Aésculus

Пчёлы выпили последний нектар, и холодная звезда сожгла их тонкие крылья. Пятиконечные листья чахли, желтели струпьями и проносились мимо, подхваченные ветром. В воздухе кружил терпкий запах лежалых фруктов и горелой скорлупы. Пришла долгая осень: время собирать урожай.

Братья шептались: садовник прибудет на корабле. Никто из нас не видел кораблей, но каждый впитал мысль, и она растекалась над лбом медовым, приторным варевом. Мы считали его богом. И спорили, передавая слова-соцветия, что такое корабль, если не треск коры, на кого он похож, этот садовник, есть у него глаза, лицо. Есть ли голос: звенеть, плакать, выть.

Большой мотылёк почёсывал лапки об мелкие колючки на моём темени. Он донимал, не находя больше убежища в листве, дразнил шелестом крыла:

«Там, вдалеке, стоит корабль. Ты мог бы увидеть его, он такого же цвета, что и мои крылья. Мог бы, если спустишься на землю».

Он потешался: я давно не чувствовал рук и ног. Тело, онемевшее и немое, качалось, порой припадая к братской щеке, и брат толкался в ответ, и так мы играли, когда уставали думать, не считая часов и дней. Каждого слабость заточила в тяжёлый кокон, в который текли только звуки и запахи. Мы ничего не умели. Только дремали, вспоминая лишь изредка, что умели ходить, и слышать, и…

«Поспеши, пока не вернулся хозяин, — говорил мотылёк. — Он не позволит забрать плоды, он убьёт садовника, он закопает его под деревом. Торопись!»

Он выцарапывал на мне лапками новые мысли, по миллиметру пробивая скорлупу, чтобы пробудить во мне если не сочувствие, то участие. Я хотел проснуться, хотел послужить, предупредить, и затрясся, забился, качаясь крест-накрест, и путы разорвались, лопнула кожура.

Я упал, ударив голову о землю. Поднялась сухая пыль, в которой ещё звучала сырость гнилых плодов. На темени вскрылась язва. Потекла к зудящему уху, обжигая разбитую щёку, кровь.

Тогда я открыл глаза.

Надо мной багровело небо с лоскутом для единственной, тусклой звезды. Свет сочился через массивную крону, озаряя висящие гроздьями плоды: человеческие головы в непроницаемой кожуре, истыканной колючками и иглами. Среди них висела пустая оболочка, что была моим коконом годы и сотни лет, где я верил, что похож ещё на человека, только сплю, сплю…

Ветер качнул мою голову, и она покатилась по известняку, собирая пыль на взмокший лоб. Ветер потащил, как недоброго гостя, по саду, медовая кровь слепила веки, но я видел, как деревья, строгими рядами высаженные вдоль тропы, качают головами. Они не судили. Предупреждали.

Хозяин сада вернулся, чтобы собрать урожай.

Выше деревьев поднялась тень, выставив вперёд клешни. Это был он — величественный в своём уродстве. Он двигался на цыпочках, от дерева к дереву, вскрывая колючие сосуды и выпивая из сонных голов сочащиеся мёдом мысли. Братья стенали, пробивались вопли из спелых губ, пока хозяин не вылакал каждого и не остался сыт.

Лакомством ему стала звезда за горизонтом: к ней потянулась клешня, проткнула — и поднесла к непроницаемо чёрным жвалам. Он облизнулся, и мир погас. Только бог — даже не вскрикнул.

Я лежал в темноте с открытыми глазами, зная, что никогда не проснусь.