Аэтерн

Где-то в глухонькой горной деревеньке

— Мам! Я к дяде Руди в кузню, у нас большой заказ! — крикнул я вслед захлопывающейся двери.

Мои ноги уже несли меня по петляющим между холмами тропинкам нашей деревни Вечнозимья. Вот уже более трех лет я бегаю по ним в сторону кузницы дяди.

Наша деревня, в основном живет за счет добычи мяса и обработки шкур животных, с последующей их продажей деревням расположенным в низине.

Дядя Руди — один из немногих людей живущих в Вечнозимье, а также единственный кузнец в деревне, а также человек, что заменил мне отца, которого я не помню, ведь он ушел на войну, когда мне и года не была. Кузнец он единственный, ведь большая часть жителей — зверолюди, что не захотели заниматься кузнечным делом, справедливо опасаясь сжечь свою шерсть.

Сразу же вспоминается, как я чуть не спалил свой хвост, а заодно и часть кузницы, когда в двенадцать лет напросился к дядьке в подмастерья. Тогда, в первый день, я не уследил за своим хвостом, и тот угодив близко к горну, вспыхнул, подобно соломе рядом с факелом, и я визжа, начал носиться по кузнице разнося огонь, пока меня не окотили водой из ведра.

Кузница стояла на отшибе, у самого подножия Седого Утёса, чтобы звон молота не мешал спать по ночам. Ещё издали я услышал привычное динь-динь-дон — это дядя отбивал ритм молотом, наверное, выполнял очередной заказ для охотников, они обычно с утра заказывают наконечники для стрел. Подойдя ближе, я толкнул тяжёлую дверь, обитую старой медвежьей шкурой, и меня окатило волной жара.

— Явился, огнехвостый, — прогудел дядя Руди, даже не оборачиваясь. Он стоял спиной ко мне, на его руках обливающихся потом, танцевали отражения пламени, он ворочал в горне раскалённую полосу железа. — Опаздываешь.

— Так я ж по делу задержался, — соврал я, натягивая толстый кожаный фартук с длинными рукавами. На самом деле просто проспал, но сознаваться в этом дяде, который с рассвета уже на ногах, было себе дороже. — Там староста Ольгерд заходил. Сказал, что через неделю караван из низины придёт, заказ большой нужен. Подковы, гвозди, новые петли для ворот.

Дядя Руди наконец обернулся. Массивный, с плечами, шире дверного проёма, он вытер лоб тыльной стороной ладони и усмехнулся в густые усы.

— Ольгерд, значит? А сам он что ж ко мне не зашёл? Аль боится, что я его в горн суну за прошлогодний долг?

— Он сказал, что с тобой… тяжело разговаривать, — осторожно подобрал я слова.

— Ха! — Дядя хлопнул клещами по наковальне так, что искры брызнули во все стороны. — Тяжело ему, когда деньги платить надо. Ладно, бери меха.

Я подошёл к огромным мехам, ухватился за ручку и принялся качать. Воздух с глухим вздохом пошёл в горн, и пламя взметнулось выше, загудело, задышало как живое. Жар сразу стал невыносимым, мой хвост сам собой обвился вокруг пояса.

— Это что, меч? — спросил я, перекрывая звон от кузнечного молота. Дядя редко делал оружие. В Вечнозимье больше нужны были: подковы, оси для телег, заслонки для печей.

— А ты зоркий, — буркнул дядя, не прекращая работы. Он ударил ещё трижды, потом сунул полосу обратно в горн. — Заказ особый. Не для наших охотников.

— Для кого же?

— Для тех, кто внизу живёт, — дядя Руди кивнул куда-то в сторону долины, за перевалы, где даже летом не таял снег. — У тамошних деревенских старост, живность да селян режут. Говорят, какой-то оборотень объявился, ни один мужик с ним совладать не может. Вот и заказали клинок из седого железа.

Я присвистнул. Седое железо куется из руды, которую добывают только в нашей горной гряде, в старых заброшенных штольнях, на пике Седого Утёса. Говорят, что оружие из него разит нежить и любую нечисть, а ещё — что плавить его могут только те, кого не косались проклятия.

— И ты согласился? — спросил я, подаваясь вперёд.

— А почему нет? — дядя вытащил полосу, теперь она светилась ровным белым светом, и я невольно зажмурился. — Деньги хорошие. Да и скучно мне подковы, да наконечники для стрел ковать, огнехвостый. Душа просит настоящего дела.

Он поднял молот, и я в который раз поразился тому, как этот огромный человек может быть таким точным, нежным, когда железо начинает петь под его руками.

— Помогай, — бросил он. — Держи клещами.

Я кивнул и шагнул ближе к горну, чувствуя, как пламя лижет воздух, а в груди разливается знакомое, жаркое возбуждение. Каждый удар молота отдавался вибрацией в костях.

— А что за оборотень? — спросил я, перехватывая клещи поудобнее. Руки сразу обожгло даже через рукавицы, но я терпел.

— Говорят, здоровенный, — дядя Руди размахнулся и обрушил молот на полосу. Звон разлетелся по кузнице, заставив меня поморщиться. — Серая шерсть, глаза как угли. Ни стрела его не берёт, ни капкан. В трёх деревнях уже скотину перерезал. Теперь вот, принялся за людей.

Я сглотнул. Оборотни в наших краях не редкость, но обычно они держатся подальше от разумных, промышляют охотой в глухих лесах. А этот, выходит, осмелел.

— Может, бешеный? — предположил я.

— Может, — согласился дядя, снова отправляя заготовку в горн. Пламя жадно лизнуло металл. — А может, кто кого проклял. Не наше это дело, огнехвостый.

Он вытащил полосу, и я увидел, как седое железо засветилось изнутри, каким-то холодным, серебристым огнём, будто в кузницу заглянула луна.

— А не боишься? — вырвалось у меня. — Что заказчик сам потом этим клинком… ну, не только оборотня...

— Чего бояться? — дядя Руди хмыкнул и с силой опустил молот, выбив сноп искр, похожих на звёздный ливень. — Клинок не знает добра и зла, огнехвостый. Он просто делает то, что ему велит хозяин. Моё дело — сковать, а уж как его потом используют — это не моя забота.

— Ещё раз, — велел дядя, и я подал заготовку. Клинок уже обретал форму, узкий, хищный, с длинным долом.

Седое железо под молотом дяди пело всё громче, и этот звук забирался куда-то под рёбра, заставлял сердце биться чаще обычного. В кузнице стало совсем невыносимо жарко, но я не отступил ни на шаг.

Мы работали до самого вечера. Закат залил небо багрянцем, и последние лучи солнца проникавшие сквозь маленькое оконце кузницы, упали на готовый клинок. Дядя Руди опустил его в чан с водой, и пар взметнулся белым столбом, шипя как рассерженный кот.

— Готово, — выдохнул он и вытащил клинок наружу, и затем принялся крепить его в рукояти.

Он был прекрасен. Серебристо-серый, с едва заметной рябью на лезвии, похожее на застывшее течение горной реки. Рукоять дядя сделал из корня старого дуба, обмотал полосой сыромятной кожи. Никаких украшений. Только надпись на навершии, выбитая мелкими рунами.

Он завернул меч в промасленную тряпицу, сунул в длинный кожаный чехол и повесил на стену, у самого входа.

— Придут завтра за ним, — сказал он. — А теперь беги домой, огнехвостый. Мать поди заждалась.

Я стянул фартук, повесил его на гвоздь и уже взялся за дверную ручку, как дядя окликнул меня:

— Постой, огнехвостый.

Я замер, обернулся. Дядя Руди стоял у горна, в его руках тускло отсвечивал какой-то небольшой предмет. Он подбросил его на ладони, поймал и протянул мне.

— Держи.

Это был кинжал. Небольшой, с ладонь, из того же седого железа, что и меч. Рукоять простая, без изысков, но лезвие отполировано так, что в него можно было глядеться как в зеркало.

— Это чего? — спросил я, ошеломлённо разглядывая подарок.

— Теперь твой кинжал, — коротко бросил дядя и отвернулся к горну, и принялся ворошить угли. — Ковал в свободное от заказов время.

— Но… — я вертел кинжал в руках, чувствуя, как от него исходит едва уловимое тепло. Будто он живой. — Зачем?

— Затем, что парню твоих лет пора иметь своё оружие, — дядя Руди выпрямился, упёр руки в бока. — Ты уже не мальчишка, огнехвостый, вон, хвост до пояса отрос. Мать твоя, конечно, против будеь, но я с ней поговорю.

— Спасибо, дядя, — выдохнул я, и голос почему-то сел. Я сжал рукоять, чувствуя, как шершавая кожа ложится в ладонь, будто всю жизнь там и была. — Я… я не знаю, что сказать.

— Ничего и не говори. — Он хлопнул меня по плечу так, что я едва удержался на ногах. — Иди уже.

Я вышел из кузницы, и вечерний холод тут же ударил в разгорячённое лицо. За спиной закат уже начал прятаться за верхушками гор, а над Седом Утёсом уже выползали первые звёзды.

Домой я почти бежал, перепрыгивая через выглядывающие из под снега коряги.

Дома мать уже хлопотала у печи, и запах пирогов с мясом ударил в нос, заставив желудок радостно сжаться.

— Наконец-то, — она обернулась от очага и тут же нахмурилась. Её цепкий взгляд устремился к моей ладони. — Что у это тебя там? Ну-ка покажи!

Мать умела спрашивать так, что ослушаться было невозможно. Я нехотя положил кинжал на стол. Серебристое лезвие поймало отблески пламени из печи и сверкнув бликами.

Мать молчала долго. Потом подняла глаза, и я увидел в них то, чего никогда не замечал раньше — тягучую печаль.

— Из Седого железа, — сказала она с утверждением. — Он что, с ума сошёл? Дарить такое подростку?

— Мне пятнадцать, — напомнил я, хотя знал, что для матери эти слова ничего не значат. — И дядя сказал, что парню моих лет пора...

— Парню твоих лет, — перебила она, и голос её дрогнул, — Стоит учиться считать и писать, для содержания собственной хозяйства и лавки, да подыскивать невесту.

— Мам, ну что ты… Дядя Руди просто хотел как лучше.

— Как лучше? — она подошла ближе, и я почувствовал знакомый запах сушёных трав. — Запомни, это не игрушка, которой можно размахивать налево и направо. — отойдя обратно, ее пальцы заскользили по лезвию кинжала, и остановились у навершия рукояти, где виделись руны. — Знаешь, что здесь написано?

Я покачал головой.

— «Помни о доме», — прочитала она. — Руди как всегда сентиментален...

Я хотел было спросить, что это значит, но мать уже отвернулась, убирая кинжал со стола в ящик.

— Потом возьмёшь, — отрезала она, не глядя на меня. — Когда я разрешу.

— Но мам! Дядя сказал...

— А я сказала — только с моего разрешения!

Она редко повышала голос. И каждый раз, когда это случалось, в её жёлтых глазах загорался такой диковатый огонь, что спорить с ней становилось страшно даже охотникам.

— Пироги с мясом и капустой, — наконец сказала она, нарушив затянувшееся молчание, ставя передо мной деревянную тарелку. — Ешь, пока горячие.

Взяв пирог в руки, и надекусив его, по моим пальца побежал горячий сок. Мать села напротив, подперев щеку ладонью, и смотрела, как я ем. Её взгляд всё ещё был тяжёлым, но в нем виделась и усталость.

— Ты на него не сердись, — сказал я с набитым ртом. — На дядю. Он правда хотел как лучше.

— Я знаю, — она вздохнула и принялась поправлять выбившуюся из косы седую прядь. Странно, у неё были светлые волосы, почти белые, а эта прядь выделялась подобно серебряной нити среди белых ниток.

После ужина я помог матери убрать со стола, потом долго сидел у печи, глядя, как пламя пожирает остатки дров.

— Ложись спать, — велела мама убиравшая скатерть. — Завтра рано вставать.

Я послушно побрёл в свою каморку, но заснул не сразу. Всё думал о мече, об оборотне, о том, почему мать так испугалась кинжала. И ещё — о рунах. «Помни о доме», странная надпись для оружия, обычно на клинки наносят имена богов или короткие молитвы, чтобы лезвие не подвело в бою, а тут напоминание. Будто дядя Руди боялся, что я однажды забуду дорогу обратно. И под эти мысли мои веки сомкнулись, отправляя сознание в царство снов.