АГЕРОН. Повесть античных времен
***
Творения здравомыслящих затмятся творениями неистовых
(Платон)
Оглавление
От автора
Аннотация
Пролог
КНИГА 1. АЛЕКСАНДРИЯ
Глава 1. Фарос
Глава 2. Морская глава
Глава 3. Местоблюститель
Глава 4. Александрийские беседы (с отступлениями).
Глава 5. Звезда Гиппарха
Глава 6. «Сиракузия»
***
ОТ АВТОРА
Повесть «Агерон» не претендует на «историчность» и «достоверность» (если понимать под ними соответствие авторской трактовки событий известным письменным историческим источникам). В первую очередь потому, что эти самые «историчность» и «достоверность» самих источников во многих случаях являются не более, чем принятым среди исследователей-историков мнением, их договоренностью между собой.
Мнения научного сообщества изменяются со временем. Одни письменные источники находят дополнительные подтверждения - со стороны археологии, например - и укрепляют свой статус достоверных, другие теряют его. В качестве примера «договорной» достоверности можно привести случай с Карлом Марксом – чьи труды на протяжении нескольких десятилетий были приняты в России (и много где еще) как безусловно достоверный исторический источник. Но положение дел изменилось, и достоверность Маркса более не очевидна.
Общий ход исторических событий, затронутых в повести, как и действительность важнейших действующих лиц, в ней упомянутых, находят подтверждение в письменных источниках (о которых несколько слов еще будет сказано), и даже в археологических находках. И все же, автор «Агерона» не ставил себе задачей изобразить обстоятельства, события, а также действия, характеры и мотивации их участников так, чтобы они как можно более полно соответствовали «историческим источникам», то есть, сочинениям других авторов двадцативековой давности. Скорее, он пытался изложить некоторую особую версию важного явления, которое известно историкам как становление Римской республики как мировой державы – через поглощение Эллинистического мира во II – I веках до н.э. Та эпоха удивительно совпала со временем гражданских войн в Риме и становлением ранней монархии-принципата. Именно она во многом определила (и продолжает определять) характер нашей цивилизации. Актуальность той давней коллизии для современности читатель сможет домыслить сам, если пожелает.
Несколько соображений относительно природы письменных «исторических источников». Что такое исторические источники? Как определяют их составители учебников?
Учебник МГУ предлагает определение:
«Исторический источник – это объект, созданный человеком на основе субъективных образов объективного мира...»[1]
И далее: «Исторический источник отражает объективную реальность, историческую действительность... Вместе с тем, в источнике проявляется субъективный элемент, субъект его создавший… …Отражая объективную действительность, создатель (или создатели) источника в то же время преобразует ее в свои ощущения, чувства, понятия, суждения, так сказать, творит свою действительность…»
Другими словами, исторический источник – это (публично) выраженное личное мнение создателя этого источника. Оно, это человеческое мнение, по определению неполное, неточное и пристрастное/корыстное. Но именно эти «источники» и есть тот первичный материал, на котором основываются в своей работе историки.
Так, например, исторический источник (трактат) «История от основания города» за авторством знаменитого римлянина Тита Ливия – это личное мнение Ливия об истории Рима, соотнесенное с пожеланиями (неизвестного нам по имени, но несомненно существовавшего) заказчика/покупателя этого трактата.
В чем же, может спросить читатель, состоит сходство (если не равноценность) между версиями событий («действительностями»), представленными в трудах Тита Ливия и какого-либо современного историка (заметим, что оба они - не очевидцы и не современники событий, о которых пишут)? Может быть, в том, что все они, эти «действительности» – сочинённые, и сочинены они неполно, неточно и пристрастно?
Автор не уверен, нужно ли искушенному читателю по ходу чтения утруждаться сопоставлением дат, но предлагает оценить предложенные в «Агероне» связи между событиями и их участниками.
____________________________________
***
Аннотация
Горы и сосны, а выше - южное небо неистовой синевы! Весеннее солнце горит на неглубоком снегу. В воздухе аромат смолы, выступившей на сосновой коре. Тихо посвистывает ветер в длинной хвое, поет о вечном круговороте времен.
Тощие волки ходко трусят по следу, преследуют далекую пока еще добычу. Дрожа от нетерпения, лижут кровавые отпечатки на белом. Впереди матерый вожак, оглядывает горный склон, читает ветерок: вот здесь крупный зверь лег передохнуть, изломал заросли, но вскоре снялся - почуял погоню. Устал и ранен – значит, скоро снова будет искать лёжку. Скорей за ним! Вот и пещера. Огромные мшисто-зеленые утесы почти заслонили пролом в каменной стене, снег вокруг стаял. От пролома сладко тянет кровью. Здесь! Волки, теснясь, ринулись в сумрак… Перед проломом вожак придержался на миг, вздыбил жесткую ость на холке. Молча ощерясь, поднял голову – вроде бы качнулся воздух - там, на скале?… (римляне и Митридат[2])
***
ПРОЛОГ
Когда Александр оставил этот мир, и после того, как осела пыль той великолепной тридцатилетней сумятицы, какую устроили его стратегосы-наследники по всей Элладе и Азии, оказалось, что новая большая эллинская Ойкумена переутвердилась на трех основах – монархии Птолемеев[3] в Египте, династии Селевка Никатора в Азии - от Сирии до Индии и, наконец, Македонском царстве потомков Антигона Одноглазого. Эти три великие династии, македонские по крови, при помощи эллинских умников, наемных солдат и негоциантов оседлали многочисленные и разноообразные народы Востока – тех, кого Аристотель, наставник Александровой юности, упорно относил к варварам, не взирая ни на древность их знания, ни на величие земных свершений. В этом он и разошелся со своим блистательным учеником.
Почти полтора последующих столетия большая игра между македонскими династиями и определяла судьбы государств, народов и городов от Галлии до гор Гиндукуша – по тот самый день, когда народ римский решительно не нарушил ее, шагнув через море на землю Эллады. С тех пор в течение пятидесяти лет Рим так и шагал, не останавливаясь, по Ойкумене, устраивая за собой «PaxRomana», похожий на кладбище. Вперед себя Рим отправлял демонов Раздора и Помрачения. Особенно - Помрачения. Чем же, как не их кознями только и возможно объяснить ту слепоту и готовность, с какой одни эллинские общины, города и басилевсы вызывались помогать Риму против других. Римские армии, сражавшиеся на Востоке, не меньше, чем на половину состояли из местных союзников. И, конечно, первейшими союзниками Рима в делах обоих миров были эллинские басилевсы Пергама-метрополиса, что высоко вознесся поблизости от древних развалин Трои.
В двух войнах Римом были повергнуты македонские цари – сначала Филипп[4], а затем и сын его Персей[5], и истреблен цвет их народа. Вскоре последовала Спарта. Невдолге, всего через шесть лет после победы над Филиппом, войско братьев Сципионов, посланное Сенатом, перешло через Геллеспонтский[6] пролив в Азию и там, в древней Лидии, сокрушило славу сирийского царя Антиоха Великого, потомка Селевка, равно как и всё будущее его рода. Не помогли ни Ганнибал-советник, ни боевые слоны, ни полная казна. Далее! Четвертой Македонской войной, через двадцать два года после Третьей, то есть, «Персеевой», Рим превратил родину Александра в свою почти провинцию. И затем на следующий год разметал в пыль да щебень и величайший Карфаген, и сияющий Коринф – светоч эллинов, столицу Ахейской лиги, последнего из сколько-нибудь значительных государств старой Эллады - в прошлом старинного римского союзника. К тому времени Рим уже не нуждался в союзниках. После этого вообще все лиги и союзы в Элладе были приказом Сената распущены, а города, кроме Афин и еще немногих, оказались в прямом подчинении римского наместника. Именно тот год двойного падения – Карфагена и Коринфа - эллинские историки, те их них, кто понимал что происходит, сочли годом, когда Рим, вернее – римский Сенат, стал действительным (пусть и не титулованным) господином Ойкумены. К этому времени в войнах и бедствиях погиб или продан в рабство каждый четвертый эллин, а македонян и того больше. Эллинские ополчения без славы полегли в боях, одни сражались против Рима, другие - за него. Страна была грубо и просто ограблена на большую часть богатств, торговли и людей. А эллинские умельцы - теперь рабы - сотнями тысяч отправлялись в Италию, чтобы в мастерских и за плугом заменить италийцев-легионеров, погибших в войнах. И вот, поток искателей удачи из Эллады, питавший жизненную силу великих македонских монархий Востока и их многоязычных городов, быстро пошел на убыль. Царства наследников Александра стали все быстрее клониться к упадку, размываемые всегда волнующимся морем народов Внутренней Азии с одной стороны и происками римлян – с другой… А с ними, чадя, угасали и оставшиеся светочи эллинской жизни, о которых не совсем в шутку говорили, что все важное во вселенной записано там по-эллински.
И всё же, всё же… Вот, не явилась ли странная неверность, шаткость в шагах римского зверя, от которых дрожит земля? Неужели удача может изменить и ему? Но с кем?!
ЧАСТЬ 1.АЛЕКСАНДРИЯ
Глава 1.Фарос
Ярость Ливийского моря сотрясает берег и безотчетно беспокоит сердце, хоть старинные волнорезы крепки и тяжко-надежны. В такой час море походит на зверя, рвущегося к добыче. Чудище с грохотом бросается на ограду - раз, еще раз и еще... Столбы трещат - выдержат или нет? Сердце замирает от рёва, жилы трепещут, но виду подать нельзя. Дети цепляются за руку.
Ночью северный ветер снова вырос почти до урагана, раскачал волну, но к утру припал, позволив горожанам выбираться на улицы. Низко над гневным морем гонит он сизые, беспросветные тучи. Водяные валы, тускло-зеленые и мутные, как дешевое стекло, с громом расшибаются об обрывистый берег острова и скальную стену гавани, мощно извергают пенно-белые башни вверх - на треть Маяка[7]. Башни на половину мгновения замирают, потом рушатся вниз, с драконьим шипением пузырятся и заливают скалы, волнорезы и само основание маячной крепости. Пена тут же опадает и потоками скатывается меж камней обратно в море. Кругло-выпуклые мраморные отверстия крепостных водостоков толстыми струями льют с высоты стен наружу воду, заброшенную в крепость бурей. Водостоки не справляются и не успевают сбросить из крепости всю занесенную влагу до подхода следующей пенной башни. Так что водяные жгуты из мраморных губастых жерл льются, вот уже несколько часов, не опадая. Над прибоем – и почти к самому бугристому брюху тучи взлетают не капли, нет, а какие-то невесомые частички. Такая взвесь не падает вниз, но подолгу висит в воздухе, как туман. Лишь понемногу оседает, делая камни скользкими. Ветер подхватывает ее и несет от берега на юг через весь Город и пересыпь, на целых двадцать стадиев, а то и дальше – к внутреннему озеру. По пути темнит влагой черепичные крыши башен, храмов, складов и домов. Пожалуй, просаливает и самих горожан, да и домашних животных тоже. Высыхая, морская взвесь везде оставляет мельчайшую соляную пыльцу, от которой кашляют старики. По счастью, местная зима устроена так, что дожди приходят точно раз в неделю и смывают пыль с улиц. Что ж, дело привычное, три месяца так - штормит день через три, а бывает, что и по четыре дня подряд. Здесь, в Городе, детям не приходится объяснять, отчего первый месяц зимы именован по Посейдону, колебателю земли.
В той части страны, что вокруг Александрова Города, даже мёд частенько получается горько-солоноватым – вместе с пыльцой пчелы заносят с цветов в ульи и морскую соль. Впрочем, такой оттенок вкуса многие считают изысканным. Ради него ранней весной промысловые артели египтян на больших плоских лодках, нагруженных плетеными ульями, проделывают утомительный путь из южных уделов в Александрийское озеро сиречь Марею, где и живут неделями прямо на воде. Пасут своих пчел, не сходя на берег - в старании избежать встреч с мытарями. Хлеб, дрова и чистую воду им доставляют селяне в обмен на мед.
***
Остров Фарос, прикрывающий Город от морской мощи, вытянут на двадцать стадий с востока на запад вдоль александрийского берега, шириной же он в две-три стадии. Остров имеет форму хрона, серпа, слегка выгнутого обухом-затылком в сторону материка, а острием указывающего на север, в сторону Кипра. С острия свисает «капля», малый каменный островок, почти полностью занятый Большим маяком. Маяк возносится из квадратной приземистой крепостицы ввысь на две с половиной сотни локтей, указывает корабельщикам место входа в Царскую гавань. От Фароса к Маяку по старому молу из гранитных глыб ведет узкая и небезопасная дорога. Плиты ее нарочно оставлены недотесанными, чтобы не скользили в дождь.
В проливе между островом и берегом в старину, еще при Александре, превращенном Динократом-градостроителем в невиданный двойной порт, корабли стоят в безопасности от волн, хоть ветер тревожит их и там. На Фаросе же, ближе к «острию» хрона, есть открытый на все стороны каменный мыс Мирмек, не заливаемый волнами. В тихие дни александрийцы приводят туда гостей, чтобы поразить их видами Города, Царской гавани с ее невероятной «Сиракузией»[8] и, конечно, Маяка. Многие берут с собой корзины с вином и угощением, чтобы усладить не только глаза. Но стоит ветру лишь чуть окрепнуть, как он тут же развеивает бездельников с мыса.
***
Тяжелая ткань плаща не промокает – она пропитана смесью овечьего рунного жира и воска. Такие плащи ценят рулевые на кораблях. На шерстяных ворсинках крошечными белесыми шариками оседает водяная пыль, становится похожа на седой иней. Впрочем, кто в этой земле видел иней… На самом деле, погода не холоднее обычного, но мокрый ветер в этот утренний час заставляет одинокого человека на Мирмеке ежиться, кутаться и прятать голову под капюшон. Ветер не отстает, хочет сорвать плащ и унести в небо. Почти с самого рассвета, а ведь уже перешло за половину первой дневной стражи, человек в одиночестве созерцает с мыса море, как будто ждет появления паруса. Что, конечно же, невероятно в такое время года. Наконец он отступает от края мыса с ярящимся прибоем и по мокрой тропке, сутулясь, бредет к Семистадию - дамбе, что соединяет остров с Городом и отделяет царскую часть гавани от торговой. Поднявшись на холм к башне, которая охраняет вход на дамбу со стороны Фароса, человек, как будто жалея расставаться, еще раз оглянулся в сторону открытого моря. И тут же сбросил капюшон с головы, чтобы не мешал видеть. В сизой пелене туч, ближе к ее далекой границе с морем, теперь открылось голубое и чистое небесное окно, не очень большое, но отчетливое. Солнечное сияние лилось из него во все стороны, ареолом выбеляя тучи вокруг - почти так, как изображают живописцы. Но вот, что-то мимолетно изменилось в небе, и солнечный свет потоком пролился вниз, на море. Четким пятном, размером с крепость, пал он на наступающие полчища волн и покрыл их сияющим расплавленным серебром. Падая из небесного окна через надморской аэр, поток света блистательно преломился в мириадах летучих водяных частиц, мятущихся над буйными водами, и встал громадной призрачно-искрящейся фигурой в тиаре – титана ли, героя ли? - подпирающей тучи.
***
На дамбе Семистадия никого нет, но если бы и повстречался, скажем, стражник, то не удивился бы он, издали угадав спутника Муз в немолодом и задумчивом искателе уединения, бредущем с Фароса в город. «Поэт, не иначе – подумал бы стражник – вот сноровистый, бурю - и ту себе приспособил!». Вглядевшись в лицо поближе, стражник, пожалуй, в смущении отступил бы – так угольно-жарок взгляд и тонко-змеиста усмешка на губах прохожего.
Сутулый человек в тяжелом плаще - не поэт, но библиотекарь. Впрочем, не одну ли Музу равно почитают и те, и другие?
Глава 2.Морская глава
- Э-э, брат Киней, говор-то у тебя дорийский, а вся ли кровь эллинская? – ухмылялся краснолицый рулевой, глядя на молодого писца-грамматика – Как это ты дожил – сколько, говоришь, тебе лет – двадцать восемь? – почти до тридцати лет и не избавился от морской болезни?! …Ах-х, хор-рошо идем! Давно так не шли! - рулевой стоял на корме, прочно утвердившись крепкими кривыми ногами в бруски-упоры, которые сам, в свой размер и опыт, набил на палубные доски вокруг рулевого места. Полы его просоленного кожуха хлопали на ветру, как деревянные. Он и его помощник подперли плечами с разных сторон перекладной рычаг руля, удерживая его усилием всего тела – одними руками тут не управиться, ударом волны в рулевую лопасть может отбить ладони или даже вывернуть суставы.
В тот же миг крепкий бокастый корабль, небольшой виновоз-двухтысячник[9], снова, в который уже раз, перевалив через водяную гряду, съехал в долину между черно-синими в пенных разводах валами, да так, что грамматиков желудок подскочил до горла и, может быть, и вовсе вышел бы наружу, не успей он зажать рот обеими руками. Отпустил скамью, за которую держался - тут бы ему и вылететь за борт, но туго натянулся и удержал канат, завязанный вокруг пояса. Можно было бы славно посмеяться тому, как грамматик перекатывается по мокрой палубе на привязи, подобно выловленному на крюк тунцу, но рулевой на несколько долгих мгновений потерял вкус к веселью и разговору - до тех пор, пока корабль не выправил нос и не направил его по пологому подъему вверх, к гребню следующего вала. Там, на вершине, всё злее веселились духи бури – стремительно неслись над водяными гребнями, срывали с них пласты воды, мигом взбивали их пополам с ветром и получившимися длинными пенными хлыстами бичевали море, стараясь больше взъярить его, как строптивого коня. Попадало от тех хлыстов и кораблю, да и морякам тоже.
Борей-ветер настиг корабль с утра, на второй половине перехода от Итана Критского к Александрии, надул качку, хотя еще и не до бури, затянул небо тучей и грозил дождем. К середине дня он еще посвежел и стер улыбки с лиц моряков, кроме, разве что, самого рулевого.
Он, рулевой, был и хозяином виновоза, правда, больше по имени, чем по сути. Корабль давно был в залоге у общества родосских ростовщиков-трапезитов, за чей счет рулевой и вел свою невеликую торговлю от Родоса и Делоса до Сирии. Бывал и в Египте несколько раз, но только один из них с особой выгодой – вместе с вином перевозил двух невест из Дориды Эгейской в Александрию для каких-то средневажных семейств, следивших за чистотой своей эллинской крови. Нет, пусть не подумают лишнего - он, рулевой, отвечал только за безопасное плавание. Выбор невест и все сватовство вели, конечно, другие люди, у которых хорошие знакомства, дорогие перстни и тихие, доверительные голоса.
По деловому обычаю, рулевой должен был бы предупредить трапезитов, получить их согласие на отбытие корабля в Египет. Он, однако, этого не сделал, да и не могло быть никакого согласия на такое плавание зимой! Вместо того, всем в округе рулевой наговорил, что собирается к Асклепиадам[10] на остров Кос, совсем недалеко. На лечение.
Когда Борей нанес с собой неприятностей, рулевой и его моряки встретили их даже с облегчением. Уж слишком гладко шли они от Родоса[11] к Косу и потом, до сих пор. И это на первом-то месяце зимы! Такая неуместная тишь да гладь вызывает у опытного морехода тревогу, ведь то бывает приметой особенного ехидства божеств, их игрой, насмешкой. Теперь же, получив, наконец, свою долю невзгод, мореходы отложили на время подозрения относительно коварства высших сил. К тому же, Борей добавил много хода кораблю.
- Сумка-то у тебя, я вижу, тяжеловата. Вон как провисла! Напрасно ты ее не снимаешь. В случае чего, может помешать – возобновил разговор рулевой.
Собственно, говорил он один, а Кинеас бессильно молчал, вернувшись на свою скамью. В ответ только отмахнул ладонью, мол, и так хорошо.
- И что там в ней? Разве не справедливо было бы нам знать, ради чего мы сейчас тут мокнем, как муравьи на щепочке? А? – не отставал рулевой – Из-за чего старший Асклепиад самоличной запиской спешно позвал меня на Кос, прямо в Храм? От жены оторвал, эх-ха! От детей! Аттические пирожки с сыром да медом, м-м… Люблю зимовать дома! А, однако, жутковато у них там, в храме, ночью. И сам золотой бог Асклепий сидит какой-то неблагостный, голова под потолком в тени – не разберешь, всё ли еще улыбается или уже нет. Хорошо хоть змеи[12] по ночам спят.
- Так лучше было бы его и спросить, старшего Асклепиада! У меня выпытывать – бесполезное дело, я и сам не ведаю что везу – голос грамматика звучал тускло.
- Темнят, темнят… Великие! А как припекло, так ко мне пожаловали и не загордились! Только вот неудача, на Косе не успели мы найти вина на вывоз в Александрию… так быстро всезавертелось… Взяли груза всего на пять десятков амфор – рыбам на смех! Почти порожняком идём, песка пришлось набрать для остойчивости, о неблагосклонный Эрмес! Вот если можно было бы продавать косский воздух из трюма, то было бы дело! Он же, этот воздух, Асклепион овевал? – овевал. Стало быть, целебный! А что ж… - рулевой ухмылялся, скаля желтоватые клыки, и непонятно было, то ли шутил, то ли Эрмес послал-таки находку ему в помыслы.
Корабль снова скользнул с высоты гребня вниз, в тень между валами. В этот раз как-то особенно стеснились они, так что виновоз, вспенив дно водного ущелья, еще не до конца успел выправиться, как уже надвинулась на него темная громада следующего вала… Корабельный черный нос врезался в него, как таран, вода шумно обрушилась на палубу и на заваленную на неё мачту. Бурно и вмиг залила и наполнила пеной до края бортов, как чашу - почти по пояс рулевым и по глаза Кинеасу на его «копейной» скамье. Хлестанула со штормового полога и кормовой палубы наружу через бортовые стоки, но уходила в море медленно, слишком медленно... Корабль задрожал и начал валиться на правую сторону, вода поверху хлынула туда же. Снизу из-под полога-настила вырвался какой-то вой, как будто там вместе с моряками прятался от непогоды выводок зверей.
- Мега, Мега Величайшая, Мать Александрийская, милостивая! К тебе идем, приношения и обеты везем, дай нам путь чист! - громко частил-причитал рулевой, а за ним и помощник. И еще многое, много другое – обещания, жалобы, раскаяния, имена сыпали они быстро, честно и страстно, обратив сердца к высшим силам. В самом деле, в такой миг уж никакая моряцкая сноровка ни к чему. И даже Кинеас зашевелил бледными губами, помогая им.
Корабль кренился ниже и ниже на сторону, борт по краю трещал под тяжестью накатившей на него воды. И вот, верхний бортовой брус справа не выдержал и с хрустом лопнул, по-воротному провиснув наружу. Вертикальные доски-балясины посыпались из его пазов и сразу стаей взлетели в небо, подхваченные порывом Борея, как летают папирусные полоски с пожеланиями, какие запускают по ветру на праздники. Лишившись препятствия, вода водопадом хлынула за борт, освобождая палубу.
Рулевой затих, неслышно шептал что-то, притупленным взглядом глядя как побитое судно взбирается на следующий водяной холм, с вершины которого море во все стороны открывалось взгляду, как горная страна. Вдруг он вздрогнул, перебил сам себя и повелительно взревел, перекрывая ветер и волны - Эй, внизу! Малую амфору косского, чашу и барана! Кормщика на смену! Живо! …Корабль почти без груза, валкий… но мачту я рубить не хочу … – озабоченно буркнул он помощнику совсем уже обычным голосом – и надоумил же меня Посейдон влезть в новые долги, но справить-таки палубные настилы… Эй там! Отставить малую! Тащите большую амфору!
***
… так скажу тебе, кибернет[13]– уж лучше сидеть голому на камне, чем плыть на корабле – и неважно, на твоем или на царском! А что это они так весело скачут, твои люди, как Дионисом одержимые? Все же потеряно! – Кинеас, выбравшись на волнолом Александрийской торговой гавани, на твердых камнях ожил, забыл о морской болезни, но как-то озлился – на несчастные ли обстоятельства или пронзительный ветер, или на рулевого, или на что-то еще – он и сам не мог бы сказать.
С раздражением косился он на восьмерых моряков, подначальных рулевого, которые, скинув мокрую одежду, каждый на своем камне приседали, притопывали ногами и размахивали руками – сначала вразнобой, но потом все более приходя к общему ладу и строю. Откуда-то явилась небольшая амфора, оплетенная снизу доверху прутьями, наподобие корзины – и даже с ручками. Не иначе как в последний миг спасенная с корабля. Хлебнув, моряк перебрасывал ее соседу с чем-то вроде припева без слов. С путешествием амфоры, хор постепенно умножался и усиливался, а пляска все более сплеталась воедино.
- Не «плыть», а «идти»! И что не так с кораблем? Отличный был корабль, счастливый! Его именем стоит назвать и следующего. Покойся с миром, друг! – рулевой вскочил и, коснувшись камня и воды, поклонился в сторону умирающего виновоза. Тот крепко сидел днищем на волнорезном камне, приникнув носом к берегу, как раненый пес тщетно припадает за помощью к бессильному хозяину. Волны прибоя рядами набрасывались и штурмовали его корму, обращенную к морю, как войско штурмует бастион. Море не хотело отдавать твердой земле такую добычу, пыталось утащить судно обратно в пучину, если не целиком, так обломками.
– На самом деле, ничего непоправимого не случилось – продолжил он - милостью Матери и Аполлона! Всё главное в сохранности – моя голова и твоя сумка! Не обижайся, это я так для красного словца сказал! Кстати, о потерях… - понизил голос рулевой - послушай-ка, Киней-грамматик, ты бы сделал одолжение корабелам - нам, то есть! Если зайдет с кем ни-то разговор о грузе, что пропал вместе с кораблем, не говори об этом ничего… мол, не рассматривал. Я сам все скажу! Ты же и вправду не рассматривал, так? Хоп! – рулевой поймал амфору, перекинутую ему с соседнего камня, приложился и протянул Кинеасу – Неплохое! И зачем такое разбавляют?! Да… счастливо вернувшимся из бури любое вино будет неплохим и любая подружка – красоткой! А у меня, так точно все жилки звенят победой – ух, держитесь, местные!
Кинеас принял вино, но не торопился пить. Он всего несколько дней как познакомился со знаменитым косским вином и еще не вырастил в себе вкус к нему. Островные виноделы смешивают местное белое с водой, набранной из Эгейского моря - непременно вдали от берегов - и получают то самое косское, мужское вино, которое понемногу и задорого развозится по всей Ойкумене.
– Это ты хорошо поймал - про сладкую радость возвращения после морских невзгод! Есть, наверное, в этой радости сходство с возвращением из Аида под солнце, к биению жизни, если б могло такое случиться! Вернее, какое-то ее подобие, пусть и в шестьдесят раз бледнее… Должно быть, чудесно ярко было наслаждение Одиссея, вышедшего на свет из страны мертвых! Но скажи, много ли такого вина пропало с кораблем? Теперь ты ничего не сможешь заработать?
- Ни одной амфоры не пропало! Посейдон согласился на наше спасение, но забрал вино – отличная сделка! Помнишь, как я поил море? Вот он и распробовал! Потому и корабль разбил, чтобы оставшееся вино забрать, но, по милости своей, в самом конце похода. А мог бы – и в середине! Доброе, стало быть, оно! Так и скажу тому виноделу, пусть ставит на амфоры клеймо Посейдона, если хочет. И мне наука вышла - перестарался, слишком уж хорошее вино в море лил! А что денег не выручим… это пусть, ничего! У меня еще есть вот что – рулевой гулко хлопнул себя по груди. Там висел на шнуре плоский кисет толстой кожи, с ладонь размером, жирно промасленный и запечатанный от воды воском – Это сопроводительные письма Аполлония Асклепиада, высшие силы да откроют ему, прямого потомка самого Асклепия-Теоса, Врачевателя, Фебова[14] сына. Кому он отпускает письмена из-под собственной руки, тому серебро не нужно!
- А позволь спросить тебя, кибернет! Вот я в судоходстве новичок - мало знаю о морских делах, не понимаю, куда иду и что из этого может получиться. Но ты сам, посоленный да просмоленный! Тебя-то каким безумием опоили, что ты согласился в такие дни выйти в море, да куда как далеко! И груза почти не взял. Дело необычное для моряка, верно же?
- Да что ж необычного, все ясно-понятно! Если благодетель спрашивает, как можно отказывать, богов гневить.
- Так, стало быть, ты Асклепиаду обязан чем-то важным… Излечением близких? Тогда конечно… А люди твои как же? Тоже обязанные?
- Обязан, да. И Асклепиаду-врачевателю, и храму Асклепиону, и, главное, самому Теосу. Да и много нас таких у него, обязанных. Если изволит пожелать, так целый полк поднимется - от Эгеиды, да и до Египта, пожалуй. И будет в том полку в достатке и именитых военачальников, и архонтов, и денежных мешков. Так что это он, пожалуй, уважение оказал, выбрав из всех меня! Но думаю, что и ты, грамматик, тоже чем-то ему обязан. А люди вот эти – и вправду целиком мои, тоже везде без отказа идут, куда позову.
- Что ж, пожалуй, понятно. У меня сказ немного другой, но, по сути, ты, верно видишь… Однако же, долго ли мы будем сохнуть на этих камнях? Уже зубы стучат!
- Ты за рассуждениями про вино забыл! Разве так-то Одиссей поступал? Отхлебни - да и в пляс! Взгляни на мореходов, от них уж пар идет, как от жеребцов на скачках. А вон, кстати, нас уже и заметили, посудину какую-то послали из гавани! Вот, выгребает-торопится. И здоровенные же весельщики там, должно быть!
В самом деле, со стороны пристаней Торговой гавани к западному волнолому острова Фарос, на который сел виновоз, направлялось судно о десяти веслах, небольшая галея. Малое, но основательно сделанное судно с высокими бортами, скрывавшими гребцов. Как стало видно при его приближении, было оно собрано из толстенных досок, а между и поверх бортов туго натянут дождевой полог из просмоленной парусины, да так, что казалось, будто на галее вообще нет людей, кроме одного кормщика, а весла работают сами. Или, может быть, там, под пологом, медный истукан из старой сказки один гребет всеми десятью?
Несмотря на встречный ветер и некоторое волнение в бухте, суденышко бодро пенило воду, избегая, по возможности, попасть в створ между двумя защитными дамбами, что прикрывали от моря стоянку торговых судов.
- Хах, вот странная посудина! – вглядывался рулевой - с виду невелика, а крепко сбита, дорого сделана! Весной на такой можно и до Афин дойти, поперек всего моря - выдержит! Но не вижу на ней ни царского знака, ни таможенного. Вообще никакого. Ну, уже подходят!
Кормчий, подводя галею ближе к волнорезам с наветренной, портовой стороны, осторожничал – держался все-таки на расстоянии. Вдруг, определив место как подходящее, он перестал отсчитывать шаг гребли и что-то неразборчиво зыкнул. Весла, кроме четырех средних, втянулись внутрь. Из-под откинувшегося полога показались краснолицые гребцы, а истукана внутри не оказалось. Быстро скинуты в воду каменные якоря, и галея заплясала на месте на тряской, но мелкой и неопасной, ряби. Один из гребцов, тот, что покоренастее, поднял со дна багор с привязанной веревкой. «Эгей! На берегу! Крепи конец!» – крикнул он и мощным толчком забросил увесистый шест на тридцать локтей, да так, что он застрял между камней волнолома. Моряки виновоза с разных сторон бросились крепить. Багорный канат плеснул по воде и тут же туго натянулся, повернув суденышко носом к волнолому. Опираясь на него, кормщик и с ним двое гребцов безопасно переправились на берег.
***
- Я видел, как вы заходили под бурей – вот так дело! Как хотели, так и шли! Эх, если бы не та прихоть Борея, то корабль был бы цел. Что было бы, пожалуй, чересчур хорошо… Но вас Аполлон Дельфиний сохранил – всех! - значит, есть тому причина! – молодой кормщик галеи даже прихлопнул ладонями в удивлении – А я вот везу господина со спутницами к Исиде Фаросской - он зерноторговец, держит склад в порту. Вот машут вам, приглашают храбрецов к себе. Не хотите ли почтить богиню вместе с нами прямо сейчас, раз такой случай? Там и угощения будут. Здесь ходу морем не больше пятнадцати стадий – совсем близко. Заночевать можно будет у нас при складах, рады будем почтить любимцев удачи! А завтра – и к начальнику гавани можно идти. Что скажешь, кибернет?
Восхищение галейного кормчего тем счастливым случаем, который вынес мореходов и Кинеаса из моря, казалось неподдельным. Спасшиеся и в самом деле нуждались в гостеприимстве и без сомнений приняли приглашение, узнав в местных понятное желание приобщиться к благосклонности высших сил.
Двое моряков с виновоза быстро добрались до галеи - по шею в воде, которая временами даже накрывала их с головой. Кинеас третьим по очереди подошел и взялся за канат, натянутый между волноломом и судном.
- Счастливо прибыли, мореходы! Вы на Фаросе-острове! Эта земля под рукой басилевса Птолемея сына Птолемея! Я Архелай Македонец, страженачальник. Чей корабль? Товар выгружали? – на край скалистого берегового обрыва, что на восемь локтей возвышался над бухтой и волноломом, выступил из-за камня бородатый человек в воинском плаще, под которым виднелся льняной торакс с бронзовыми заклепками и угадывалась рукоять меча. Он чуть склонился вперед, опершись на крепкую трость с красной отполированной руками медной шишкой на верхнем конце и медным же наконечником на нижнем, и окинул взглядом пестрое собрание внизу, у воды. Перед тем как подать голос, Архелай успел уже рассмотреть виновоз и моряков, не нашел в них загадки и теперь ощупывал взглядом галею и Кинеаса с рулевым на берегу у переправы. Заметив в галее двух женщин и грузного зерноторговца, человек в плаще чуть изменился лицом, сузил глаза и потянул носом воздух, точно пес, почуявший чужака - Кто старший? Почему не у меня в крепости, с отчетом? – начальственно продолжил он, обращаясь к мореходам.
- Привет тебе, стратегос! Верно, мы счастливы, что спаслись и попали под твое покровительство! Счастливы, хоть весь товар и погибает вместе с кораблем, ничего снять невозможно… Я как раз, по совету вот этих добрых людей, собрался к Исиде, а оттуда - к тебе. Они согласились перевезти нас, тоже к ней направляются… - несуетливо отвечал рулевой, указав на кормщика с галеи. И тут же сделал короткий знак молчания Кинеасу.
- Вот как?! У Исиды сегодня некие обряды, к ней попасть не получится. И как это ваши новые друзья не проверили, прежде чем туда отправиться, к тому же в непогоду? Я, кажется, узнал вон того представительного господина… Архелай выпрямился, приложив ладони раструбом ко рту, и зычно возгласил: Э-хой на галее! Почтенный, здесь нет новостей из Остии[15], ты напрасно побеспокоился! Я забираю этих мореходов с собой! Для расспросов! После таких приключений им будет приятно пройти посуху.
Седоватый, коротко остриженный человек поднялся в полный рост на галее и молча сделал знак своему кормщику и его гребцам на берегу – сомкнул перед собой руки кольцом, как будто заключил в объятья кого-то невидимого. Повернулся к остальным гребцам, что-то каркнул им, указывая бритым подбородком на берег. Двое же моряков с родосского виновоза, уже перебравшиеся к нему, не успев и оглянуться, оказались на дне судна, со стянутыми веревкой локтями и коленями - так на месте битвы победители мгновенно связывают обезоруженных врагов.
Пятеро гребцов вытащили весла из уключин, шумно попрыгали в воду и, держась за канат, направились к берегу на подмогу своим. Они шли медленно, держа весла над головой и осторожно нащупывая под водой место для каждого шага - морское дно вдоль волнолома было сплошь усыпано разновеликими каменными обломками.
Кормщик увидел знак и, не медля, ткнул Кинеаса подвздох костяшкой крепкого пальца, да так, что тот в молчаливом изумлении опустился на камни, без успеха пытаясь набрать в грудь воздуха.
Что же до рулевого, привычного к портовым неприятностям, то с ним дело оборачивалось хлопотно. Галейный гребец уже выхватил было короткую толстую палку со свинцом, когда рулевой, ухватив его, как тисками, за запястье, локтем другой руки, быстро повернувшись, расплющил середину лица, смяв и нос с губой, и, кажется даже, передние зубы. Гребец со стоном осел на камни. Рулевой оттолкнул его, почти бессознательного, в сторону и повернулся как раз вовремя, чтобы встретить двоих новых противников. У него даже хватило времени на то, чтобы сорвать с пояса нож и резким движением стряхнуть с лезвия кожаный чехол. «Ни-ка!» - с ухмылкой бросил он навстречу второму гребцу и галейному кормщику. Те на миг затоптались на месте, ожидая от него какого-нибудь промаха. Ника[16] было имя не только богини, но и корабля-виновоза.
Моряки-родосцы со своих камней оторопело наблюдали за внезапным началом сражения. Когда рулевой справился с первым врагом, они победно завопили «Ни-кас! Ни-кас!». И градом камней осыпали гребцов, пробирающихся вброд к волнолому.
Галейный весельщик, за пару мгновений до того подбитый Никасом, сумел-таки стряхнуть обморок, и, не увидев из-за Никасовой спины опасного ножа, подался к нему с тыла, не поднимаясь с камней. Он обхватил ноги рулевого ниже колен и всем телом дернул назад, на себя. Никас рухнул плашмя, лицом вниз. На спину ему тут же с гоготом прыгнул второй гребец, а галейный кормщик, быстро склонившись, поймал веревочной петлей руку с ножом. Он уже хотел ловить и вторую руку, когда услышал шорох воздуха - тяжелая палка, а вернее, дубинка с медным шаром, с шумом пролетев, ударилась рядом с ним о землю и запрыгала по камешкам со звонким стуком. Кормщик на миг поднял взгляд, хотел махнуть, указать своим, пробирающимся в воде. Проклятье вырвалось у него – на берегу возле обессиленного синеющего Кинеаса и туго натянутого каната стоял Архелай. В правой, покрытой рубцами, руке – серпоизогнутый меч, какие носят конники, а на левой вместо щита толсто намотан плащ. Он коротко взмахнул мечом, и канат, обрезанный наискось, хлестнул по камням, и, как живой змей, без следа быстро втянулся в море - под крик галейных гребцов, повалившихся в воду со своими веслами. Архелай с силой хлопнул Кинеаса по спине, отчего тот закашлялся, но и вдохнул, наконец, воздуха.
Глава 3. Местоблюститель
Шероховатый египетский камень, из которого создана Александрия, неярок цветом, но взгляду приятен. Сам по себе простой строительный известняк – светло-серый, тусклый, как пустыня. Взор отдыхает на нем. Когда каменные глыбы уже нарезаны на блоки и обтесаны, на их поверхности проявляются рытвины и поры. Неровности, мелкие и не очень, разбросаны гнездами по блокам и напоминают те ямки, какими брызги дождя пятнают сухую пыль. Местный каменщик знает - шлифовать бесполезно, камень пористый насквозь, как губка. Солнце, проходя дневной путь, под разным уклоном посылает свет, окрашивает александрийские строения - все эти колоннады, мостовые, храмы, бастионы и дворцы. С утра и перед закатом они медово-желтые, вкусные, к полудню раскаляются и слепят глаза, как соляные глыбы. В сумерках же остывают и наливаются лиловым - вслед за небом. Все это - игра теней в каменных порах. Дома горожан – другое дело, они из кирпича, окрашены в разные цвета, но чаще всего – в чистый белый.
Белый цвет хорош не только снаружи зданий, но и особенно внутри. Летом раскаленный воздух и солнце лучше не пускать в комнаты, окна не должны быть большими, даже в библиотечных читальнях. Свет, попадающий внутрь – непрямой, это не сами солнечные лучи, а их преломление от беломраморных отражателей, закрепленных под нужным углом на внешних стенах дома Муз, частью которого является и Библиотека. Такой свет негоряч. Он мягко ложится на светло побелённые стены и потолки и, отражаясь в зеркалах, золотит воздух в залах. Там никогда не бывает совсем темно, даже ночью.
***
Зимнее прохладное утро. По узкому проходу, скрытому в толще стены Мусейона[17], скорым шагом, слегка сутулясь, идет высокий седой человек. Идет один, без помощников. Одежда его добротна, но скромна, борода подстрижена коротко и тщательно. Корзину с книгами и письменный прибор несет сам, задевая стены и пятнаясь побелкой. Это необычно, ведь переноска тяжестей - дело книгоноши. Он же - хранитель Библиотеки[18], поверенный басилевса-фараона, в прошлом наставник басилевсовых детей, уважаемый историограф, ведущий переписку со всем эллинским светом. Состоятельный человек, надежда и благодетель родительского града на далеком Эгейском острове, где он не появлялся уже лет двадцать. Остров, тем не менее, крепко, как граненый гвоздь, сидит и в памяти, и в чувствах. Так что сны библиотекаря о родине бывают полны не только солнечными брызгами на море, но и запахом опавшей хвои на теплых камнях, и солью отцовского сыра на языке.
Каменный проход скудно освещен через мелко зарешеченные продухи в стене. Внешние отверстия продухов не видны, спрятаны под карнизы, стена снаружи кажется гладко-монолитной, несокрушимой. Вот, проход заканчивается каморкой, стены которой облицованы крупными плитами высотой более человеческого роста. Хоть двери нигде не заметно, совершенно ясно, что она здесь есть. Библиотекарь стучит по камню и прислушивается к ответному тихому шелесту, вроде змеиного шипа или пересыпаемого песка. Стоящая в стене плита, похрустывая, медленно ползет вверх, за потолок. За ней открывается еще одна камора, меньше первой, в дальнем конце ее – бронзовая дверь, зеленовато-черная от патины. Он заходит и, когда каменная дверь со стуком опускается за ним, оказывается на несколько неприятных мгновений в полной темноте, где сразу же не хватает воздуха.
***
Когда-то библиотекарь, со своим, тогда еще юношеским, любопытством, разобрался в устройстве подъемных каменных дверей. Оно оказалось несложным и имело в основе Архимедов рычаг с противовесом. Конечно, для такой двери требуется дежурный человек, чтобы пересыпать песок в чашу противовеса. Но всего один, хоть тяжесть каменной дверной плиты неподъемна даже для четверых. Архимед, кстати, при всем его величии, «всего лишь» описал работу рычага с помощью чисел. А селяне, например, уж сколько веков, даже тысячелетий, поднимают разнообразные тяжести, воду из рек, например, как раз рычагами и совсем без расчетов. Эллины любят называть давно очевидные явления именами эллинских же умников.
Архимед, конечно, это случай особый. Жизнь его прервалась в Сиракузах при посредстве римского меча уже более семидесяти лет назад, но даже теперь ни дня не проходит, чтобы именно здесь, в Александрии, не натолкнуться на память о нем… - ход мысли библиотекаря с готовностью отклонился в привычную сторону. Полжизни он почти каждый день уделяет время размышлениям о значении и смысле судьбы Архимеда. А после того, как принял место хранителя Библиотеки, тому уже тринадцать лет, даже завел привычку уединяться для этого в местах, где повседневные дела не могут напомнить о себе. Например, на мысу возле Маяка. За эти годы успело уже вырасти и окрепнуть немалое мыследрево…
***
Гора мяса на ложе - в тени и не разглядеть где там что. Всколыхнулась, поворотившись, и неожиданно резво встала на ноги, достав едва не до потолка. Толстая бычья шея, руки-окорока, тугое чрево, слоноподобные ноги и седалище. Торжествующая плоть бесстыдно проступает сквозь невесомую драгоценную ткань длинного хитона-хламиса. Странное лицо... Что мнится о нем? – Боевой корабль, занесенный песком на берегу… Тяжелая голова, широкий лоб, уходящий назад под копну волос, завитых, каштановых с проседью. Над глазами, от виска до виска под кожей - выпуклый и прочный костяной вал, прадедовский, из-за которого лоб кажется покатым. Могучая нижняя челюсть почти скрыта наросшей складкой, иссиня-выбритой. Она стекает от подбородка, когда-то непреклонного, вниз, к основанию шеи, и ложится там по кругу, как удав. Ямка на подбородке затянулась жирком.
Между мясистыми щеками с бугроватой и пористой кожей - крупный нос с выразительными ноздрями, неуместно правильный и прямой, с возвышенной переносицей прямо ото лба. Такой нос мог бы считаться совершенным, если бы не оканчивался чуть свисающим хрящеватым «клювом». «Клюв», впрочем, не совсем портит дело, придает лицу некую хищность, нелишнюю для повелителя людей. Глаза - македонские, серо-голубые и выпуклые - испытующе выглядывают поверх щек. Рот небольшой, с полными и изгибистыми «детскими» губами, про такой скажут – капризный. В углах глаз - морщинки от прищура, которые почему-то зовутся веселыми. Они совсем не вяжутся с остальным лицом, нет в нем ничего веселого. Триффон Птолемей Эвергет[19], шестого поколения отпрыск Птолемея Лага, Александрова друга и совоспитанника. Седьмой наследственный басилевс-фараон Александрии и всего Египта, Кипра, Кирены и прочая, и прочая, и прочая… Местоблюститель.
Глава 4.Александрийские беседы
- Хайре, господин! Ты в одиночестве здесь? Я мог прийти раньше, если бы знал! – библиотекарь склонил голову в приветствии.
- Одиночество драгоценно. У меня его не сыщешь. А у тебя - в избытке, счастливец! Я только в ночь вернулся из Порт-Арсинои[20] и славно поспал здесь, редкое дело. Даже в доме Эйрены нечасто бывает так покойно. Думаю, это потому, что у тебя чисто, хоть пыли и немало на книгах. Память места, знаешь ли... Наверное, ничего действительно недоброго не случалось в твоей библиотеке, книгочей? – Триффон опустился обратно на ложе, указав библиотекарю на кресло возле себя. Тот, однако, с полупоклоном покачал головой и принялся выкладывать свитки из корзины, которую принес с собой. В читальне не было настоящих окон, но вогнутые зеркала, медные с серебрением, собирали достаточно света из бойниц под потолком и посылали его на стену с книжными полками. И на просторный письменный стол – высокий, выше пояса, стоя за которым удобно и читать, и записывать. Старое полуторавековое дерево тускло блестело, будто натертое маслом, чуть пахло кедром.
- Истинно так, басилевс, к книгам недоброе не липнет. Мудр и тонок в чувствах был твой предок, кто велел устроить этот покой и тайный ход к нему - для своего отдохновения в книгах. Но, однако же, и библиотека, да и сам Мусейон с Музами – не мои, а твои, со всем их благом!
- Тогда уж - Александровы… А мы – смотрители и только… Впрочем - старательные, разве нет? Ему будет на что посмотреть... Ну что ж, к делу! Вижу, записи у тебя с собой. Прочтешь что получилось из предыдущей нашей встречи? И сразу продолжим. Но сначала, как водится, напомни что в том письме…
Библиотекарь отступил на шаг и, прикрыв глаза, наизусть прочел:
«Птолемей, сын Лага, говорит. В добрый час! Когда грозный день приблизился, Александр сказал мне: «Оставайся в Египте, чти моего божественного отца, как я сам чтил бы. Место упокоения скрой. Держи в готовности город, корабли, войско, помощников, запасы. Пусть записывают все, что происходило в мое отсутствие. Делай в молчании. Передай достойнейшему, а тот пусть передаст далее. Да будет так до моего возвращения. В добрый час!»
- Да, в молчании… Но как мнится тебе, книгочей, в Сенате знают об этом письме?
- Надеюсь, что нет. Но ради предосторожности лучше предположить, что знают, басилевс.
- Пожалуй, так! Если бы я не понимал их немного, я подумал бы, что такие дела проходят у них по разряду суеверий или литературы. И то было бы поспешным суждением… Помнишь тот страшный и дивный год, когда Сирийский Сумасброд[21], матушкин братец, уже почти подошел к стенам Александрии? Ему оставался час пешего ходу до нашего дворца. А в столице уже почти не было войска, только тысяча ахейских наемников с их воеводой-коринфянином да городское ополчение у ворот - сброд со шкворнями… Но, однако, не боязливый! И помнишь как римский посол Ленат и его спутники, только что прибывшие к нам морем сквозь черную бурю – боги улыбаются отважным! – встретил Сумасброда со всеми его фалангами и слонами, за сорок стадиев от наших стен? Или нет, слонов не было… Ленат вышел вперед – один! – и заключил сирийца в кольцо, прочерченное тростью на земле! А Сумасброд, басилевс третьей части Азии, потомок Селевка Никатора - Победителя, Гераклу подобного, так и стоял на дороге в этом кольце, не смея выйти, пока не пообещал Ленату оставить нас и Египет в покое. И оставил-таки! Истинно Сотер, Ленат-спаситель, чье имя - Доблесть! Клянусь эриниями, пока жив, я не перестану чтить Гая Попилия Лената как божество, посылать подарки в Рим его семье и цветы на его могилу.
- Как не помнить, басилевс! В тот год тебе исполнилось пятнадцать. Такому юному судьба сама повязала царскую диадему после того, как Сумасброд пленил твоего брата, когда тот, бросив страну, уже отплывал к Самофракийскому убежищу. А потом Сириец и зачаровал его в Мемфисе. То было почти за год до Лената. Эта повесть уже записана и передается везде, где могут читать по-эллински. В Риме тоже, само собой.
- Записана! Ту Ленатову трость я до сих пор храню у себя! Но я сейчас спрашиваю - кого или что охранял Ленат на самом деле? Понимал ли он что именно защищает от завоевания Сумасбродом, помимо Египетского трона и жизни царской семьи – меня, драгоценной, хм, сестры и старшего брата (нелюбимого Тюхе-удачей, как позднее оказалось. Римляне так мало взяли с нас за свою помощь тогда... До сих пор это многим поразительно и странно!
Отступление: Филометор
Что же до басилевса Филометора - «матерелюбца», старшего брата Птолемея Триффона, то баловнем удачи его назвать трудно. Его жизнь, не очень долгая (он оставил этот мир, едва перейдя за сорок лет), удивляла тем постоянством, с каким этот человек раз за разом оказывался в посторонней воле. Говорили, что в юности крепость его души взломал Сирийский Сумасброд, царь Антиох, четвертый того имени, когда удерживал своего племянника Филометора «в гостях» в захваченном сирийцами Мемфисе. Это случилось во время удивительных приключений Антиоха Сумасброда, которые могли бы закончиться соединением диадем Сирии и Египта на его отчаянной голове - если бы не та известная встреча с Гаем Попилием Ленатом у стен Александрии, в Элевсине. Соединение диадем не состоялось. Но с того времени дверь в душу басилевса Филометора, похоже, так и не была как следует прикрыта. Расположенность к подчинению и вовлекла его, в конце концов, в гнусный заговор, который и самого-то Филометора привел к гибели. Но тот же заговор, по сути, и доставил трон Триффону. Игры богов прихотливы. Человеческому разуму редко когда по силам сразу проникнуть в их замысел. Но как может быть сладостно по прошествии времен разбирать и уяснять себе хитросплетения высших сил!
***
- В самом деле - таковая римская сдержанность, почти бескорыстие! Но не хочешь ли ты, басилевс, предположить, что они помогли твоему роду, зная об Александровом письме? – библиотекарь старался осторожно выбирать слова.
- Я немало размышлял над этим. И много бы отдал, чтобы каким-нибудь чудом, хоть бы найдись для меня шлем Персея, услышать как Сенат обсуждал это дело… Но насчет бескорыстия, как ты сказал - это уже слишком! В благодарность Ленату мы все-таки утвердили за римскими негоциантами право первой закупки и отправки зерна из Александрийского порта. Не в Элладу, нет, только в Италию! Наша казна, впрочем, ничего не потеряла, сборы с римского вывоза поступают исправно.
Александрийцы были этим недовольны, но они всегда недовольны! Жаловались, что италийские торговые фиасы получили землю возле гавани для строительства святилищ. Ну а кроме святилищ отстроили и склады, а как же… Думаешь, сам Ленат не держал какого-нибудь важного застолья со своими земляками - зерноторговцами Остии, Кум[22] и Путеол[23] перед тем, как его посольство отправилось в Александрию? Возможно, он даже получил долю в их новом деле с египетским зерном. Так-то все и работает.
Еще, конечно, александрийские трапезиты-ростовщики. Они потеряли обороты, что были у них на торговле с римлянами – у тех уже свои воротилы выросли. И у наших навкратов-корабельщиков пропала половина загрузки, которая раньше отправлялась из Александрии в Элладу, а теперь не отправляется. Их зерновозы теперь подолгу ждут в гавани, кормят собой морских древоточцев. С тех Ленатовых пор, уже тридцать лет, почти половина вывозного египетского зерна отгружается в Италию на италийских же кораблях. А не в Элладу. Там настала хлебная дороговизна. Но на самом деле это все медные деньги, пустяки несоразмерные!
- Так-то оно так, басилевс. Но теперь получилось, что римские ищейки выкопали нору прямо в Городе и даже могут видеть свет в окнах твоих покоев. И тронуть их нельзя, они особенные! Плетут сеть из местных жителей. Я и сам частенько чувствую спиной чьи-то взгляды. Замечаю за спиной на улице неизвестных мне спутников.
- Вот как? Что ж, похоже, пора проредить! Пусть местные припомнят, что дружить с чужаками бывает вредно для здоровья. Ну, после нашего возвращения на отеческий трон мы, конечно, славно почистили и Город, и дворец, и войско от друзей нашего братца. А кто-то сам сбежал, особенно из его стратегов, чтобы строить козни издали. В римскую державу сбежали, куда же еще. Много места освободилось, Город почти опустел, не спорю. Но ничего! Не было удачи, да волки нагнали! Ах-хах! – басилевс остался доволен своей шуткой - Сколько же в тот год мы приняли беженцев, когда пали Македония и Коринф! Не только оттуда, но и из многих других мест тоже – римляне снова воспользовались случаем и принялись вылавливать неблагонадежных по всей Элладе. Доносчиков у нах хватает. Но нам досадно, что ни одной из искусниц Великого коринфского храма Афродиты-со-щитом не нашлось среди беженцев. Думаю, все искусницы достались тем сенаторам, кто протолкнул назначение Муммия на ту войну. Прямиком отправились особым кораблем в Остию, не иначе. Ну, впрочем, уж слишком беспокоиться об их благополучии не стоит…
Что ж, римлян понять можно. Мне и самому по воцарении пришлось прочесать все храмы, Мусейон и Библиотеку, войско, дворец! Братцевых умников - остроумцев выставить вон, пусть отправляются в свои родовые жилища разносить клевету! Но никого я не тронул как следует, без всякого повреждения все они разъехались по Элладе. Ну, почти все. И получил же я от них! Помнишь те замечательные памфлеты? Высокий эпос, Эсхил, гекзаметр! И племянника на глазах у матери удавил, и сына на куски расчленил – нет, двух сыновей, к чему мелочиться! И слонами людей давил! И так далее и далее, и больше, и выше гору нагромоздили! Но, конечно, перестарались – вышли за предел правдоподобия и этим обессмыслили свои труды!
- Полны яда умники, лишенные привычных удобств, которые они мнили навсегда своими… Мне кажется, что за годы мягкого обхождения басилевса Филометора - да будут милостивы к его душе в том мире, служители Муз потеряли умение соразмерять себя. Теперь у нас все по-другому! – библиотекарь высказывался с нарочитой сдержанностью.
- Да уж, книгочей, тебе пришлось потрудиться за эти годы, пропалывая сады наук и искусств. Что касается Филометора, то мягкость обращения, которую ты ему учтиво приписал, это не совсем то. Вернее будет сказать, что брат сам забросил мусические, да и почти все другие, занятия. Годами не вникал в дела. Не удивительно, что твой предшественник, Аристарх[24], сам постепенно почувствовал себя басилевсом. Чем, конечно, сослужил плохую службу и себе и своим подопечным в Мусейоне. И уж не сам ли Аристарх после отставки приложил свою руку, без сомнения искусную, к тем памфлетам?
- Насколько я слышал, не Аристарх, но другой известный александрийский сочинитель-пересмешник нашел свою судьбу, когда пытался сбежать морем от твоего неодобрения, басилевс. Судьба явилась ему лице царского наварха, который настиг его галеру в море недалеко от Крита.
- А, это… Наварх оказался крут на расправу! Пересмешник отправился на дно, и его сочинения с ним. Может быть, он и до сих пор там шлифует свои стихи? Мог бы достичь совершенства, без спешки. Ну, будет об этом! – сказал Триффон без улыбки - Возвращаясь к римлянам и их александрийским глазам… Справедливости ради не забудем - даже и до Лената, разве уже не были опутаны все торговцы, и александрийские тоже, ведущие дела с Римской державой? Эллины в чем-то неисправимая деревенщина – не смешно ли? Они не устают ябедничать чужакам на своих соседей… Но видишь, нам до сего времени удавалось удержать любопытных италийских купцов в столице, не допустить их хотя бы внутрь страны. И что же? Теперь вдобавок к купцам зачастили к нам из Рима нарочитые посольства, а то и просто высокородные гости с посещениями – смотреть древние храмы, гробницы и прочее… по всему Египту. И как можно отказать? Сенаторы! И вина пьют мало, остроглазые… Ты, книгочей, конечно же, наблюдал за пребыванием у нас недавнего римского посольства. Что скажешь?
- Презрительное высокомерие! Выскажу и более того. Осмотр заложенного имения перед взысканием! Прости, автократор, за такие слова. Не из любознательности же они потратили несколько недель на путешествие по реке на юг почти до самых порогов. Но, если бы они знали тебя лучше, то были бы… осторожнее.
- Надеюсь, они не смогли узнать меня лучше… Хоть мне и пришлось провести в Риме несколько лет, лицедействуя день и ночь… Я даже сватался там к вдове с детьми! Правда, она из Корнелиев, дочерь Сципиона Старшего, того самого, победителя Ганнибала. Она отказала... Мне! Я смирил себя, и тогда мне открылось… Но об этом чуть позже. Что же касается сравнения нашей державы с заложенным имением, то, увы, в этом много правды. Мы в долгу у них, у Сената с его послами, и у публиканов. Я в долгу - за диадему, причем дважды…
- Басилевс, не получили ли они уже за свои услуги те твои крепости – на Крите, в Эгеиде?! Неужели этого мало? И даже Фера, жемчужина, морская твердыня твоего предка, свидетельница славы! Слезы закипают в глазах, когда я вспоминаю ее… Вот, кажется, опять лишнее говорю…
- Не будем об этом, там все запутаннее, чем кажется… Речь сейчас пойдет о более важном. Мнится мне, что-то стало явным после того посольства. Ты заметил?
- Хюбрис!
- Именно! Хюбрис, сама Дерзость - ненавистная Высшим силам! Не из-за нее ли Посейдон смирял Одиссея, а, книгочей?
- И не только Одиссея. Других примеров не счесть! Одним и тем же путем толкает людей судьба – сначала мужу даруется Удача, она приглашает Хюбрис, далее – посылается помрачение рассудка и следует бегство Удачи, а затем приходят Возмездие и Гибель. Се путь человеков. Кто может сойти с него? Знаю достоверно только одного...
Отступление: посольство Сената
Конечно же библиотекарь отлично помнил то посольство. Посольство «младших». Сципион-младший, Муммий-младший… Но никогда и ни с кем он не делился воспоминанием. Не только близко он видел римлян тогда, но и сам был рассказчиком и их проводником по Мусейону и другим знаменитым местам Города, непременным для посещения путешественниками-иностранцами. Необычно и тревожно, до холодка по спине, было то, что сейчас Триффон сам упомянул то время и остался, по-видимому, спокоен. Тогда ему привелось показать себя довольно-таки жалким образом…
***
Величествен и плавен в движениях, вышел басилевс Триффон из тени колоннады на парадную лестницу, обращенную на север - к Царской гавани, Маяку и густо-бирюзовому морю за ним. Ступени сияли белизной, слепили взгляд. Казалось, отблеск солнца дрожит и струится в воздухе над мрамором, как пар над кипятком. Ветерок с моря, от которого ждут прохлады, успевал нагреться, пролетая над каменными громадами Македонского акрополя, и приносил мало облегчения. Двое слуг помогали ветру, работая опахалами, затеняли голову басилевса. Середина лета – тяжкое время в Александрии. Библиотекарь в отдалении следовал за Триффоном и его свитой, все медлил выйти из сумрака на солнце. За что потом не раз благодарил благосклонного хранителя.
Басилевс намеревался сам встретить посольство на дворцовой набережной, приветствовать сенаторов прямо на корабле. Остановившись наверху лестницы, он прикрыл глаза ладонью, ожидая, пока они привыкнут к яркому свету. «Что за невежи?» - поморщился он, опустив руку и заметив потрепанный морем купеческий корабль, который медленно обходил скалистые островки. Динократ-градосозидатель оставил эти скалы нетронутыми при строительстве Царской гавани, чтобы невозможно было никоторому кораблю быстро пройти к пристаням дворца, не подставившись под обстрел с бастионов.
– …зачем это? Почему не в Торговой гавани? Здесь же скоро будет посольство! А маячная стража куда смотрит? - поднял брови басилевс. И вдруг замолк, невеличественно вытянув шею и вглядываясь в белые пятна мантий на палубе «купца».
- Это они, автократор! – осторожно подал голос распорядитель церемоний.
Триффон обернулся – «Где наяды, где цветы? Напитки где? Охрана, трубачи? Шатер? Ничего нет!» - захрипел он, покрываясь багровыми пятнами.
- Все готово, автократор! Наши сидят в тени во-он там, приказа еще не было же. Мы ждали не такой корабль… Боевую галеру! Я бегу к ним! - бледный распорядитель попятился, глядя на красные жилки в глазах басилевса. Повернулся, забыв о поклонах, подтянул гиматий и зачастил по ступеням вниз, быстро мелькая мускулистыми икрами горца-аркадянина. Но вот, нога соскользнула, и он неловко осел на ступенях, чудом не покатился вниз. Поднялся медленно и трудно, захромал дальше вниз, к набережной, не оглянувшись ни разу.
- Автократор, ты взволнован сверх меры! Нужно унять волнение крови, чтобы не случилось неловкости в такой важный час! Малое кровопускание быстро поможет! – царский врач сохранил рассудительность.
- Какое, к демонам, кровопускание! Спятил?
- Из пальца, басилевс. Изволь присесть! Вот сюда, прямо на ступеньку… - настаивал целитель - очень хорошо... это недолго, и до сотни не успеем сосчитать…
На самом деле, он отлично видел какой поворот судьбы может случиться, если басилевса хватит удар прямо в его, врача, присутствии. Что скажут и, того хуже, сделают, басилисса-сестра и госпожа Эйрена?
Истекая салом на полуденной жаре, басилевс Триффон добрался до пристани. По пути, забывшись, он даже пробежал, тряся чревом, несколько шагов - к ужасу и оторопи свиты… Менее, чем через год никого из видевших ту пробежку уже не осталось в Александрии. Однако когда Триффон добрался до сходен, поданных на берег с борта римского корабля, послы уже сошли на землю.… В сопровождении нескольких спутников и хромающего распорядителя царских церемоний они самовластно свернули с пути во дворец, который был выстелен цветами и затенен полосатыми парусными полотнищами, и уже удалялись в сторону ворот, ведущих из Царской гавани в город. Триффон, задыхаясь, пустился за ними, самолично расталкивая толпу служанок, выряженных нимфами и нереидами, а также и «тритонов» с громкозвучными медными трубами, горящими на солнце. Ветер с моря прихотливо развевал нескромно невесомые одеяния нереид - как и было задумано портными. Вдруг неожиданно мощное дуновение взметнуло кисейные нереидские полотнища и опутало ими продирающегося сквозь толпу басилевса – сквозь звон крови в ушах ему даже послышались чьи-то смешки. Он пошатнулся, как стреноженный, и, увлекаемый собственной стремительностью, повалился прямо на толпу верещащих «богинь», которые приходились ему не выше подмышки, в падении увлекая за собой мало не половину их. С победным звоном покатились по мостовой тритоньи трубы. Но римляне не оглянулись, видимо, не желая не только участвовать в каком-либо нестроении, но даже замечать его.
Библиотекарь благоразумно не появился ни во время кровопускания, ни позже – до самого того мига, когда, довершая катастрофу, послы решили, отложив отдых в царском дворце, выйти из порта прямо на улицы Александрии. Они захотели, не медля, отправиться в храмы к божествам, чтобы поблагодарить их за удачное завершение путешествия. В своих белых с каймой тогах, казалось, сделанных из снега, с непокрытыми, по римскому обычаю, головами они неспешно и с улыбками шествовали по Канопейскому тракту - прямо посередине его, точно снисходительные цари, среди толп любопытствующего александрийского демоса. Сципион-младший Африканус, истребитель Карфагена, и Муммий-младший, брат другого Муммия, губителя Коринфа. И кого бы более многозначительного мог прислать Сенат? За ними, отдуваясь, поспешал басилевс Триффон Птолемей в одежде, испятнанной проступившим потом.
Такие-то воспоминания не могли не вызывать у Триффона злобу поистине скорпионью, при мысли о которой свидетелей его унижения бросало в холод и жар… И даже сам библиотекарь до сего дня старательно создавал у всех впечатление, что пропустил прибытие римских послов. Ничего не видел, совсем ничего…)
***
Что же может значить такая неожиданная памятливость басилевса? – библиотекарь был озадачен - А ведь не иначе как Триффон нашел-таки способ расплатиться с римлянами за все высокомерие, за долги, а главное - за то покровительство, что вернуло Триффона из захолустья Кирены в царские покои на еще не остывшее место старшего брата – Птолемея Филометора, погибшего на войне в Сирии. Покровительство в недавнем прошлом совершенно незаменимое а, стало быть, тем более несносное!
Глава 5. Звезда Гиппарха
- Пути человеков - хороший предмет для беседы на пиру мудрецов, да - продолжил Триффон - однако, мне, да и тебе, нужно сберечь вверенное. Здесь и сейчас. Так что же, можем мы заключить, что дерзость и высокомерие уже полностью овладели правителями римлян? И следует ли вскоре ожидать их помрачения и неудачи? Или же они еще не исчерпали снисходительность Высших сил? За год до моего возвращения в Александрию из ссылки, на трон убитого в Сирии брата, они сравняли с землей Коринф – светоч Эллады! Без числа эллинов погибло, без разбора – простецы, умельцы, философы, архонты… А семьи их были проданы в рабство.
И еще чуть ранее закончилась Македония: Андриск-Филипп Македонянин (откуда он взялся, царской ли крови был, самозванец или нет – сейчас неважно! Важно, что храбрец!) был побежден вместе со своим ополчением и пленен Метеллом-римлянином, а чуть позднее и задушен в Риме после триумфа этого Метелла. Македонию римляне сделали своей провинцией, а все, кто там умел обращаться с оружием или читать - либо убиты, либо в рабстве, либо бежали на чужбину – и к нам, кстати, тоже. Теперь это снова земля неграмотных селян, как во время Гомера. А тот же год, что и Коринф, месяца за три ранее, римляне повергли и развеяли Карфаген – уже в третий, и последний раз. Пятьдесят тысяч горожан-пунов, кто остался жив после приступа – из трехсот тысяч! - тоже продали, после того, как сами же эти горожане под присмотром солдат заставлены были разнести свой город по камешку. Хоть пуны у нас не в чести, все же разумному мужу горька их гибель. К сожалению, твоим помощникам пока не удалось добыть дельного отчета об осаде Карфагена. Мы получили только нелепые римские сказки с восхвалениями молодого завоевателя Сципиона Африкануса и его чувствительной души. Что за черный был год!
- Да и вокруг Коринфской войны нагорожено много нелепиц, басилевс. А что касается чувствительности римских стратегов, прописанной в римских же хрониках, то лицемерие там сгустилось настолько ароматное, что не выветрится и за тысячу лет. Да что далеко искать! Семьдесят лет назад во время осады Марцеллом-консулом Сиракуз[25], тоже светоча Эллады, Архимед своими рычагами и машинами доставил римскому войску столько бед, сколько смог. Так и надо стоять за отеческий город! И римляне, когда ворвались, целеустремленно искали его, чтобы отомстить. И нашли. Что было, то было! Так нет же, теперь каждый римский хронист, историограф да и вообще любой знающий буквы человек, когда речь заходит об Архимеде, считает себя обязанным еще раз пересказать нелепости о том, что Марцелл, любитель смертельных поединков, оказывается, уж так страдал душой, так сильно был огорчен гибелью Архимеда - конечно, случайной! Разве могло быть иначе, ведь такое светило мудрости… Причем разные римские хронисты пишут про Архимедову смерть почти в совершенно одинаковых выражениях. Нет, все-таки, эта латинская наивная неотесанность - она какая-то даже детская временами! Однако же страшно оказаться в руках у таких детей! Им, сенаторам, видимо, намекнули, и они в последние годы полюбили нанимать ученых эллинов для написания более гладких исторических сочинений о себе – библиотекарь вытер покрасневшее лицо.
- Ну, всем известно, что и ты, и все эллинские умники, по-прежнему принимаете близко к сердцу Архимедов случай. Неужели до сих пор не остыли? И давность лет не помогает? – голос Триффона прозвучал успокоительно – ведь, в самом деле, разве не была ему послана милостью богов лучшая из смертей – на вершине славы, успеха и могущества, в бою за отеческий град и на вершине горы из вражьих трупов? В семьдесят два-то года! Зависти заслуживает такое завершение!
- Все так, басилевс! Но тогда, в год разорения Сиракуз и гибели Архимеда, как будто туман рассеялся для многих. Что даже и сам Архимед! Когда рок всей нашей Ойкумены, дотоле скрытый милосердными божествами, вдруг осветился - как вспышкой молнии! Только молния та была синяя, мертвенная. Да! Умникам и поэтам будущее явилось раньше, чем многим царям и архонтам! И наполовину лишило их радости жизни. С тем самых пор видим мы, как тьма ползет и ползет к нам от закатной стороны. К нынешнему времени почти уже поглочены светила нашего мира. Два светоча из пяти еще горят - Афины и Александрия! Нет, три – не должно забыть о Пергаме[26], хоть он и чадит - тамошние властители уже несколько поколений неприглядно прислуживают тьме.
- Хах - два светоча или три, сказал ты? Верно, не погасли еще, но не оттого, что доблесть мужей и благонравие жен охраняют их, нет! Оставшиеся светочи Эллады светят только потому, что сенаторам пока не пришло в расчет их погасить – и только. Даже Александрия на поводке у Сената, клянусь Ленатом-спасителем. И по заслугам так! После ухода Александра едва прошло сто пятьдесят лет, когда римляне уже обратили Македонию во прах при царе Персее! Как быстро мы измельчали, разменяли себя! После Антиоха-сирийца[27], Сумасбродова отца, не на ком остановить взгляд! Да и тот Антиох был сочтен удовлетворительным только из скудости, как черствый хлеб бывает хорош в голодном морском походе. Повелители же Пергама, хоть и использовали с толком часть своих богатств, подражая нам – на создание у себя в столице храма Муз - в остальном заслужили проклятие! Не было ни одной римской каверзы против эллинов или македонян – войны ли, самозванства, свары или мятежа – где Пергамские владыки не помогали бы Сенату - старательно и всеми возможными способами.
- Все так! Тень чернит не только землю и море, но и мысли, и души людей - эллинов, пунов, азиатов, да и варваров многих племен. Просветов не видно. И чем человек разумнее, тем тягостнее ему эта тень. А теперь, похоже, взгляды римлян снова пали на Александрию? Сколько у нас осталось времени, кто скажет?
- Вряд ли много! – Триффон качнул головой, изображая безнадежность.
- Надеюсь и уповаю, однако, что ты, басилевс, не замедлишь в должное время поделиться с нами мыслями о том что еще возможно сделать? Что же касается Коринфа… это не только светоч, но и мастерская Эллады, и ее сокровищница! Уподоблю коринфскую искусность и красу драгоценной вазе. Она разбита варварами, но нам достались некоторые прекрасные осколки. Что за город был, улыбался на два моря! Совсем не такой, как Афины, но по мне - Коринф радостнее, цветистее. И раз уж зашла речь об историописании, к месту будет заметить, что мне таки доставили записки одного из тамошних беглецов, который спасся от солдат Муммия. Какой-то книгочей, многословный и неискусный. Начинающий, без сомнения. Есть, однако, у него подробности, из-за которых коринфское несчастье представляется чуть менее мрачно и не совсем так, как его уже принято излагать у историографов – вернее, у тех из них, кто на римском жалованье. Эпитома его сочинения готова. Я принес, если пожелаешь взглянуть.
- Хм… А что известно об этом книгочее?
- Ничего почти не известно. Какой-то Кинеас из городка Кенхрея Коринфского – после бегства от Муммия претерпел невзгоды, а потом оказался поблизости от Боспора Киммерийского, за Понтом. Никто из коринфян, кого мы знаем, или кто был с нами в переписке, его не упоминал. Сам о себе он говорит кратко, мол, сын вольноотпущенника. Это, конечно, беда небольшая. Взять, хотя бы, достославного Деметрия, первого хранителя Библиотеки - он тоже был из таковых. Или Ктесибий-механик – тот в молодости брил бороды. И вот какое посвящение Кинеас предпослал своему сочинению касательно Коринфа. Оно о судьбах некоей династии:
Нет никакого нам Рока, кроме того, что подал
Александр богоравный.
Сам он нам путь положил, и того мы отвергнуть не ищем,
Чтоб не скитаться по жизни, как тени,
Без дела и смысла.
- Льстец! – Триффон пожал плечами – но, возможно, не совсем никчемный. Может быть, сестра захочет прочесть эпитому, при случае. Что-то она выскажет? И, кстати, как же эта его хроника попала к тебе, книгочей? Кто доставил? Когда?
- Кинеас сам и доставил. Он прибыл к нам морем несколько дней назад. На наемном корабле. Кормчий доставил его через Феру, Крит и другие острова. Шли короткими переходами, выбирая окна между бурями. Как лягушка прыгает. Но без приключений не обошлось. При подходе к нашей Торговой гавани, море бросило корабль на волнорез. Груз погиб, но люди все остались целы. Кинеас привез с Родоса письмо от Гиппарха-астронома[28]. В нем речь о новой звезде.
Библиотекарь сообщил новость ровным голосом, с учтивой улыбкой. Слова его, однако, возымели не совсем обычное действие. Базилевс Триффон, возлежавший все время беседы на ложе, привстал, сжав челюсти так, что железные желваки проступили сквозь щеки, и, кажется, скрипнул зубами. Орех, который он перекатывал в пальцах, лопнул, скорлупа с песочным стуком посыпалась на пол. Вдруг он сел, схватил с подставки чашу и пустил ее в библиотекаря. Чаша почти задела тому плечо и со звонким треском лопнула о стену, осколки и орехи разлетелись по полу. Библиотекарь успел лишь моргнуть.
Басилевс прикрыл глаза и несколько мгновений медленно вдыхал и выдыхал воздух в молчании. Встал и прошелся по покою, похрустывая стеклянными осколками и вея за собой терпкий травяной запах, от которого путаются мысли. Наконец спросил, чуть задыхаясь:
- Затруднюсь даже предположить сколько берут корабельщики за переход из Родоса в Александрию… в это время года. Этот… Кинеас, да? – должно быть, человек со средствами. Но ты, ты… что еще важного оставил напоследок, с чего нужно было начинать беседу со мной?
- Гиппарх вместе с учениками наблюдал в небе незнакомую звезду, весьма крупную и яркую, но краткоживущую – поспешно ответил библиотекарь и добавил – в письме есть все описания, дотошные, как всегда у него. А также набросок звезды и карта неба с указанием того места, где звезда появлялась.
- Где же?
- В Скорпионе.
- Если видел он, значит, могли видеть и другие… Что известно о созвездии Скорпиона? Какие пояснения добавил Гиппарх о своей находке?
- Пояснений никаких, автократор. Гиппарх осторожен. В письме есть многоважные, по-видимому, заключения общего свойства – например, о том, что, бытие неба подвержено переменам точно так, как и бытие земное. Из этого он предполагает изменчивость законов природы, как и вообще всех сторон жизни.
- То есть как «изменчивость законов природы»? – поднял бровь басилевс – если Гиппарх прав в этом, значит, невозможные и баснословные подвиги древних героев могли случиться на самом деле?
- Да, например это. Он обещает посетить нас, когда минуют зимние непогоды, и самолично ответить на вопросы насчет изменчивости жизни, Скорпиона и прочего. Я, однако, уже озаботился навести справки у звездознатцев попроще, тех, которые пишут гороскопы в Городе. Если кратко и в целом, то в древности свыше на землю был послан чудовищный Скорпион, чтобы повергнуть великана-полубога, великого охотника, гонителя всего живого. В назидание и наказание за гордость и самонадеянность. И за непочтительность. Скорпион поразил его при помощи яда. Это во-первых.
Во-вторых, мне прелюбопытно были указаны некоторые свойства существ, связанных с созвездием Скорпиона. Они чарующе притягательны в добре и еще более - во зле, чутки к опасности, обману и лжи, ум их изощрен, память бездонна. Они неутомимы, как море, свирепы и бесстрашны, но в глубине хладнокровны. Любят опасность и могут ее оседлать, возбуждают в других сильные чувства и используют их… И так далее в подобном же роде. Их металл – халибас, сталь.
- Вот как! Отталкивающе привлекательны? Халибас? Нет, ну точь-в-точь – наша сестра! Каким-то будет мой сон этой ночью… Но кто, кроме меня и тебя, знает о содержании этого письма? Кинеас? – Триффон потирал подбородок, за ладонью скрывая лицо и чувства.
- Не думаю, что Кинеас знает. Письмо прибыло запаянным в свинцовый лист, под собственной печатью Гиппарха. Который, я заключаю, уяснил себе значение этого звездного знака, равно как и необходимость тайны – библиотекарь взглянул на небольшую мраморную фигуру мальчика, почти младенца, с пухлыми лицом и ножками, стоящую на письменном столе. Мальчик был изображен с указательным пальцем, приложенным к губам в жесте молчания.
- А этот корабельщик... Откуда он? Если его корабль сел на волнорез прямо рядом с гаванью, это увидело много глаз. И римлянам, которые в складах, уже донесено, без сомнения.
- Корабельшик и его моряки – с острова Родос, но прибыли они через Кос, тот самый, автократор. Это люди крепкой души и большой самоотверженности. Они сейчас укрыты от расспросов у нас в гостевом доме. Корабль же их уже разнесен волнами в щепки. Но в самом деле, без римских соглядатаев не обошлось и здесь. Были некоторые неприятности, и да, двое моряков оказались в италийских складах. В плену, по-видимому. Но страж Маяка Архелай захватил двоих из тех, кто напал на родосцев.
- Им, мореходам, нужно помочь. Я скажу казначею. Вернее так – скажу, чтобы он тебе передал требуемое, скажем, «на нужды Мусейона», а ты уже распорядись далее - без шума и расспросов. Ни к чему смущать казначея ненужным ему знанием. И лучше перевезти всех гостей на «Сиракузию», под охрану Царской гавани. Вместе с Кинеасом. Это будет для них и для нас безопаснее. Там их и расспросим. Тех двоих надо бы выручить от италийцев. Выясним и то, каким образом Гиппарх решил довериться ему, Кинеасу, какая была связь между ними раньше. Итак… Скажем, бури закончатся через месяца два… Что ж, пока что есть время приготовиться к беседе с ним. Нужно, не затягивая, проверить египтян из храма, как-то они там смотрят за небом и светилами… А сейчас, пожалуй, просмотрю Кинеасовы словеса в твоем пересказе. Ты сам готовил?
- Начинал работу ученик. Когда рассказ коснулся… шлема Персея… я забрал и доделал сам. И трудно поверить, что Гиппарх в самом деле доверился незнакомцу. Не ошибусь, если предположу, что Гиппарх умолчал о сути письма. Но и без того смог донести до Кинеаса сугубую важность дела. Между ними, как я понял, было что-то вроде договора – Кинеас ставит свою жизнь на кон, чтобы доставить письмо по зимним водам, Гиппарх же находит средства уговорить родосских корабельщиков сначала отправиться на Кос, а потом выйти в открытое море. Самому Кинеасу он обещает еще что-то, вряд ли деньги. Что-то вроде покровительства.
- В самом деле, они все подвергли себя опасностям. Неужели из выгоды?
- Что касается Кинеаса, то он, может быть, думал, что такая отчаянность позволит ему близко увидеть тебя, автократор? Что если он честолюбив и ищет причастности к великому?
- Вернее будет, что он геройствует, чтобы услужить не мне, а тебе, книгочей. Не удивлюсь, если Кинеас будет набиваться к тебе в ученики! Неужели Гиппарх не упоминает о чем-то таком в письме?
- Истинно так, басилевс. Упоминает!
Глава 6. Сиракузия
Чудесам Ойкумены может быть разный счет. Александрийцы находят в египетской земле целых три чуда – пирамиды, Маяк и «Сиракузия»[29]. Когда им указывают, что настоящее Чудо не может быть из дерева – уж слишком оно бренно, александрийцы справедливо отвечают, что родосский медный Колосс уже рассыпался, а «Сиракузия» цела.
«Сиракузия» неплохо сохранилась для своих восьмидесяти лет. Во многом потому, что она давно уже находится не в морской воде, а стоит на пьедестале посередине маленького островка в Царской гавани. Так, вознесенной над землей, она выглядит еще величественнее. Корабль, когда-то доставивший полугодовой запас зерна из Сиракуз в голодающую Александрию (боги Нила были гневны в тот год) настолько велик, что кажется творением титанов, а не людей. Однако же не размер самое поразительное в нем, а ухищрения судостроителей. Начать, хотя бы, с того случая, когда Архимед с немногими учениками перетащил недостроенную, но уже подобную крепости, «Сиракузию» из строительного дока в гавань – при помощи веревочных блоков и воротов. Чем на деле, а не на письме, подтвердил точность и полезность своей механики. Сторонники чистого знания, математики и философы по всей Элладе морщили носы – дескать, Архимед на старости лет отправился актерствовать на потеху толпе. Но высоколобые в чистых мантиях не поняли, что не для толпы устроено было показательное выступление, а для царей и архонтов, распорядителей казны. А уж обороной Сиракуз Архимед и вовсе вознес на заоблачную высоту перед ними и науку, и всё сословие умников. Не удивительно, что во время войны Сиракузские архонты открыли для Архимеда склады и сокровищницы, прислали работников и пришли сами, чтобы строительством боевых механизмов попытаться спасти город и, заодно, на опыте проверить расчеты математика. Вся эта оборона оказалась для Архимеда звездным временем, лучше которого ничего и быть не могло, в этом Триффон был близок к истине. Но и потом, после разорения Сиракуз и убийства Архимеда, цари и государства спешили пролить серебряный водопад на дела и опыты других умников.
[1] «Источниковедение древней Греции /эпоха эллинизма/». Под редакцией проф. В.И.Кузищина. Допущено Министерством высшего и среднего специального образования СССР в качестве учебного пособия для студентов исторических специальностей ВУЗов. Издательство Московского Университета, 1982.
[2] Митридат VI Эвпатор, 132-63 г. до н.э. - последний выдающийся эллинистический монарх, царь Понтийского государства, последовательный, неутомимый и опасный враг Римской республики. Вел три полные перипетий и перемен счастья войны против Рима и его союзников. Войны велись на нескольких театрах действий по всему Средиземноморью и в Южной Европе. Проиграв третью войну, по наиболее распространенной версии событий, покончил с собой в Пантикапее (нынешняя Керчь). Легендарный герой-вдохновитель многочисленных фольклорных, литературных, живописных и музыкальных произведений разных эпох. Митридату приписывается владение секретом «практического» бессмертия.
[3] Птолемеи (Лагиды) – эллинистическая македонская династия правителей Египта в конце IV – I веках до н.э. Основатель – Птолемей Лаг («Заяц»), 367-283 годы до н.э. - македонский аристократ, ближайший друг и соратник Александра. Сопровождал его на протяжении всей жизни. После смерти Александра в 323 году до н.э. по решению совета македонских полководцев получил в управление Египет. Принял царский титул в 306 г. до н.э., после угасания династии Александра - македонских царей Аргеадов. С успехом отстаивал свои владения от посягательств соперников-полководцев, наследников Александра. Последняя представительница династии Птолемеев (Лагидов) – знаменитая Клеопатра VII, 69-30 годы до н.э., царица Египта, спутница Юлия Цезаря и Марка Антония.
[4] Филипп V Македонский, 238—179 годы до н. э., царь Македонского царства заката эллинистической эпохи. Вел две войны против Рима, обе проиграл, но свое царство сохранил. Оказался на положении зависимого от Римской республики правителя.
[5] Персей, сын и наследник Филиппа V, 213-166 годы до н.э., царь Македонии. Вел Третью Македонскую войну с Римом, не выказал талантов и проиграл. Попал в плен, проведен в триумфальной процессии своего победителя Луция Эмилия Павла, консула Римской республики. Умер в заточении в Италии. После Третьей войны Македонское царство прекратило существование. Оно было расчленено Римом на четыре бессильные и полностью зависимые «республики».
[6] Пролив Дарданеллы между Европой и Азией
[7] Александрийский маяк – грандиозное сооружение, одно из античных чудес света, символ просвещенного эллинизма. Построен на о.Фарос, изощренно технически оснащен и украшен. Строительство начато при Птолемее I между 299 и 285 г. до н.э., окончено при Птолемее II Филадельфе между 280 и 247 г. до н.э. Архитектор – Сострат из Книда. Высота по разным оценкам от 100 до 180 м. Основание – 30 х 30 м. Маяк подвергался постепенному разрушению в поздней Античности и в Средние века в результате землетрясений и недостаточного ремонта. Остатки маяка разобраны на строительный материал в 1480 г.
[8] «Сиракузия» - на момент постройки ок.240 г. до н.э. самое большое судно (грузо-пассажирское) в Средиземном море, вершина античного судостроения. Построено по приказу сиракузского басилевса Гиерона II, с участием Архимеда, роскошно отделано и оснащено. В качестве водяных помп применены архимедовы винты, было много иных новшеств. С судном связана легенда о том, как его переместил по суше Архимед при помощи сложных блоков и воротов усилиями нескольких человек, после чего сказал «Дайте мне точку опоры и я переверну Землю». Грузоподъёмность оценивается от 1600 до 3650 тонн, что в 10 – 16 раз больше, чем у обычного торгового корабля той эпохи. «Сиракузия» была настолько велика, что только два порта на Средиземном море могли принять ее – Сиракузы и Александрия. Корабль был подарен Гиероном басилевсу Египта Птолемею III Эвергету. «Сиракузия» совершила всего одно плавание – из Сиракуз в Египет с грузом в зерна, между 239 и 235 г. до н.э., во время неурожая в Египте. После этого судно стояло на приколе в порту Александрии в качестве достопримечательности. Предположительно, сгорело вместе с александрийским флотом, подожженным римлянами в гавани по приказу Юлия Цезаря во время Александрийской войны 47 г. до н.э.
[9] Судно вместительностью в 2000 стандартных амфор по 39 литров каждая. Общая грузоподъемность около 120 т.
[10] Асклепиады – эллинская династия потомственных врачей, начиная с Бронзового Века. Считались потомками полубога Асклепия (лат. Эскулап) – покровителя искусства врачевания. Семейство Асклепиадов постепенно разрослось на несколько ветвей. Аристотель был Асклепиадом по крови. Гиппократ, Гален - Асклепиады. Семейства Асклепиадов объединялись вокруг храмов-лечебниц – Асклепейонов (крупнейшие - в Книде, Эпидавре, Трикке, на Косе), где составляли корпорации жрецов – врачевателей. Важнейшие из Асклепейонов обладали панэллинским правом неприкосновенности («асилия»), в том числе во время военных действий, являлись убежищем для преследуемых лиц, принимали на хранение ценности разного рода. Постоянный приток пожертвований от пациентов, паломников и правительств привел к тому, что Асклепейоны накопили значительные средства, стали вести банковские операции.
[11] Родос - сравнительно крупный остров в Эгейском море у юго-западных берегов Анатолии (полуострова Малая Азия), смотрящий в сторону Кипра и Крита. В эллинистическое время Родос был богатейшей торговой республикой, обладавшей мощным флотом и первоклассными крепостями. Родос традиционно, с конца III в. до н.э., состоял в союзе с Римом против Македонии и всех других его противников в Восточном Средиземноморье.
[12] Змея – символ Асклепия (обвивает его посох) и искусства врачевания вообще. По легенде Асклепий, еще будучи человеком, убил змею. Тут же появилась еще одна змея с травкой во рту и оживила этой травкой мертвую. Асклепий подобрал растение и таким образом нашел средство от смерти. Змеи неядовитого вида Zamenis longissimus («Эскулапова змея») проживали в храмах-Асклепейонах.
[13] Кибернет – рулевой, кормщик на корабле
[14] Феб – «лучезарный» - эпитет Аполлона
[15] Остия – главный морской порт Рима, расположен при впадении р.Тибр в Тирренское море. Через Остию среди прочего, осуществлялись жизненно важные для города Рима поставки продовольствия по государственным заказам, в первую очередь – зерна.
[16] Ника – богиня победы
[17] Александрийский Мусейон – буквально «храм Муз». Крупнейший, «образцовый» и самый влиятельный учебный, культурный и многодисциплинарный исследовательский центр - «светоч» эпохи Античности, формально организованный как религиозное сообщество при храме Муз. Основан первым эллинистическим басилевсом Египта Птолемеем Сотером в начале III в. до н.э. Содержался за счет государственной казны. Располагался в Брухейоне, царском квартале Александрии. В состав Мусейона входила и обширнейшая Александрийская библиотека. Учёные, принятые в сотрудники Мусейона по решению басилевса, занимались философией, литературой, медициной, математикой, астрономией, географией, теорией музыки, лингвистикой и другими науками. Его сотрудниками состояли многие видные фигуры, например, Эратосфен Киренский, «отец географии», вычислитель окружности Земли-шара; Герофил из Халкидона, физиолог, основоположник (патолого)анатомии, указавший на головной мозг как центр нервной системы и мышления, заметивший различие между «чувствительными» и «двигательными» нервами. Архимед в юности несколько лет учился в Александрийском Мусейоне. Мусейон был единственным античным храмом Муз, который непрерывно действовал почти 800 лет.
[18] Александрийская библиотека – самая значительная библиотека Античности. В годы своего расцвета при Птолемеях насчитывала 400 тысяч папирусных свитков/книг или более. Основана Птолемеем I в конце IV века до н.э., примерно в то же время, что и Мусейон. Хранитель Библиотеки назначался басилевсом из числа видных ученых, который одновременно становился наставником царских детей. Пополнение Библиотеки и ее текущая деятельность щедро финансировалась из государственных средств. Библиотека являлась предметом гордости и престижа династии Птолемеев (Лагидов). Ей принадлежал комплекс зданий в Брухейоне, царском квартале. Помимо хранения манускриптов Библиотека вела широкую издательскую и научно-филологическую деятельность. Расцвет Библиотеки – III-II века до н.э. Позднее она подверглась расхищению со стороны новых римских властей Египта, начиная с Юлия Цезаря, страдала от пожаров, войн, межобщинных столкновений и сокращения финансирования. Остатки собрания Библиотеки сожжены в 641 г. н.э. по приказу арабского полководца Амра ибн аль-Аса, захватившего Египет у Восточной Римской империи (Византии).
[19]Птолемей VIII Трифон Эвергет по прозвищу Фискон (Брюхо), 185 – 116 г. до н.э., сын Птолемея V Эпифана и Клеопатры, царевны из сиро-македонской династии Селевкидов, басилевс эллинистического Египта. Трижды приобретал и дважды терял трон, в конце концов, захватил и удержал свою власть над Египтом. Вел продолжительную династическую борьбу против своего старшего брата Птолемея VI и партии его сторонников. Враждебная Эвергету эллинская и римская историографические традиции (единственные дошедшие до современности) представляют его чудовищем-детоубийцей, полным душевных и телесных пороков. При этом необъясненным остается то, что Птолемей VIII везде, где действовал, находил верных сторонников, оставил после себя мемуары и научные труды по филологии, зоологии и ботанике, вел значительное храмовое строительство, умер своей смертью в преклонном возрасте, прожив дольше всех своих предшественников, за исключением Птолемея I Сотера. Некоторые современные историки, например, Гюнтер Хельбл, считают Птолемея VIII весьма жестоким и в то же время одним из самых проницательных политиков эллинистической эпохи. Таким образом, мнения о Птолемее Фисконе расходятся, и оценки его правления и личности во многом зависят от личных предпочтений исследователя.
[20] Античный порт на Красном море, немного восточнее современного г.Суэц. Из Арсинои велась морская торговля Египта (а позднее – Римской империи) с Аравией, Африкой и Индией. В Птолемеевском Египте индийская торговля строго контролировалась ведомством диойкета (царский казначей), которое по фиксированным ценам выкупало весь товар, прибывающий из Индии. Иностранцы к индийской торговле не допускались.
[21] Антиох IV Эпифан, 215 – 164 г. до н.э., правитель крупнейшего эллинистического царства, условно называемого «Сирийским». Потомок Селевка Никатора, македонского полководца и соратника Александра. Селевк, по смерти Александра, после долгих войн и интриг, смог закрепить за собой основную, азиатскую, часть империи Александра от Сирии до Индии. Потомки Селевка I постепенно теряли владения в пользу парфян на Востоке и римских союзников (Пергамское царство, Родос) на западе. Антиох Эпифан был последним значительным правителем из Селевкидов. В юности он жил в Риме на положении заложника, откуда вывез домой несколько нововведений, например, гладиаторские бои. Получив трон в Антиохии, Эпифан добился некоторых успехов в возвращении утерянных восточных сатрапий и в усмирении Палестины. Даже едва не овладел Египтом. Из-за вмешательства римского посольства он оставил Египет, но удержал финикийские и палестинские владения Птолемеев. Эпифан приобрел славу сумасброда из-за своих «выходов в народ», невероятно роскошных празднеств и прочего эксцентрического поведения, не подобающего царю. По его гибели в восточном походе монархия Селевкидов быстро погрузилась в династические распри и пала в ничтожество.
[22] Кумы – самая старинная (с VIII в. до н.э.) эллинская колония в Италии, в плодороднейшей области Кампаниа к югу от Рима, на берегу Неаполитанского залива. В 421 году до н. э. завоёваны италийским народом самнитов и стали кампанским городом, однако сохраняли греческие культы и традиции греческой культуры. Вблизи Кум находился знаменитый грот с оракулом прорицательницы Сивиллы. Во IIвеке до н.э. Кумы – процветающий порт, через который осуществлялись поставки с Эллинистического Востока в Рим (к тому времени уже ставший крупнейшим столичным метрополисом и потребителем разнообразнейших товаров). В Кумах, как и по всей Кампании, был заметны антиримские настроения, унаследованные от Самнитских и Пунических войн. В противоположность суровому Риму Кумы и вся Кампания в целом славились высокой культурой и утонченностью, доходившей иногда до нелепых крайностей.
[23] Почти всё, сказанное о Кумах, верно и для Путеол, с тем добавлением, что вокруг Путеол римскими состоятельными семействами были построены курортные загородные виллы, где старая патрицианская и новая денежная знать наслаждались кампанской утонченной жизнью вдали от надзирающего ока римских цензоров.
[24]Аристарх Самофракийский, 216 до н. э.— 144 до н. э. — эллинский филолог, хранитель Александрийской библиотеки в 153 – 145 гг. до н.э. Самый знаменитый из плеяды александрийских филологов. Имя Аристарха стало символом строгого и компетентного критика. Пушкин упоминает его в стихотворении 1815 года «Моему Аристарху», Дмитрий Мережковский - в «Старинных октавах» («Пусть хмурит брови Аристарх журнальный…»). Согласно одному из источников, он умер на Кипре, куда бежал от гонений Птолемея VIII Эвергета «Фискона», в очередной раз вступившего на египетский трон в 145 г. до н.э.
[25] Античные Сиракузы – важнейший эллинский метрополис, соперник Афин, Карфагена. Один из основных политических, экономических и культурных центров Средиземноморья, где жил знаменитый учёный Архимед. Дорийская колония, основана в VIII в. до н.э. выходцами из Коринфа. Впоследствии в политическом отношении этот город-государство обычно ориентировался на союз с дорийскими Спартой и Коринфом. Политическая жизнь внутри Сиракуз была весьма бурной, внешняя политика государства - амбициозной. В течение нескольких веков Сиракузы с переменным успехом боролись с Карфагеном за торговое и морское господство в западном Средиземноморье. К IV веку до н.э. население Сиракуз достигало 400 тысяч. В эллинистическое время правитель Сиракуз принял титул басилевса, что ставило его в один ряд с македонскими династиями-наследниками Александра. Во время Второй Пунической войны Сиракузы, после колебаний, опасаясь агрессивности Римской республики, поддержали Карфаген. В 212 г. до н.э., после знаменитой двухлетней осады, были благодаря предательству захвачены римской армией под командованием консула Марка Клавдия Марцелла и разграблены, но не уничтожены. Архимед убит ворвавшимися римлянами. В римское время город потерял прежнее значение, но все же оставался важным центром в западной части Римского государства.
[26]Пергам (Пергамон) — античный город на западе Малой Азии, основан после Троянской войны (XII век до н. э.) братом царевича Гектора, защитника Трои. Назван в честь Троянской цитадели, которая тоже называлась Пергам. В эллинистическое время - центр влиятельного государства династии Атталидов (Пергамское царство), являлся одним из крупнейших экономических и культурных центров эллинистического мира. Атталиды стали преданными сторонниками Рима, поддержали его в трех Македонских войнах, в Антиоховой/Сирийской войне, в Ахейской войне. В награду они получили почти все владения Селевкидов в Малой Азии, что сделало Пергамское государство значительной силой в восточном Средиземноморье. Атталиды стремились создать культурный центр эллинистического мира. Они перестроили свой акрополь по образцу Афинского, а Пергамская библиотека была второй после Александрийской. Последний бездетный царь Пергама Аттал III умер в 133 году до нашей эры, завещав царство Риму. Это было оспорено его сводным братом Аристоником, который поднял восстание против римлян под утопически-демократическими лозунгами «города Солнца». Восстание продолжалось два года, было подавлено римскими войсками с помощью соседних малоазийских царей. Пергамское царство разделено между Римом, Понтом и Каппадокией, но большая часть его территории стала римской провинцией Азия.
[27]Антиох III Великий, 241-187 г. до н.э., выдающийся правитель государства Селевкидов. В возрасте 18 лет стал царём. Женат на дочери понтийского царя Лаодике III. В 212—205 гг. до н. э. подчинил парфян и Бактрию, в 203 г. до н. э. отвоевал у египетских Птолемеев Палестину. Потерпев поражение от Рима в Сирийской войне 192—188 гг. до н. э., утратил богатые малоазийские территории. С этого времени государство Селевкидов оказалось в зависимости от Рима, цари были вынуждены, среди прочих форм зависимости, отправлять своих наследников в Рим на проживание в качестве почетных заложников. Антиох погиб в стычке, пытаясь ограбить храм Бэла/Баала в Элимаиде, когда собирал средства на выплату контрибуции Риму.
[28]Гиппарх, ок. 190 — ок. 120 гг. до н. э., величайший астроном античности, географ и математик. Он считается основателем тригонометрии, но наиболее известен своим открытием прецессии равноденствий. Гиппарх родился в Никее, Вифиния, и, вероятно, умер на острове Родос. Его модели движения Солнца и Луны сохранились до наших дней. Он, возможно, первым разработал надёжный метод предсказания солнечных затмений. Среди других его достижений — открытие и измерение прецессии Земли, составление первого в истории подробного звёздного каталога и, возможно, изобретение астролябии, а также армиллярной сферы. Гиппарха иногда называют «отцом астрономии» и «реформатором астрологии». Плиний Старший сообщает в книге II, 24-26 своей "Естественной истории": «Этот самый Гиппарх, которого невозможно не похвалить, … более чем кто-либо доказал родство человека со звёздами и то, что наши души являются частью неба... (Он) открыл новую звезду, появившуюся в его эпоху, и, наблюдая за её движением в тот день, когда она сияла, он усомнился, не часто ли случается так, что звёзды, которые мы считаем неподвижными, имеют движение…». На памятнике астрономам в обсерватории Гриффита в Лос-Анджелесе изображён Гиппарх как один из шести величайших астрономов всех времён. Он единственный астроном античности, представленный на памятнике.
[29] «Сиракузия» - ок.240 г. до н.э., на момент постройки самое большое судно в Средиземном море, чудо античного судостроения. Построено по приказу Сиракузского царя Гиерона II, с участием Архимеда, роскошно отделано и оснащено. В качестве водяных помп были применены архимедовы винты, было много иных новшеств. С судном связана легенда о том, как его минимальными усилиями переместил по суше Архимед, после чего сказал «Дайте мне точку опоры и я переверну Землю». Грузоподъёмность оценивается от 1600 до 3650 тонн, что в 8 – 16 раз больше, чем у обычного торгового корабля той эпохи. «Сиракузия» была настолько велика, что только два порта на Средиземном море могли принять ее – Сиракузы и Александрия. Корабль был подарен Гиероном басилевсу Египта Птолемею III Эвергету. «Сиракузия» совершила всего одно плавание – из Сиракуз в Египет с грузом в зерна, между 239 и 235 г. до н.э., в год неурожая в Египте. После этого судно стояло на приколе в порту Александрии в качестве достопримечательности. Предположительно, сгорело вместе с александрийским флотом, подожженным римлянами в гавани по приказу Юлия Цезаря во время Александрийской войны 47 г. до н.э.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги