Ажина

Ботинок съезжает по мокрой плитке, нога проваливается в пустоту. Я хватаюсь за перила — ржавчина вгрызается в ладонь, металл ледяной, как мертвая рыба. Сердце пропускает удар.

Раз. Два.

Я стою на нижней ступеньке, восстанавливаю равновесие. Подъезд пахнет кошками, сырым бетоном и старым, рассохшимся клеем. Дом будто выталкивает меня, просит уйти. Над головой гудит лампа — мерзкий, зудящий звук, от которого ноют зубы. Она моргает, выхватывая из полумрака мое отражение в мутном стекле двери: складки у рта глубже, чем я помню. Глаза — две тёмные дыры. Мне тридцать, но стекло показывает старика.

Рука ныряет в карман. Пальцы находят холодный металл. Свисток. Шнурок шершавый, трётся о подушечки. Большой палец скользит по гравировке. Это мой якорь. К губам не подношу — нельзя. Просто сжимаю.

Ингалятор пока не нужен. Дышу сам.

Второй этаж. Дверь тридцать первой квартиры.

На ней — желтый лист, прилепленный желтым скотчем. Пломбы крест-накрест, синие печати расплылись от влажности. Слово «ОПЕЧАТАНО» кричит жирным шрифтом, ниже — какая-то канцелярская вязь, штрихи, подписи. Чёрный глазок смотрит на меня из старого дерева как дуло.

Линолеум скрипит под ногой — звук сухой, предательский. Я протягиваю руку. Палец зависает в миллиметре от скотча. Хочется сорвать. Влезть. Вдохнуть воздух, который остался там. Увидеть кружку на столе, брошенную одежду, слой пыли.

Но бумага запрещает надежнее стального замка. Пломбы — это закон. Память — это всего лишь память.

Я снова сжимаю свисток в кармане. Грани впиваются в кожу. Раз. Два. Три. В висках стучит кровь — следствие бессонной ночи в поезде.

За дверью тишина. Не пустая — тяжёлая, пыльная. В ней кто-то есть, или что-то есть. На коврике у соседней двери стоит чёрный мусорный пакет. Из него приторно пахнет скисшим супом и плесневелым хлебом. Этот запах жизни мешается с запахом пустоты из тридцать первой.

Снизу слышны шаги. Кто-то спускается. Я отступаю в тень. Пломбы не трогаю.

Мне нужно в управляющую компанию. Офис за углом, в подвале.

На лестнице перехватывает дыхание — резкий запах ладана. Мимо проходит женщина в объемной куртке, лицо скрыто шарфом. Она не смотрит на меня, но шлейф запаха тянется за ней, как густой туман.

Считаю вдохи, чтобы не доставать баллончик: раз... два... три... четыре. Отпускает.

Офис УК встречает запахом горячего пластика, тонера и пыли. Стойка — дешёвое стекло. В углу висит тяжелый запах чужих, давно выветрившихся духов.

За стеклом — женщина с неестественно прямой спиной. Её рука с мышкой двигается быстро, механически, как деталь станка.

Я кладу паспорт в полукруглое окошко. Слова царапают горло, выходят с трудом.

— Я… я б-брат.

Её пальцы перехватывают паспорт. Взгляд не поднимается выше моих рук. Она открывает документ, вбивает данные. Серия. Номер. Стук клавиш — как выстрелы.

— Я пр… пришёл узнать… по поводу долга и к-ключей.

— Адрес, — она толкает ко мне бланк и ручку. Голос пустой, без интонаций.

Я пишу. Цифры ложатся криво.

На её мониторе всплывает красное окно. Я вижу краем глаза: «ОПЕЧАТАНО». Она перебирает бумаги на столе: акты, заявления, цветные стикеры. Выкладывает передо мной веер документов.

— Заполняйте. Ответственное лицо. Сумма задолженности. Согласие на обработку.

Я пытаюсь вставить слово, спросить «когда вскроют», но её голос срезает меня, как нож бумагу:

— Заявление в двух экземплярах. Копия паспорта. Принесёте чек об оплате, вот реквизиты. Срок рассмотрения — в пределах закона.

Свисток в кармане леденеет. Я сжимаю его так, что пальцы немеют. Ручка в другой руке дрожит.

Она наконец поднимает глаза. В них ничего нет. Просто линзы видеокамер.

— Коммуникации давно отрезали. А за содержание жилья долг растёт. Пени капают.

Фраза падает, как крышка гроба. Я киваю. В горле першит от бумажной пыли.

В коридор проскальзывает пожилая женщина — лицо в сетке морщин, в руках авоська. Она заглядывает в моё заявление через плечо, бесцеремонно, по-хозяйски.

— О. Тридцать первая? — хрипит она. — А я так и знала. Думала, почудилось, что кто-то ходит. Четыре года уже, как Анька пропала. Вчера ровно четыре было. С тех пор ни слуху ни духу.

Она разворачивается и уходит, шаркая стоптанными ботинками. За ней остаётся тонкий шлейф табачного дыма. Полоса сизого тумана висит в воздухе, медленно тает.

Женщина за стеклом молча штампует копии. Удар. Удар. Удар. Протягивает мне пачку бумаги.

— Всего доброго. Следующий.

Дверь хлопает на старой пружине. Пачка бумаг жжёт руку. Свисток тянет карман вниз, будто весит тонну.

На улице воздух сырой, липкий. Возле лестницы — доска объявлений под оргстеклом. Среди рекламы окон и «компьютерного мастера» висит картонка: «Комната у парка. Недорого. Без залога. Посуточно». Номер написан крупным черным маркером.

Я звоню. Гудки долгие, тягучие.

— Алло.

Голос короткий, деловой.

— Я по объявлению. Комната.

— Да, конечно, подойду через десять минут. Ждите у третьего подъезда.

— Хорошо.

— Мы вам перезвоним, — бросает она автоматически и вешает трубку.

Фраза царапает слух. «Мы вам перезвоним». Кто мы? Очевидно, оговорка.

Решение простое. Беру. Это ближе к парку, ближе к ней.

Через десять минут подходит женщина лет сорока. Уставшие глаза, куртка неопределенного цвета, волосы стянуты в тугой хвост. Она смотрит на меня без любопытства, как патологоанатом на привычный материал. Фиксирует факт наличия.

— На сколько остаётесь? — спрашивает сухо.

Я перебираю варианты в голове, как мелочь в кармане. Пару дней? Мало. Неделя? Много. «На некоторое время»? Мысли вязнут. Губа начинает дёргаться.

— Я… п-пока на три дня.

Она кивает.

— Наличкой, если можно. Карты не люблю.

Я отсчитываю купюры. Деньги переходят к ней, ключи — ко мне. Металл ключей теплый, живой. Не то что свисток.

Комната на третьем этаже. Ключ с хрустом проворачивается в замке. Дверь поддаётся с усталым скрипом.

Внутри пахнет дешёвым чаем, старой пылью и влажной тканью. Лампа под потолком тусклая, бросает жёлтое пятно на стену. В луче света пляшут пылинки. На подоконнике — крошки штукатурки и белесый круг, будто здесь годами стояла ваза, а потом её убрали.

Кровать узкая, как в больнице. Простыня на ощупь влажная. На тумбочке стоит кружка — дешёвая керамика с отбитым краем. На боку чьи-то инициалы: «А.Н.». Внутри тёмный ободок от давно выпитого чая. Я провожу пальцем по шершавому сколу.

Стены тонкие, как бумага. Слышно, как в шахте гудит лифт, как он с лязгом останавливается на этажах. Из вентиляции тянет сладковатым, тяжёлым дымом дешёвых сигарет. Запах липнет к волосам, лезет в нос.

Я бросаю рюкзак на пол. Свисток выскальзывает из кармана толстовки, со звоном падает на ламинат, катится. Я ловлю его ботинком.

Поднимаю. Кладу на ладонь. Металл блёклый, весь в мелких царапинах. Гравировка «П.С. 1987» почти стерлась.

Отец когда-то сказал: «На всякий случай. Чтобы позвать. Если заблудишься — свисти».

Я храню его как якорь. Подношу к губам. Металл холодит язык. Вдох.

Тишина.

Я не свищу. Не могу.

Снимаю куртку. Свисток снова звенит о молнию. Кладу его на тумбочку, рядом с чужой кружкой. Смотрю на него. Он смотрит на меня чёрным провалом мундштука.

Убираю в ящик тумбочки. Задвигаю. Дерево скрипит, скрывая его.

Тишина в комнате обманчивая. Слышно всё. Кап-кап — кран на кухне. Щелк — замок этажом ниже. Шорох — пакет на балконе у соседа.

Ставлю чайник. Он закипает долго, с надрывом.

Чай вяжет рот. В горле стоит ком — невысказанный крик, застрявший поперек гортани. Я не могу сидеть. Встаю, подхожу к окну.

Внизу парк. Чёрные деревья, жёлтые пятна фонарей. Блеск воды в лужах.

Я машинально потираю рукав толстовки. Там торчит нитка. Зацепка. Колючка ажины оставила след, когда я шёл от вокзала через кусты.

Слайды приходят без приглашения. Резкие, яркие, как вспышки стробоскопа.

Рука на ржавых перилах. Костяшки белеют от напряжения.

Беззвучный крик в горле.

Блеск черной воды в овраге.

Ветка с колючкой впивается в рукав синей курточки.

Половинка пластмассовой заколки в грязи.

И голос. Детский, злой, чужой. Мой голос:

«Ну и оставайся! Я тебе больше ничего не должен! И папа только мой!»

Картинка мигает и гаснет. Ничего цельного. Только осколки. Факты. Детали. Они держат меня здесь, не дают сойти с ума.

За стеной снова закурили. Дым ползет под дверь, смешивается с паром от чая.

Я открываю окно на проветривание. Ложусь на влажную простыню.

Темнота в комнате густая. Слышно, как лифт снова ползёт по шахте — медленно, с натугой, будто перелистывает страницы огромной тяжелой книги.

Я закрываю глаза. Навязываю телу ритм.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Каждая цифра — крюк, за который я цепляюсь над пропастью. Моя рука свешивается с кровати, нащупывает ручку ящика тумбочки. Там свисток. Я знаю, что он там.

Холод отступает, становится просто тяжестью в груди.

Ночь будет длинной. Ответов нет. Воспоминаний — больше, чем я могу вынести.

Серый рассвет уже крадется по шторам, когда я шепчу в потолок — не как жалобу, а как сухой отчет:

— Тогда я не свистнул...