписаны, то это заведомо проигрышное дело. И почему именно я должна его вести?» Загородный смущенно нахмурился: «Дело сложнее, чем кажется. Надо в нем хорошо покопаться. А тебя выбрал, потому что ты ни одного суда не проиграла. И на этот раз не проиграешь. О деталях в понедельник поговорим. А сейчас поздно уже. Поехали по домам, отдыхать. Давай я тебя подвезу». Когда Дрынко недалеко от своего дома выходила из машины, Загородный, всегда разговаривавший громко и уверенно, неожиданно тихо и как-то робко сказал: «Люсенька, я человек не суеверный, но… Ты помнишь, какой сегодня день? Пятница, тринадцатое число. И такой поздний визит… Но за это дело мы все равно беремся».

В понедельник они, даже имея минимум документов – всего лишь привезенные Клавдией Петровной копии дарственной и расписки в получении денег за проданную часть дома – с утра обсуждали, какие шаги предпринимать, чтобы дать делу ход. Сошлись на следующем варианте: Дрынко срочно должна еще раз встретиться с Мокроусовой и обязательно записать беседу на микрофон. Было заметно, что Загородный сам не рад, что согласился на эту «авантюру», как сам же назвал все происходящее. Он возбужденно шагал по своему кабинету, и, как с удивлением подумала Люся Владимировна, к этим движениям очень подходило определение «мечется». Наконец Ростислав Вениаминович сел, свирепо уперся взглядом в потолок: «Пусть расскажет обо всех мелочах, обо всех сплетнях. Она из числа людей, к которым сплетни стекаются даже вопреки их желанию. Потом будем их просеивать».

Уже через час Дрынко была в Еремеево. Разговор с Мокроусовой продолжался более трех часов. Клавдия Петровна, которая сразу же согласилась уговорить Попову подать заявление в суд, оказалась настоящим кладезем курсирующих в районном центре слухов и сплетен. Внимательно ее выслушав, добросовестно все зафиксировав в своем рабочим блокноте и, естественно, записав на диктофон, Люся Владимировна с облегчением поняла: если хотя бы половина фактов подтвердится, дело можно выиграть.

Мокроусова сделала все от нее зависящее, и к концу недели, оформив необходимые документы, Евгения Васильевна Попова подала заявление в суд. Иван предложение подписать бумаги отверг категорически. Рассказывая об этом, Клавдия Петровна морщила птичье лицо, отчего оно становилось совсем маленьким, и сокрушенно причитала: «Зомби, ну чисто зомби! Мы с Женей и так, и эдак к нему пытались подойти, а он все одно твердит «Она меня любит и обязательно вернется». Ну что с ним поделаешь – зомби и есть зомби!» Но этот отказ не был препятствием к открытию судебного производства, и уже со следующего понедельника Дрынко приступила к работе по сбору доказательств в пользу выселяемой из дома пожилой больной женщины. Встретилась Люся Владимировна и с Евгенией Васильевной Поповой, которая по ее просьбе написала, что свою долю она не продавала и никаких денег от Алисы не получала.

Люся Владимировна не очень надеялась на то, что получится оспорить законность сделки по продаже ее подзащитной своей доли в доме. Она планировала перевести все аргументы в финансовую плоскость. Требовалось доказать, что Алиса не имела, да и не могла иметь свободных триста тысяч рублей для совершения этой сделки. И исходные позиции сторон выглядят следующим образом.

Алиса лишь два месяца пребывала в должности заведующей кафе в Еремеево, где всего год работала посудомойщицей. До этого она не была, по крайней мере официально, нигде трудоустроена аж со времен выхода замуж. Мать Алисы жила в райцентре в своем небольшом домике, и поскольку имела проблемы с сердцем, то садом-огородом занималась по минимуму, никаких выращенных излишков не продавала. А пенсия она, как у большинства сельских жителей, получала мизерную. Конечно, у Алисы в Еремеево имелись «свои люди при должности»: двоюродные братья являлись прокурором и начальником отделения ГИБДД, троюродная сестра заведовала ЗАГсом. Но, как уверяла Мокроусова, были все они людьми жадными, и не то что дальней родственнице, а родным детям не очень-то помогали материально – об этом народ хорошо знал.

Евгения Васильевна Попова, которую собирались выгнать из дома, была человеком заслуженным, орденоносцем, Почетным гражданином района и заслуженным работников сельского хозяйства России. Она хранила грамоты «самого высокого полета» – от Министерства сельского хозяйства СССР, от руководителя области и даже за подписью Горбачева. Так что пенсию получала солидную. Иван работал в Октябринске, и как утверждала людская молва, сразу в нескольких местах. И деньги получал серьезные, но сам их, можно сказать, и не видел – всю зарплату сразу отдавал жене. За последний год Алиса купила комнату в городе, машину любовнику, и вдобавок к этому за триста тысяч рублей приобрела долю Поповой в доме в деревне.

Когда Дрынко рассказала об этом Загородному, тот довольно потер руки: «Это хорошо! Но, судя по рассказам об этой Алиске, она умная и очень хитрая, да и связи у нее есть и в Еремеево, и, возможно, в нашем городе тоже. Поэтому, чтобы избежать неприятностей, запросы во все инстанции мы должны делать только по проверенным фактам. Уверены на сто процентов, что она купила комнату – делаем запрос. Сомневаемся – не делаем запрос. А это что значит? А то значит, что надо привлекать на помощь нашего общего друга – Егорушку! Звони, приглашай его».

Дрынко обожала корреспондента местной газеты Егора Ивановича Новичкова. Хотя, надо признать, доверительные и дружеские отношения сложились у них не вдруг. При первой встрече он ей совершенно не понравился. Маленького роста, кругленький, с по-медвежьи косолапой походкой, стриженный неизменно под «ноль», он почти все время обращал свой взгляд вниз, в землю или в пол, как будто прятал красивое, какое-то даже одухотворенное лицо с большими, обращенными в себя глазами. Создавалось стойкое впечатление, что Новичков вообще не слышит собеседника, а постоянно пребывает погруженным в какие-то собственные мысли. Но это продолжалось ровно до того момента, как он начинал задавать вопросы. Или что-то рассказывать – рассказчик он был потрясающий!

В городе все удивлялись и не могли найти разгадку интересного вопроса: почему Егор Иванович, пережив за тридцать лет работы в газете шестерых редакторов, так и не сел в завидное руководящее кресло. Сам Новичков по поводу своего «вечного корреспондентства» только шутил. В Октябринске его любили – за острые темы, за фельетоны, за юмористическую страницу, которую он еженедельно выпускал вот уже пятнадцать лет и в которой позволял в адрес властей и руководителей такие выпады, что оставалось только поражаться его смелости и тому, что он продолжал спокойно работать и неизменно добиваться реакции на свою критику.

Новичков к полученному от Загородного и Дрынко «домашнему заданию» отнесся с пониманием. И сильно их удивил, когда уже на второй день сообщил: «Работа закончена. Рабочий день кончается, но вы никуда не уходите, приеду и отчитаюсь!» В пятницу, за десять минут до конца рабочего дня, он ворвался в адвокатское бюро «Парамонов и сыновья», по пути в кабинет руководителя, где его уже ждали, с шутками вытаскивал из многочисленных карманов ветровки шоколадные конфеты и высыпал их на все столы. Егорушка, как его всегда ласково называл Ростислав Вениаминович, плюхнулся на свободный стул, повертелся на нем, театрально закатил глаза: «Нет, сегодня мне нужно другое седалище!» Вернулся в большой зал, где располагались все сотрудники, схватил большое кожаное кресло, предназначенное для особо тучных клиентов, затащил его в кабинет и, основательно усевшись, заявил: «Вот это подойдет!»

Загородный и Дрынко молча смотрели на все эти телодвижения гостя, понимая: он принес настоящую информационную бомбу! От Новичкова пахло спиртным – не очень сильно, но ощутимо. Ростислав Вениаминович покачал головой, встал, достал из холодильника сначала бутерброд с ветчиной, затем начатую бутылку виски, один пластиковый стаканчик наполнил на черверть, во второй плеснул совсем немного. Журналист залпом выпил, неспешно закусил. Потом устроился поудобнее, потерявшись в огромном кресле, и начал: «Устал я от этого вашего расследования. Честное слово, устал! Пить пришлось со всеми – понимаете, со всеми, с кем встречался! Но задание выполнил. Итак, начинаю свой эпический рассказ! Поскольку Витаминыч просил меня, Люсенька, вводить вас в курс жизненно важных тем, начну с этого. И начну с неприкосновенного – с твоего любимого шефа. Почему ему ни один руководитель в городе не отказывает ни в одной просьбе? Потому что они переполнены чувством неподдельной благодарности. Объясню на своем примере. Меня выперли из университета за прогулы. Когда я вернулся в родной город, то Витаминыч, который был третьим секретарем горкома партии – был в его славной биографии такой прискорбный факт – пригласил меня в газету, памятуя о моих литературных способностях. Я ему за это искренне благодарен. В лихие девяностые он помог массе людей! Народ кинулся в кооперацию, предпринимательство. Законов никто не знал, нарушал, даже этого не желая и не понимая. А государство-то какое-никакое существовало, и этих нарушителей отлавливало. Витаминыч их защищал, причем, надо отметить, успешно. Они до сих пор чувствуют себя обязанными ему, потому как человеческая благодарность, если это человек, обычно не подвержена коррозии временем. Запомни это, Люсенька!»

Новичков изменил позу, немного повозился в кресле, устраиваясь поудобнее. Дрынко знала об этой его особенности рассказывать: он будет неподвижно сидеть, пока не закончит одну начатую тему. Потом где-то минуту будет искать новую позу, чтобы замереть в ней до конца очередной темы.

Егорушка же несся дальше: «Первым делом я пошел к сантехникам – узнавать о личности Ивана и заодно о том, в чьей комнате он проживает. Этот дом – бывшее общежитие, в подвальном помещении расположен технический участок. Этим сантехникам я когда-то помог. Знакомому начальнику ЖЭУ подкатил три объекта – школы, в которых надо было менять крыши. Было это лет, пожалуй, 20 назад, но ребята все хорошо помнят. Пришлось с ними две рюмки выпить, причем, прошу заметить, не дешевого пойла, а виски Беллатор – вот как кучеряво наши сантехники живут! Спросил я их про Ивана, а они мне: «А, ты про Ваню-алкаша?» У меня от такого вопроса чуть сердце не остановилось. Потом разобрался, что к чему. Иван все время на работе пропадает. А в единственный выходной берет бутылку дешевой водки, полторашку пива и напивается. Ведет себя тихо, в худшем случае выйдет на улицу, с мужиками поговорить. Отоспится – и снова на неделю на работе.

Дальше отправился я к Ринату Нафисовичу Апаеву. Он всем нам знаком как хозяин крупнейшей в регионе оптовой базы, хотя это не единственный его бизнес. В свое время писал я о нем как о предпринимателе, потом посоветовал начальнику соответствующего отдела администрации отправить его документы на первый областной конкурс «Деловой человек года». Он и там победил, и в российском отличился – сейчас и не помню, какое место занял. После этого сложились у Рината хорошие отношения с властью, заказы на ремонт городских объектов посыпались и так далее. В общем, моему появлению он был рад, мы с ним пили какой-то виски, привезенный ему из Ирландии – в России такой не продается. Ринат мне все рассказал и все нужные справки выдал. Иван после суток охраны на заводе на два дня перебирается на его базу, работает охранником и грузчиком. Мужик сильный, пашет как лось, за троих, и зарплату ему платят – минуточку внимания – 80 тысяч в месяц!»

Новичков снова изменил положение своего тела на диване, на этот раз вольготно раскинувшись в нем: «Сантехники не могли точно знать, чья же это комната. Поэтому далее я отправился в жилищный трест. Начальник тоже меня хорошо встретил, угостил самодельным коньяком, присланным из Грузии. Я про этот трест много писал. К тому же несколько лет назад предложил ему публиковать в газете еженедельную информацию о том, какие, где и в каких домах ремонтные работы ведутся. Народу это понравилось, жалоб на трест стало меньше. Он подтвердил, что квитанции на оплату коммунальных услуг выписываются на имя Алисы. Если честно, то в трест я мог бы и не ехать, но дома у меня сантехника барахлит и кран один течет. Вот попутно и решил шкурный вопрос, бесплатно, конечно».

Новичков на несколько секунд замер, решая, как же ему поудобнее устроиться, затем подался вперед, поставил левую руку на спинку кресла. Легонько прислонился к ней склоненной головой: «Следующей моей жертвой стал Госреестр. Начальник там пенсионер, такой же дряхлый, как Витаминыч, его уже готовились турнуть на отдых. Но тут я написал про его контору серию материалов. Помнишь, Люся, ты меня за них расхваливала. Это возымело свои последствия. Начальника неожиданно признали самым лучшим руководителем Госреестра в области, глава области наградил его Почетной грамотой, а выход на пенсию отложился. Так что он бегом сделал копии всех документов. Да, Алиска – хозяйка квартиры, купила ее за 600 тысяч рублей».

Новичков неожиданно встал, подошел к окну, оперся спиной о подоконник и победно провозгласил: «А сейчас – самая главная фишка!»

Загородный рассмеялся: «Фишка в том, что ты не держишь обещания, не рассказываешь, что вы в Госреестре пили».

«Что-что! – развел руками Новичков. – Водку «Финляндия», он ничего другого не пьет. Так вот, вернусь к вишенке на торте. Помнишь, Люся, я просил у тебя копии всех документов. Там была написанная рукой Алиски расписка ее жертвы, Евгении Васильевны Поповой, о получении денег. А еще – объяснение жертвы с утверждением, что она никаких денег от Алиски не получала. И там ее подписи. Отдал я эти два документа криминалистам. Ну, про них про всех я в нашей газете писал. Они что-то там исследовали и выдали заключение, вполне себе официальное, что одна из подписей поддельная. Расписка-то липовая! Вот вам все бумажки. Я с вашим заданием сильно притомился. Поеду, спать хочу».

«Егорушка, – забеспокоился Загородный, – ты за рулем, что ли?»

Новичков энергично затряс головой: «Неа, мне наш предприниматель дал на целый день машину со своим водителем. Ну все, я домой». И нетвердой походкой направился к выходу.

Дрынко посмотрела на довольно покачивающегося в кресле Загородного, и обиженно сказала: «Ростислав Вениаминович, я давно вас хотела об этом спросить… Я понимаю, что Новичков ваш друг, что он нам временами помогает, и даже очень хорошо помогает. Но почему он вам так называет? Вы старше, да и вообще…»

Загородный медленно поднялся, подошел к окну и, глядя во двор, заговорил странно тихим голосом: «Люсенька, ты же знаешь, что наша с Наташенькой дочь умерла в пятилетнем возрасте, не смогли врачи ее спасти. А больше Бог нам детей не дал. Егорушка же нам с женой как сын. Называет меня так, чтобы своих истинных чувств не выдавать, считает, наверное, что современный журналист должен быть циничным. А ведь он раз в неделю приходит к Наташеньке, она буквально по минутам знает расписание моей работы, и они вдвоем пару часов готовят на ужин что-нибудь особенное – Егорушка в интернете рецепты находит, они болтают обо всем на свете. Потом у нас проходит прекрасный ужин с бутылочкой красного вина. Одно время Наташенька угасать начала – ни с чего, просто была грустной, стала худеть, стала страшно рассеянной. А тут Егорушка как-то об этом узнал, и появились вот эти ужины. Наташенька ожила, пришла в норму. Она, да и я этих ужинов ждем как праздника. Иногда после ужина Наташенька плачет – нет, не потому, что нет у нас детей, она с этим свыклась, а потому что есть Егорушка. Мы с женой его как своего сына воспринимаем. Так что не обижайся на него за такое его панибратство по отношению ко мне. Егорушка – золотой человек. Иди домой, Люсенька. Все факты у нас есть, так что начинай готовиться к процессу».

Спина Загородного, как всегда, была как-то по-военному выпрямлена, голова высоко вскинута. Но Люся Владимировна поняла, что ее начальник плачет. Попрощавшись, она тихо вышла из кабинета. Она и ругала себя за свой вопрос, и была рада, что задала его и узнала что-то новое, сокровенное о любимом шефе и скрывающем за показной бравурностью и некоторым цинизмом свои истинные чувства Новичкове.

…Несмотря на полную для Дрынко ясность дела по незаконному выселению из собственного дома гражданки Поповой Евгении Васильевны, продвигалось оно трудно. Адвокат противной стороны Максим Валерьевич Перетятько всячески его затягивал. И тем не менее он скоро исчерпал все возможности, и на 29 августа в районном суде поселка Еремеево было назначено итоговое судебное заседание, неявка на которое для стороны ответчика, то есть Алисы Фаритовны Поповой, автоматически означала проигрыш. Люся Владимировна страдала на этом процессе так, как ни на одном другом. Перетятько вызывал у нее самую настоящую физическую неприязнь. Во время ее выступления он, несмотря на замечания и предупреждения судьи, всячески старался вывести Дрынко из равновесия, вплоть до того, что на самом важном месте ее монолога начинал трубно то сморкаться в огромный носовой платок, то чихать, то кашлять, то неистово возражать. Его круглое лицо с большим носом-картошкой и необычно светлой, почти белой кожей при этом наливалось краской, казалось, еще немного – и его хватит апокалиптический удар. Но каждый раз обходилось, а вот Люсе Владимировне было сложно собраться с мыслями. Она понимала, что такое поведение Перетятько – это своеобразное и эффективное давление на нее, но ничего не могла с собой поделать.

Все изменилось, когда она спросила у Загородного: «Почему нашего противника зовут Сын Картофана – за форму его носа?». Ростислав Вениаминович посмотрел на нее с удивлением: «А я думал, что ты знаешь. Его отца в народе прозвали Картофаном, а его самого, соответственно, Сыном Картофана. История-то старая, еще советских времен. Отец у него тоже был адвокатом, но от дел отошел давно, а начинали мы с ним практически в одно время. Когда Валерий Иванович был молодым, после окончания юридического факультета университета получил распределение в Еремеевскую районную администрацию. В советское время у юристов администраций было мало работы, и он приспособился зарабатывать деньги. Бизнесов, если говорить по-современному, у него было несколько, и все он вел так, что ни разу не был пойман, хотя тогда с этим боролись в общем-то строго. Не знаю уж, как ему такое удавалось, но удавалось – мужиком Валерий был не только непомерно нахальным, но и необычайно хитрым. Одним из его бизнесов являлось выращивание раннего картофеля. Участок его дома задами выходил к небольшой речке. Он опускал в нее моторчик и в рабочее время поливал, когда это требовалось, огромный участок, засаженный картофелем. Сортов использовал несколько, все хорошие, картошка была вкусная, бензин стоил сущие копейки, да и в колхозах за бутылку его можно было выменять немерено. Вот и возил он несколько раз в неделю на рынок в Октябринск картофель – он же ранний, вкусный, поэтому дорогой. Но все покупали, я сам на базаре брал этот овощ только у него. Отсюда и появилось прозвище – Картофан».

После этого рассказа Дрынко неожиданно для себя успокоилась и перестала реагировать на выходки Перетятько. Он это сразу понял, на последнем судебном заседании не сморкался, не кашлял и не чихал. Но вел себя Максим Валерьевич чересчур спокойно, уверенно и даже как-то снисходительно, а в глазах появился хитрый прищур, словно он что-то знал и был заранее уверен в своей победе. Она поделилась своими подозрениями с Загородный. Они вдвоем обстоятельно обсуждали самые разные варианты развития событий. В итоге пришли к выводу, что позиция у Люси Владимировны выигрышная, а изменения в поведении адвоката-противника не более чем очередная игра с целью вывести ее из равновесия.

…Перед началом последнего, решающего заседания суда Дрынко смущало два обстоятельства: перемена в поведении Перепятько и то, что ей так и не удалось пообщаться с Иваном Поповым. Настораживало и то, что выселяемая из собственного дома Евгения Васильевна Попова соглашалась со всеми предложениями, ничего не переспрашивала и не уточняла, хотя прежде делала это постоянно, и словно была глубоко погружена в свои мысли. А на вопрос, как хотя бы сегодня, пусть и на пару минут, все же встретиться с ее сыном, потерянно махнула рукой: «Не хочет он ни с кем разговаривать. Только одно и талдычит, что Алиска его любит и после этого суда обязательно к нему вернется».

Дрынко постаралась отогнать от себя неспокойные мысли, не верить в предчувствие и полностью сосредоточиться на процессе. Ей это удалось. Она четко придерживалась разработанной тактики. Для начала следовало доказать, что Алиса никак не могла на собственные средства приобрети комнату в Октябринске, машину и выкупить долю в доме. И это у Люси Владимировны прекрасно получилось. Документы и свидетели доказали, что у Ивана была высокая заработная плата, у матери – достойная пенсия, но жили они очень скромно. А вот Алиска тратила деньги широко. Только за последний год она окончила двое платных профессиональных курсов, вдобавок ее дочь получила «корочки» сертифицированного парикмахера, визажиста и мастера ногтевого сервиса, сын учится на геофизика платно в нефтяном техникуме. При оглашении стоимости приобретенного Алисой движимого и недвижимого имущества и цифры ее доходов в переполненном зале заседаний раздавался саркастический смех – настолько не согласовывались эти данные.

Дрынко последовательно и неспешно разрушала защиту Алисы, мысленно разбирая стену, где каждым пунктом обвинения был еще один кирпичик – и эта стена медленно таяла. А рядом с такой же скоростью вырастала другая стена – в пользу Евгении Васильевны Поповой. Все шло по плану. Вот только Перетятько вел себя чересчур странно: убийственные для его подзащитной факты он слушал со скучающим видом, при этом изредка поглядывал на свою противницу с каким-то победно-пренебрежительным видом. А когда Люся Владимировна привела свой последний аргумент, представив справку экспертов о подделанной подписи в расписке о получении денег, команда Перетятько переглянулась между собой, и (о Боже!) Дрынко с ужасом поняла, что в нее входят и Иван, и даже ее подзащитная Попова!

И еще она поняла, что уже видела такие взгляды. Где?! Она вспомнила – и похолодела. Это было в университете, еще на первом курсе. Подруги потащили ее на баскетбольный матч, в которой играли команды юридического и физико-математического факультета. Физмат являл собой сборную университета, занимавшую призовые места на первенстве вузов округа. Тот матч начался сенсационно. Прошло пару минут – и юристы вели со счетом 10 : 0. Трибуны неистовствовали, студенты бешено орали «Юрфак – бест оф ол!» Тренер команды физмата, который вроде должен был попросить перерыв, со спокойной улыбкой наблюдал за происходящим, потом сложил руки трубочкой и крикнул: «Ребята, соберитесь и размажьте их по паркету!» Все находившиеся на площадке баскетболисты, как по команде, подняли правую руку, переглянулись – и началось! Дрынко сидела близко от игроков, в первом ряду, она увидела, каким взглядом они обменялись, поэтому поняла, что сейчас начнется нечто ужасное. Так и получилось: тот матч физмат выиграл со счетом 130 : 18.

Плохие предчувствия Люси Владимировны полностью оправдались. Перетятько запросил у судьи перерыв в заседании, не стесняясь подошел и поговорил с Иваном и Поповой. После чего Евгения Васильевна тихим голосом, но твердо заявила, что она настаивает на подписании мирового соглашения. Причем выглядело оно при ее фактической победе более чем странно: все возвращалось на исходные позиции, то есть Иван и ее мать сохраняли за собой право на дом, как и все прописанные в нем лица, а комната в городе и машина оставались за Алисой.

Дрынко была морально уничтожена, не могла поверить, что такое возможно. Чисто механически, сквозь какую-то пелену, будто во сне, она продолжала двигаться, говорить. Поворачиваясь в сторону зала, она каждый раз натыкалась взглядом на вытянувшегося в струнку Ростислава Вениаминовича с неподвижным лицом и огромными застывшими глазами. А в голове билась одна мысль: «Как же это так?!» Добил ее Перетятько. Он специально улучил момент, подошел к ней и, криво улыбаясь пухлыми масляными губами, сказал, намеренно коверкая ее фамилию: «Ну как, непобедимая адвокат Дрянько, наконец-то вы проиграли?! Поздравляю! Я же предупреждал, что в нашем районе вам ловить нечего!»

Из зала заседаний Дрынко и Загородный вышли последними. И замерли на ступеньках здания суда. «Да-а-а, зрелище фантасмагорическое», – скорее пропел, чем сказал Ростислав Вениаминович. Село заливал летний ливень, темное, низко нависшее над землей небо прочерчивали молнии, утробно и устало рычал гром. А в потоках дождя весело носились школьники – человек сто, не меньше, в парадной форме, в белых рубашках, кружевных фартуках. Находившаяся в центре этого хоровода маленькая девчонка с огромными бантами споткнулась и почти упала в лужу. Крупный, атлетического сложения парень подхватил ее на руки и посадил на плечо. Девчушка, смеясь, подняла правую руку вверх и стала махать ей, словно звонила в колокольчик. С хохотами и криками вся эта масса школьников покатилась вниз по улице. «Сегодня же еще 29 августа!» – от удивления вслух выдохнула Дрынко.

Появившаяся словно ниоткуда рядом с ней Клавдия Петровна участливо подтвердила: «Да, 29 августа. А это в школе репетиция первого звонка была. Родителей жалко – придется форму в порядок приводить. Хорошо хоть жарко было, мальчишки пришли без пиджаков». Она раскрыла огромный черный зонт и протянула его Дрынко: «Вы, наверное, торопитесь. Как-нибудь заедете, вернете. Идите-идите. Зонт большой, вы вдвоем под ним поместитесь. А я на крылечке постою, мне не к спеху».

По дороге домой Люся Владимировна вела машину медленно, сосредоточенно и не отрываясь смотрела только на дорогу, словно ехала по ней впервые и боялась влететь в яму. Обычно предпочитавший сидеть на заднем сиденье Загородный устроился впереди и безостановочно хвалил ее за прекрасно подготовку к судебному заседанию. Дрынко упорно молчала. Лишь однажды она отреагировала на панегирик своего начальника: «Но ведь по сути мы проиграли этот процесс». Загородный аж захлебнулся от негодования: «Не говори так! Выиграла ты, блестяще выиграла! Это все понимают. Ну а к подлости этого Сына Картофана добавились обстоятельства непреодолимой силы. Это, Люсенька, любовь». Теперь уже возмутилась Дрынко: «Ну какая любовь! О чем вы говорите?!» Ростислав Вениаминович горько усмехнулся: «Можешь не верить, Люсенька, но это любовь. Называй ее как хочешь – странная, неправильная, ненормальная, даже убийственная, но все же это любовь…»

Месяц Дрынко выкорчевывала из своей памяти все связанное с последним судебным процессом. И когда ей с Загородным понадобилось съездить в Еремеево, отправилась туда со спокойными сердцем. Уже заходя в здание районной администрации, она услышала громкий крик «Люся Владимировна! Люся Владимировна!» Обернувшись, увидела, как через улицу, не обращая внимания на движущиеся машины, быстро семенила Мокроусова. «Ну иди, поговори с человеком, раз она жизнью рискует», – проворчал Загородный. «Что же это вы, Клавдия Петровна, – укоризненно начала Дрынко, – под колеса бросаетесь, так и погибнуть можно». Мокроусова рассмеялась: «Да кто из-за сумасшедшей старухи садиться будет? Да и место не такое, чтобы кого-нибудь давить – вся власть здесь сконцентрировалась, и полиция тоже туточки». Выражение ее лица мгновенно изменилось на скорбное: «Простите великодушно, что так вышло. Не ожидала я от Ваньки, а уж тем более от Женьки такой пакости. И не подошла бы к вам, если бы дело на этом закончилось. Но ведь не закончилось, что-то странное творится. Алиска-то в дом не вернулась, хотя вроде должна была. Перебралась с младшей дочерью к любовнику в его развалюху. Что-то здесь не так. На душе у меня тревожно. Вы уж извините, что вас остановила, от дел оторвала» И, не попрощавшись, быстро засеменила по улице.

Дрынко рассказала Загородному о странных предчувствиях Клавдии Петровны Мокроусовой и попросила показать, где находится дом любовника Алисы. Ростислав Вениаминович пытался возражать, но все же сдался. И на половине пути из райцентра в Октябринск они не пересекли, как обычно, под прямым углом единственную улицу деревне Прядкино, а свернули налево. Асфальт вскоре закончился, гравий плавно перешел в земляной накат, машину на залитой осенним дождем дороге начало таскать из стороны в сторону, когда Загородный ткнул пальцев в стоящий на пригорке дом: «Вот он». Люся Владимировна проследила за направлением его пальца – и громко ахнула. Это было словно из исторического фильма о деревне по меньшей мере позапрошлого века. На пригорке, припертый с одной стороны несколькими бревнами, стоял темный от возраста покосившийся домишко с соломенной крышей. Никакой ограды ни около, ни вокруг этого строения не наблюдалось. К домику вела извилистая тропинка, по которой вниз спускалась Алиса с маленькой, лет семи, дочерью. Они обе были в резиновых сапогах и одетых поверх курток прозрачных дождевиках.

Люся Владимировна, еще не до конца понимая, что делает, вышла из машины и направилась навстречу этим двум залитым дождем фигурам. Следом с ворчанием выбрался Загородный, вручил ей раскрытый зонтик и вернулся в машину. Алиса, не доходя метра три до оглушенной увиденным Дрынко, остановилась, отдала дочери сумку, сказала: «Сашенька, купи то, что мы с тобой хотели и подожди меня в магазине, а я пока с тетей поговорю».

Потом она поздоровалась. Ее голос звучал ровно, чувствовалось, что она совершенно не волновалось. Алиса усмехнулась: «Вы, наверное, удивляетесь, почему я не вернулась к Ивану и свекрови? А зачем? Вы меня считаете сволочью, а их хорошими людьми. Знали бы вы, какие они на самом деле!»

И спокойным, даже бесцветным голосом она начала рассказывать: «Вы же видите, какая я на лицо красавица – рыжая, вся в веснушках и оспинах, зубы как у крысы, торчат вперед. Да и фигура не очень. Я, молодая дурочка, была рада выйти замуж за любого. А тут Иван, крутой зоотехник. Мать вся такая заслуженная-презаслуженная. Дом кирпичный, с цинковой крышей, самый большой в деревне. Думала, будем хорошо жить. Ошиблась, страшно ошиблась. Свекровь за 21 год ни разу не назвала меня по имени. Все время только попрекала меня, что я ничего толком не могу делать – все плохо. Ивану на меня все время жаловалась и наговаривала.

Иван зоотехник хороший, к нему со всего района приезжали, забирали и везли в свои деревни скотину лечить. Я его каждый раз просила не пить, а он всегда возвращался на рогах. Пока трезвый, он еще нормальный был. А как выпьет – в зверя превращался. Меня бил, даже ногами пинал. Я никому не говорила, стыдилась, синяки прятала. Да и бил он так, что синяки были на не видных местах. Если меня дома не было, детей тычками гонял. Заставлял их есть себе готовить, грозился: «Жрать готовь, а то изобью!».

Меня все время силой брал, причем в любой день. Скажешь, что мне нельзя, так он так согнет, что только об одном думаешь: как бы в живых остаться. От пьянки у него экзема была. Намажется гусиным салом – и лезет на меня, а я терплю. Противно – а терплю. А что делать?»

Дрынко неожиданно поняла, что Алиса не просто так в своем рассказе перешла от прошлого времени к настоящему – она переживала все так, словно это происходит и сегодня, хотя, понятно же, она почти полгода никак не общалась с мужем.

Алиса усмехнулась: «Не знаю, с чего это вдруг Иван ко мне такой любовью воспылал. Он хорошим ветеринаром был, но за пьянку хозяин фермерского хозяйства его турнул. Помогла я Ивану устроиться в городе, а вторую работу он сам нашел. С Борисом сошлась случайно. Я думала, будет так, временно, отдушина какая-то, а оказалось серьезно. Он тоже не сахар, когда выпьет, ударить может. Но сильно не бьет и ногами не пинает. И потом неделю прощения просит. Да и пьет редко. Я с ним себя женщиной почувствовала. Знаете, почему у него дом такой? Он честный, в милиции взяток не брал, все всегда делал по закону. А почти всю зарплату людям отдавал – знаете, как тяжело жить в деревне?! Борис никогда ни у кого ничего не просил. Ему предлагали помочь новый дом построить, так он отказался».

Алиса неожиданно заулыбалась: «Вы знаете, я вас сейчас сильно разочарую. Вот вы собрали характеристики на Ивана с его нынешних мест работы. А почему не поинтересовались, что о нем думают односельчане, как они его оценивают? Да и свекровка моя у вас на суде просто золотая получилась. А знаете, как она все свои звания и орден получила? Не знаете! А я вот выяснила, не поленилась, поговорила по душам со стариками. Свекровка красивой была, смазливой. Все приезжающее начальство председатель колхоза к Поповым в гости тащил. Муж у свекровки выпить любил, пьяный зимой и замерз. А оформили это как несчастный случай. Так вот, муж выпьет, а свекровка, как рассказали старики, ему таблеточку в рюмку – он и спит крепко. А она с гостем или на сеновале, или прямо в доме любовью занимается. Вот и секрет всех ее наград.

Да, кстати. У Ивана сестра старшая была. Пока свекровка с мужем пьяные валялись, девочка как-то смогла с крыльца спуститься и во дворе гуляла. Упала в выгребную яму. Начальство эту историю замяло, придумало какую-то болезнь. А народ-то знает, что да как…

После смерти мужа свекровка сама крепко пила, работать дояркой уже не могла. А награды-то на нее повешены. Отправили ее досрочно на пенсию. А чтобы пенсию отрабатывала, отрезвят – и в очередной президиум посадят, сидела она там со своими медалями.

Через эту дикую пьянку у свекрови все ее болезни. Вы ее пожалели, а мне-то за что ее жалеть?!

Все! Моя речь окончена! До свидания!».

Но Дрынко продолжала неподвижно стоять на месте и неотрывно смотреть на Алису. Та поняла: «А! Вы хотите знать, почему я в дом не вернулась? Я не хочу его делить с Иваном и свекровкой. Мне он нужен целиком, без довеска. И я еще за него повоюю!». Алиса широко улыбнулась, отчего ее выпирающие, как у выдры, зубы хищно оскалились. И неспешно, какой-то ленивой, плавной и уверенной походкой прошла мимо Люси Владимировны, которой пришлось посторониться.

…Осень подходила к концу. Выпал и растаял первый снег. По утрам лужи покрывались тонкой корочкой льда. Но настроение у Дрынко было просто весенним, легким, она жила ожиданием чего-то хорошего, необычайно важного. И причина крылась в ее новом знакомом – Воронове Илье Владимировиче. Да-да, в том самом, с которым ее мечтал свести Загородный! Столкнулась с ним Люся Владимировна неожиданно – в самом прямом смысле столкнулась. Вечером 29 августа, после сокрушительного для адвокатского бюро «Парамонов и сыновья» удара на суде она никак не могла найти себе места. И уже вечером, в половине одиннадцатого, отправилась в ближайший продуктовый магазин сети «Мандарин» в надежде, что покупка всевозможных вкусностей и сладостей ее успокоит. Остановившись около очередной полки, она сделала шаг назад, чтобы получше рассмотреть разложенный товар. И тут кто-то сильно толкнул ее в спину. Чтобы удержать равновесие, Дрынко инстинктивно махнула руками – и с полки посыпались коробки шоколадных конфет. Люся Владимировна замерла, потрясенная еще одним, пусть мелким, но пакостным ударом судьбы. Она видела, как к месту происшествия сразу же сбежался персонал магазина. Но не могла видеть, как случайно толкнувший ее человек приложил палец к губам и махнул рукой, требуя от людей в яркой форменной одежде удалиться, и те беспрекословно выполнили поданную команду.

Виновник происшествия оказался молодым симпатичным, веселым и разговорчивым человеком. Люсе Владимировне показалось странным, что он ничего не купил. Но незнакомец сказал, что расстроился из-за происшествия и просто забыл, за чем забегал в магазин. Они долго гуляли по улице, Илья галантно нес огромный пакет Дрынко. Зашли в кафе, заказали и с удовольствием съели огромную пищу, запивая восхитительным кофе. От Люсиной хандры и тяжелого настроения не осталось и следа.

Они не обменялись телефонами, поэтому Дрынко была сильно удивлена, когда через несколько дней Илья ей позвонил и пригласил в ресторан. Потом были походы в кино, театр, на выставки. Люся Владимировна вскоре поняла, что влюбилась – глупо, как девчонка. Но, странное дело, ей это нравилось. Все прекрасно шло ровно до того момента, как подруги ни поздравили ее с замечательным ухажером – владельцем сети магазинов «Мандарин» Вороновым Ильей Владимировичем. К тому времени Илья уже два раза оставался у нее на ночь, но Дрынко это не остановило. Она не пришла на очередное свидание с любимым, перестала отвечать на его телефонные звонки. И даже высказала Загородному, удивленному и уверяющему, что ничего не знает о ее романе, все, что думала о его афере.

В тот же день Илья появился в адвокатском бюро «Парамонов и сыновья» с огромным букетом и, повергнув всех сотрудников и пару посетителей в шок, встал перед Дрынко на колени. В таком положении пылко объяснил, что не признавался ей в том, кто он, только потому, что после глупой попытки Загородного их познакомить боялся обидеть и потерять Люсю Владимировну. И впервые сказал, что любит ее. После такой речи в бюро минуту стояла звенящая тишина, которую взорвали восторженные крики и свист сотрудников. А пожилая женщина-посетительница подошла и со слезами на глазах по очереди перекрестила их и сказала: «Вы просто восхитительная пара!»

Вечером 13 ноября, в субботу, Дрынко суматошно готовилась к очередному походу в ресторан с Ильей. Он просил не опаздывать и сказал, что не суеверен и что этот вечер для него очень-очень важен. Люся Владимировна понимала, почему: Воронов будет делать ей предложение.

Когда зазвонил телефон, она даже не посмотрела, кто. И была удивлена, услышав голос Клавдии Петровны Мокроусовой. Та учтиво извинилась, что побеспокоила и тихо и скорбно сказал: «Я думаю, вы должны это знать. Иван повесился в гараже и оставил записку: «Алиса, я люблю тебя!» Вот так вот». И отключилась.

Дрынко прислонилась лбом к оконному стеклу. Она смутно видела свое размытое отражение, струйку блестящих слез и слышала, как они капали на подоконник. Она закрыла уши ладонями, чтобы до нее не доходил звонок мобильного телефона, затем отключила его. Она понимала, что надо бы ответить Илье, что она будет потом горько об этом жалеть – такие мужчины, как Воронов – мечта любой молодой женщины, и он не будет долго оставаться холостым. Но понимала, что не может ничего говорить – в горле стоял ком. Она уже знала, что будет в ближайшие шестнадцать часов – такое уже повторялось пару раз. Она ляжет одетой на диван в зале, укроется взятым в ванной любимым красным махровым халатом, положит под голову большую подушку. Будет долго и судорожно плакать, постепенно проваливаясь в сон. Окончательно уснет под утро. К обеду на такси приедет Огород, откроет дверь ключом, который у него хранится на всякий случай. Сразу пройдет на кухню, где будет шумно хозяйничать, попутно уговаривая ее встать и выпить чашку чая. Поставит чайник, вытащит из холодильника колбасу, сыр, варенье, нарежет хлеб, обязательно пожарит яичницу. Эти домашние звуки подействуют на нее успокаивающе. Она умоется и выйдет на кухню. Потом Огород откупорит привезенную с собой бутылку коньяка, нальет две полные хрустальные рюмки, обрамленные вычурными золотыми ободками. Они молча чокнутся и выпьют рюмку, потом точно так же – вторую, плотно и неспешно закусят. После чего Огород скажет «Жду тебя после обеда на работе» и уедет в адвокатское бюро на такси, на котором и приехал к ней. И через пару часов она пешком придет на работу. Будет улыбаться, шутить – как обычно, как всегда. Вот только глаза будут странно грустными на веселом, смеющемся лице. Но они оттают через два-три дня, в них появится блеск. И она, окунувшись в массу повседневных мелочей, консультаций и бесконечной писанины, снова будет ждать, когда порог адвокатской конторы переступит попавший в беду и мечущийся в поисках защиты и спасения человек. И Огород скажет свою привычную фразу: «Ну, заступница униженных и оскорбленных – в бой!»

Вместо эпилога

Дрынко вышла на улицу и зажмурилась от яркого солнца и сверкающего свежевыпавшего снега. Сегодня было 31 декабря. И впервые за последние полтора месяца у нее было просто потрясающе прекрасное настроение. Илья не завел назло ей роман. Он просто собрался и неожиданно для всех на три месяца уехал в казахстан – оказалось, что у него и там есть собственный бизнес. Через три недели она ему позвонила, попыталась все объяснить, не удержалась и заплакала в трубку. Воронов, кажется, все понял. Правда, сказал, что свою служебную командировку сократить не может. Потом они стали созваниваться регулярно. Люся Владимировна чувствовала, что с каждым звонком их замороженные отношения оттаивали, возвращаясь в прежнее сказочно-доверительное русло. А сегодня утром он снова признался ей в любви и сказал, что ждет-не-дождется окончания своей командировки.

Дрынко не стала возвращаться домой, чтобы одеть очки-хамелеоны. Пешеходные дорожки были подметены, и она специально сворачивала с них, чтобы пинать сапогами пушистый снег и смотрела на медленно опускающееся на землю колдовское бриллиантовое сияние. И так увлеклась этим детским занятием, что чуть не натолкнулась на выросшую на ее пути женщину. Подняв глаза, оцепенела от изумления – перед ней стояла Клавдия Петровна Мокроусова. Старушка виновато улыбнулась: «Извините, я не специально. Не думайте ничего плохого, я не охочусь за вами. Мы с мужем приехали новогодние подарки внукам купить – в городе выбор намного больше, чем у нас в Еремеево. Простите меня за то, что принесла вам неприятности. Эх, будь бы моя воля…»

Она горестно вздохнула, потом моментально просветлела: «Вы знаете, в истории с Алиской чудеса произошли. Она ушла от своего любовника, сама живет у матери в райцентре, оставила Женю в ее доме. Наняла сиделку, та за Женей смотрит, говорят, хорошо ухаживает. Сама Алиска с дочкой каждую неделю к ней на выходные приезжает, ночует две ночи. Недавно день рождения Жене справила. И меня туда пригласила. Все хорошо было. Вот так-вот, жизнь-то какая, как поворачивает, и нарочно такое придумать невозможно – а оно вот на самом деле так. Ну, прощайте! Спасибо вам за все! Вы очень хороший человек, вас Бог за это наградит! Обязательно наградит!»

Дрынко ошарашенно стояла на развилке улиц. И то ли от слепящего снега, то ли просто так по ее лицу катились две маленькие слезинки. А в голове стучали слова, сказанные еще осенью ее мудрым начальником, замечательным адвокатом и человеком Ростиславом Вениаминовичем Загородным: «Можешь не верить, Люсенька, но это любовь. Называй ее как хочешь – странная, неправильная, ненормальная, даже убийственная, но все же это любовь…»