Агенту Джин-Грей-1 (с любовью)

Агенту Джин-Грей-1 с любовью

Почти детектив

Поезд медленно отчалил, оставив корабль-призрак вокзала на рейде бесконечного петербургского ноября. Я надела наушники и уставилась в окно, как только проводница посмотрела в мой паспорт и рассказала, где находится вагон-ресторан. Вот уж что мне точно не понадобится. Соседям, вероятно, тоже: они уже успели перезнакомиться, разложить закуски и устроить за столиком в нашем купе что-то среднее между развязной чайной и интеллигентской рюмочной. Я забралась на верхнюю полку и открыла походного Пруста, но очень скоро, словно в отместку за моё нежелание вливаться в коллектив, выключили свет. Соседи от этого стали общаться ещё громче, как будто боялись потерять друг друга в темноте, и в этом было даже что-то трогательное, что примирило меня с невозможностью читать.

Сделав погромче Radiohead, я в очередной раз открыла электронное письмо, которое уже неделю не давало мне покоя. Это письмо было причиной того, что я вообще оказалась здесь – в окружении чужих людей, в древнем царстве пустынных перронов и фонарей на заснеженных столбах. Человек, Который Наблюдает (чтобы не писать так каждый раз, я буду обозначать его ЧКН: у вас ведь тоже такой есть, правда? Интересно как вы его называете? Напишите в комментариях.) усмехнулся и тут же включил запись того, что могло бы быть: я дома, сижу на диване, где слева на краю кухонного стола уютно пристроилась чашка с горячим кофе, а справа спит, свернувшись по-зимнему, кот… Так вот, письмо было такое:

ДЕЛО X-203-OZ: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО! НЕ ДЛЯ РАЗГЛАШЕНИЯ! КОНФИДЕНЦИАЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ!

Агент Джин-Грей-1!

Напоминаю, что вы должны явиться на место выемки доказательств по делу X-203-OZ 19 ноября 2024 года в 19:00 для встречи с агентом X-N-2 и предоставления итогового отчета.

Подписи не было. Ни с уважением, ни без уважения, ни с заморской холодной искренностью – автор назвать себя не пожелал. При попытке написать на невнятный электронный адрес, с которого это письмо было отправлено, автоматический почтальон отвечал, что «доставка не может быть осуществлена, такого адреса не существует».

Это должно было быть одним из тех писем, которые все системы безопасности настоятельно рекомендуют не открывать, а если всё-таки открыли – сразу отправлять в спам. Должно было быть, если бы не тот факт, что «дело X-203-OZ» не выглядело для меня случайным набором символов, а «место выемки доказательств» как будто снова возникло у меня перед глазами – да так отчётливо, что немного отвлечься от этой картины удалось, только купив билет на поезд «Санкт-Петербург – Мурманск».

«Агент Джин-Грей-1» – это я. Точнее, так в детстве меня нарекла подруга, помешанная на популярном тогда сериале о расследованиях таинственных преступлений, которая и предложила нам «поиграть в секретных агентов». Алиса – так её зовут – в детстве была очень странной, возможно, даже более странной, чем я. Скорее всего, поэтому мы сошлись. А может, потому что наши родители дружили и жили мы в одном доме: она на десятом этаже, я на девятом.

Как бы там ни было, всё это было ужасно давно. Так давно, что события того времени я помню так, как будто читала о них в книге, то есть довольно хорошо, особенно по сравнению с тем, что происходило последние несколько лет и что я спрятала на самом дне стопки бумаг, которые когда-нибудь всё равно придётся разобрать – или, махнув рукой, выкинуть.

Деятельная Алиса (взрослые и одноклассники считали её замкнутой и нелюдимой – и очень удивились бы, услышав, как она вдохновенно пересказывала нам очередное успешное дело парочки из ФБР) собрала целую команду «спецагентов»: тихие двойняшки С. и С. стали «полевыми агентами», меня как отличницу назначили «спецагентом по лабораторным исследованиям» (у меня на подоконнике тогда вечно стояли банки с «реактивами» и «лабораторными образцами» пугающего вида), а молчаливый «ролевик» Л. привлекался для «операций по выслеживанию». «Делами» нашей секретной компании становились разные «загадочные происшествия», которые находила для нас неутомимая Алиса.

Сейчас, когда я вспоминаю это, у меня возникает даже какая-то гордость от того, что мы могли всерьёз такое придумывать и проделывать – впрочем, впечатление портит кривая ухмылка ЧКН, но я уже привыкла.

«Дело X-203-OZ» было, пожалуй, нашим самым опасным и сложным. Но именно оно могло бы принести нашей секретной группе славу, если бы обстоятельства сложились более благоприятно.

А началось всё с того, что Алиса, воспользовавшись нашей «азбукой Морзе» на трубах отопления (одна «петля» трубы торчала у пола её комнаты, другая – у потолка моей, и что для взрослых было досадным недостатком планировки, для нас, во времена до мобильных телефонов, служило средством общения), вызвала меня для «нового задания». Мы стояли на площадке между этажами, рассматривали сигаретные следы на покрашенных грязно-зелёным стенах и обсуждали план действий. «Это какая-то секта, они отлавливают бродячих животных и приносят их в жертву. Убивают, потом сжигают на каменном пустыре у нас под окнами. Я видела прошлой ночью, сегодня нужно пойти проверить: уверена, мы найдём там кости!» Я серьёзно кивала.

Исследовать кости и установить их происхождение было моей задачей, а отправиться для «сбора доказательств» мы решили этим же вечером всей командой. «Секта», «жертвоприношения» – всё это звучало опасно, но как будто в очередной серии «Секретных материалов», только каким-то предвкушением и холодком в районе солнечного сплетения при первых мертвенно электронных нотах заставки. Даже удивляюсь, вспоминая это: какой, оказывается, смелой я была в детстве («И какой стала сейчас?» – да, взгляд ЧКН выражает именно это).

Это было как раз 19 ноября. Я запомнила, потому что через два дня должен был быть день рождения Алисы, который я всегда ждала почему-то даже больше, чем свой. В нашем крайне-северном городе в это время уже давно лежал снег. В тот вечер он ещё и падал мелкими твёрдыми льдинками, похожими на манную крупу, ухудшая и без того близкую к нулевой видимость наступающей полярной ночи. Но Алиса нашла налобные фонарики на всех и один с ярким, как прожектор, светом. Ещё у неё были специальные перчатки для сбора доказательств, компас и фотоаппарат в непромокаемом чехле. С. и С., как самые разумные из нас, тревожно переглянулись, когда мы сообщили им, что секретная команда вызывает на срочное задание. Попытались что-то сказать о том, что мама будет беспокоиться, но Алиса заявила, что тогда нам придётся идти вдвоём, и они сдались. Л. не возражал: он всегда соглашался с тем, что говорила Алиса. Это ещё тогда казалось мне подозрительным, но только повзрослев я поняла, что к чему. Впрочем, тогда это уже стало неважным, потому что Л. стремительно женился и воспитывал двух или трёх детей.

Мы собрались у нашего с Алисой дома, для маскировки приглушили фонари и двинулись в сторону пустыря под окнами. Надо сказать, что наш дом стоял на высокой скалистой «сопке» (у нас в Мурманске так называют небольшие холмы, «наша» сопка выразительно именовалась «горой дураков»), из окна открывался вид, всю красоту которого я оценила, когда переехала в новостройку с видом на гаражи и пустырь будущего проспекта. Тогда, в моём детстве, под нашими окнами были эти самые сопки с редкими карликовыми берёзами, пешеходная дорога, по которой с осени до весны гуляли только самые активные собачники, и целых три озера. Чтобы попасть на пустырь, на котором Алиса видела подозрительные костры, нам нужно было в тусклом свете фонаря преодолеть каменистый спуск, пройти по дороге в сторону одного из озёр, свернуть на непротоптанную тропинку и, пробираясь по колено в снегу, подняться на небольшую каменистую площадку. Всё это мы проделали, словно настоящие секретные агенты: быстро и бесшумно.

Площадка действительно как будто была создана для таинственных ритуалов: окружённое камнями и кустами ровное место с дороги было совершенно незаметно. Прислушиваясь, переглядываясь и ободряюще улыбаясь друг другу, мы подкрались к «месту жертвоприношения» и спрятались за валуном. «В разведку» отправился, конечно, Л. Он долго пропадал, так что мы стали уже беспокоиться, но потом условным свистом сообщил, что всё чисто, можно идти. Мы выбрались на площадку и разом включили фонари, ослепив друг друга на несколько долгих секунд. Потом осмотрелись и нашли следы от костра, рисунки сажей на камнях, консервные банки и фантики от шоколадных батончиков. «Ритуальная еда у них так себе», – попробовала пошутить я, но тут мы все уставились на разрытые Л. угли костра, в которых лежали кости, узнаваемые даже под слоем сажи. Мы стояли, как актёры в последней сцене «Ревизора», и не могли пошевелиться. Каждый, наверное, представлял что-то страшное, но я думала только о том, как буду исследовать эти кости и сопоставлять их с фотографиями из учебника. Мы тогда собрали целый пакет «вещественных доказательств»: несколько костей, клочки шерсти, угольки, камни с надписями, что-то ещё. Мы так увлеклись, что не услышали, как кто-то свернул с дороги в сторону нашего – или, скорее, их – пустыря. Судя по разговору и шуму, их было гораздо больше, чем нас. «Бежим отсюда», – зашипел С. Мы все были согласны и тут же юркнули за валуны в противоположную от дороги сторону, где можно было притаиться и осторожно выползти на тропинку. Что мы и собирались сделать, когда С., самая тихая из секретных агентов, вдруг довольно громко сказала: «А если там новая собака?» Мы замерли. Все понимали, о чём она говорит. Я хорошо помню это ощущение: как будто кто-то запустил снежок мне прямо в солнечное сплетение, внутрь, и он лежал там и медленно таял. «А если они нас вместо собаки используют, а?» – пробурчал бесполезное Л. Все ждали. И почему-то смотрели на меня. Как будто я уже исследовала «вещественные доказательства» и должна была тут же рассказать им всё, как есть и как должно быть. «Нет там собаки», – наконец сказала я.

Сомнений никто не высказал. Мы неслышно выбрались на дорогу и, уже не прячась, побрели домой. Мы не оборачивались, но и так видели, что на пустыре развели костёр.

После этого дела наша секретная компания как-то сама собой, без особого распоряжения Алисы, распалась. Я занималась учёбой, С. и С. сидели дома и рисовали, Л. каждые выходные тренировался фехтовать деревянным мечом и ездил на какие-то сборы, а Алиса попросила у родителей на день рождения телескоп и огромный атлас созвездий и всё свободное время пыталась что-то рассмотреть в нашем почти всегда перетянутым бинтами облаков небе. Пакет с «вещественными доказательствами по делу X-203-OZ» (Алиса успела дать ему номер и записать в нашу зелёную в клетку «тетрадь секретных материалов») долго лежал у меня под столом, а потом куда-то исчез. Таинственные костры на пустыре после этого мы видели ещё несколько раз, но папа Алисы сказал загадочное «наверное, провода жгут», и мы кивнули.

Потом наступила «взрослая жизнь», я уехала учиться и возвращалась домой к родителям только на каникулы. Алиса меняла одну совершенно не подходящую ей работу на другую, разводила мадагаскарских тараканов и палочников, ходила в походы на заброшенные шахты, играла в компьютерные игры и оставалась для меня редким примером человека, который знает, чего хочет. Мы поздравляли друг друга с днями рождения, наблюдали за соцсетями (по крайней мере, я, скрывая возмущение от некоторых постов, в которых ощущала влияние чужих мне идей, и исправно выставляя «лайки дружбы» любимым Алисой фотографиям заснеженной природы), но такого близкого общения, как в детстве, уже не было. И хотя при встречах мы по-прежнему могли вести бесконечные разговоры об устройстве Вселенной или о новой серии «Звёздных войн», но всё это словно сразу происходило в далёком-далёком прошлом, а расставаясь, мы тут же возвращались в настоящее, где нас ничего не связывало.

С. и С. стали ещё реже выходить из дома, а в какой-то момент выяснилось, что с ними не всё в порядке. Они по очереди лежали в больнице, им выписывали таблетки, которые не очень-то помогали. В плохие времена они писали друзьям и знакомым что-то вроде «мы знаем, что вы за нами следите». Понятно, что друзей у них становилось всё меньше. Мы с Алисой долгое время пытались поддерживать связь, подбадривать их, встречаться и звать гулять, но с каждой такой встречей силы уменьшались, и в какой-то момент мы уже не смогли отвечать на их сообщения: сначала Алиса, потом я. Это до сих пор лежало грузом на сердце: то, что я не смогла им помочь, поддержать, что они остались вдвоём против болезни, что мы не справились, как тогда с нашим последним делом. И сколько бы мой внутренний психолог ни говорил, что я не должна себя винить, и сколько бы я с ним ни соглашалась, ЧКН подслушивал и каждый раз заливался отвратительным смехом.

Л., как я уже говорила, рано (ну, по меркам нашей непоказательной компании) женился и завёл «образцовую семью» – во всяком случае, так это выглядело по фотографиям в соцсетях. Эти фотографии казались мне фальшивыми, но я почему-то всегда внимательно их рассматривала, когда встречала в ленте. С Л. мы никогда не общались близко, кроме одного случая, когда он рассказал мне… впрочем, это не так важно. Мы не общались, они с Алисой во взрослом возрасте, насколько я знала, тоже. По крайней мере, со времён «нашего последнего дела» мы никогда не вспоминали Л.

И вот теперь у меня было почти двое суток в поезде, чтобы понять, кто из «секретных агентов» написал мне письмо (и зачем). «Агента X-N-2» среди нас никогда не было, но предположить, что кто-то посторонний узнал такие подробности нашего детства, было бы неправдоподобно. Хотя на мгновение я как будто увидела себя в каком-то мистическом детективе, у меня пронеслась мысль: «Это мог написать преступник, убийца чтобы заманить тебя на место преступления – прошлого и будущего» (я тут же усмехнулась, хотя ЧКН остался на редкость серьёзным). Можно было написать хотя бы Алисе и спросить, но эту мысль я почему-то сразу посчитала нереальной.

Я смотрела в окно и ждала, когда начнётся Карелия, такая же белая и непроглядная, и не заметила, как опустилась на дно беспокойного дорожного сна.

В «столицу Заполярья» поезд прибывал поздно вечером. Впрочем, в почти-полярную ночь такие условности теряли свою значимость. Первый раз меня никто не встречал. Папа всегда говорил, что за свою жизнь он посмотрел много вокзалов, и вокзалы северных городов, особенно Мурманска, отличало то, что там было больше всего встречающих и провожающих, в этом он признавал их преимущество даже перед родными уральскими. И действительно, наш маленький вокзал всегда, сколько я его помню, полнился провожающими-встречающими, которые приходили заранее и перепрыгивали с ноги на ногу, замерзая на перронах, переглядываясь с затаёнными улыбками, бесполезно теряя время и тепло на встречи и проводы, как будто путали поезда с пароходами, темнеющими неподалёку в порту. Теперь я, кажется, нарушила эту традицию – но мне и не хотелось, чтобы кто-то знал о моём приезде. Я отправилась в гостиницу с приятным чувством туриста – охотника за северным сиянием, легла спать и проспала до 12 часов 19 ноября. Как всегда в те редкие дни, когда удавалось выспаться, я чувствовала что-то вроде эйфории. Потом побродила по центру города, в очередной раз подивилась отреставрированной огромной гостинице «Арктика», которая, оправдывая своё название, вызывающе белела над огнями центральной площади, так рано украшенным к Новому году магазинам, выпила вкусный кофе, которого здесь раньше не было – и моё путешествие стало казаться интересным приключением. Всё это происходило в ранних сумерках, что также не способствовало ощущению реальности. Но ближе к настоящему вечеру тревога, свернувшаяся вокруг шеи пушистым зверьком, проснулась и выпустила когти. Я поняла, что ужасно боюсь сделать то, что задумала. Я сотню раз представила, как возвращаюсь в гостиницу, ложусь спать и на следующее утро спокойно уезжаю обратно, но в 6 вечера почему-то оказалась на окраине города, возле дома, в котором жила все школьные годы. ЧКН куда-то исчез.

До условленного времени оставался ещё целый час, и я стояла под окнами десятиэтажки своего детства и смотрела вверх, в чужие теперь окна. В бывшей квартире Алисы кто-то повесил красную гирлянду, и она ярко мигала, ослепляя. Я подумала зайти в подъезд погреться, потому что, несмотря на тёплую одежду, долго стоять на окраине настоящего северного города в ноябре было плохой идеей, но не стала, вместо этого пошла вокруг дома. Когда ходить кругами мне надоело, можно было уже не торопясь спускаться по каменистому склону, выходить на дорогу, а потом сворачивать по снегу к пустырю. У меня был с собой фонарь, но я его не включала. Я шла, как будто была здесь только вчера. Снег забивался в мои короткие ботинки, и я с теплом вспомнила свои детские высокие сапоги из непромокаемой ткани. В таких можно было ходить по любым сугробам.

На площадку я выбралась, когда на моих «умных часах» светилось 18:55. «Похвальная точность», – заметил вернувшийся ЧКН.

Поднялся ветер. Я натянула на лицо шарф и ждала, всматриваясь в темноту, похожую на воду залива за день до того, как он покроется льдом. В голове было пусто.

18:58.

Время тянулось, как в детстве в новогодний вечер, когда всё уже готово к новому, праздничному, кроме стрелок часов, которые будто специально замирают.

18:59.

Кажется, я поняла, кого рассчитывала увидеть. Кого искала здесь.

19:00.

19:01.

19:02.

Ощущение утраты стало невыносимым – и время, мигнув, исчезло.

Первый раз в жизни ЧКН не стал смеяться, а просто подошёл и обнял меня. И это, конечно, стоило всего остального.