Аглайка и мать Жива

— Если бы приготовления было так легко сделать, тебя бы сюда никто и не звал!

— Какие ж это приготовления к празднику? Вы кликаете меня, когда надо навоз вынести или курятник вычистить!

— Девка, а ты не много ли про себя возомнила?

— Я не девка! Я — жертва ваша!

— Что? Что ты сейчас ляпнула, малохольная?

— Барыня сказала, что я другая!

— Ты посмотри, совсем что ли ополоумела? Харчей с барского стола пережрала? Взяла виллы — и вперед в свинарник!

Аглая сглотнула. Откуда и впрямь взялось это слово? Жер-тва. Слово на языке крутилось противнее прилипшего к нёбу зёрнышка, да и пусть, что она грамоте да счёту невыученная, но за себя постоять может! Да и учиться она ж сама не захотела не потому, что не давали, а пустое-то, лишнее. И всё равно барыня в дом свой всегда звала, сладким хлебом привечала, ношенные платья на каждый праздник дарила.

В деревне зло шептали: Боженька мозгов Аглае послал меньше, чем наш однорукий Ванька хлеба из плошки муки напечет. Может, лепешка и получится, но каравая не видать.

А она слышала сплетни и молчала. Жаловаться же не привыкла, только молилась. Так она и решила: вот помолится в Живин день, да как попросит тут за всех! Будут знать, черти немытые.

Самой Аглайке мыться приходилось часто, барыня вони на дух не выносила. Поэтому и водицу после себя всегда отдавала, хоть и было той с полведра, а Аглае много и не надо — лицо теплой водой обмыла, ноги, остальное уж и в озере можно. Холодно, конечно, но если быстро…

Так она и простыла. Слух по деревне пустили, что вошь её укусила, а какая ж это вошь, если лицо пылает да кости ломит? Точно хворь после купаний.

День после был праздничный. Аглайка еще по утру припомнила зарок: перед матерью Живой за себя не просить, за других попросить. Уж больно они ее замучили за год.

По утру она, подпоясавшись собачей шкурой, оделась понаряднее и пошла в главный дом.

— Ты, милашечка, меня не жди, на первой Луне к матушке Живе обратись, за себя попроси, да глядишь беда сквозь землю провалится, — наставляла барыня.

Аглайка на секунду сморщила конопатый нос и взглянула искоса, гадая молвить ли дерзость али нет:

— Как муженек ваш провалился?

Барыня расхохоталась и вытащила кошелек из прикроватной тумбочки, блеснула монета и тут же исчезла в теплой ладошке Аглаи.

— Как он, чёрт, как он самый… Ох, развеселила ты меня, радость луноликая, хоть в дорогу сердце моё кручинится.

— Отчего ль? Всяко лучше, в столицу поедете… Булок с маком поедите!

Булки с присыпками барыня ей часто привозила. Зубы потом знатно болели, но тех темных зернышек она бы еще во рту погоняла.

Аглая почесала живот и испуганно вздрогнула — барыня ноги вытянула и стукнула пяткой по намытому полу. Даже слова грубого не смолвила, а Аглайка уже перед ней упала на коленки, подхватила рассохшиеся за год ботиночки и попыталась натянуть той на отекшие лодыжки.

— Ох, дорога дальняя, и хоть знакомая — всё равно покоя нет, душа мается моя.

Аглая почесала бок и засмотрелась на нарядное платье барыни.

— Смотришь на меня так, а сама-то вон какая девка выросла!

Щеки загорелись от смущения, пальцы нервно затеребили фартук вдоль засаленной каёмки, но голос, выдавая обиду, дрогнул:

— Вы меня не хвалите так громко, и так проходу нет. Задирать меня начали. Завидуют, змеи…

— Ишь нашла из-за чего переживать. Тебе бы грамоте отучиться да в столицу переехать.

— Да вы что! Я ж совсем не смышлёная.

— Аглаш-а-а, — сукором протянула барыня и постучала длинным ногтем по её лбу.

— Барыня, не уговаривайте. Даже если бы и хотела, как я матушку брошу?

Та фыркнула в ответ и ущипнула за розоватую щёчку.

— Матушки твоей и кости давно сгнили.

Аглая испуганно подняла глаза и только потянула ко лбу пальцы осенить себя крестным знамением, как барыня дёрнула её за руку и сама перекрестилась:

— Да, да! Вот тебе крест! Все мы, Аглайка, дочери богини Живы. Все из земли приходим, все туда вернёмся.

— Это ж кто такое завумное сказал?

— А! – махнула барыня. — В городах так говорят, вот поедешь со мной — и не такое услышишь.

— Езжайте, барыня, булку с маком привезёте — и то мне счастье. А я к маме на могилку схожу, от вас привет передам.

Барыня не дала ей встать с колен, схватила за плечи и приблизилась, Аглайка унюхала запах откушанных ею по утру щей.

— Ты, девка, не дури. Сегодня праздник большой, вернусь я не скоро, последний раз прошу — поехали со мной.

Аглая взяла её сухие руки в свои и принялась целовать морщинистую, пергаментную кожу.

— Не серчайте, останусь здесь.

— А если я не вернусь?

— То лягу и помру здесь! — хихикнула она. — Ну, барыня, мне и полежать не дадут. Без вас уж три шкуры с меня спустят, но стерплю я.

***

Задул пустынный ветер. Аглая помахала повозке с барыней — понесла же в город какая-то нечисть в такой праздник! — и побрела к заготовкам на кухню. Усмехнулась даже: детвора хвороста на вечерние костры наносила столько, что и деревеньку до последней избенки сжечь можно. Вернётся барыня — а хозяйства нема.

Почудилось, что костёр подмигнул. Видать, болезная она сильно. Пойти бы у главного старца попроситься на легкую работу, да пришибет же опять клюкой! Полоумный, в прошлом месяце уже спину ей до крови рассекал. Аглайка сплюнула со злости и подхватила стоп сена. Руки сами разбросали тот между кострами. Покрасивше так будет.

К вечеру она и про хвори забыла: загнанная как лошадь, нагруженная как вол, да каким она только животным за сегодня не побывала! Старец даже за косицу оттаскал! Аглайка зарыдала и сделала вид, что пошла к колодцу воды набрать. Воды в том и на полведра не было. Всю же вычерпали на вечерние омовения барыне.

Пущай! Она пойдет в поле, на сенокосе пересидит. Праздник можно и оттуда посмотреть. Подумаешь, не попрыгает через костры! Матушка Жива должна и с поля ее молитву услышать. А если не услышит, то и какая она тогда святая?

Аглайка стащила кусок рубленной курицы да пару ломтей хлеба и побрела прочь из деревни. Добрела слишком быстро, до костров времени было много, поэтому разлеглась на еще теплой, влажной после обеденного дождя земле и забылась чудным сном.

Снился дед-старец, он кричал что-то да снова дёргал за косу, только теперь по волосинке тащил, а она не испугалась — протянула руку и с усмешкой сунула тому пальцы в рот. Дед, давно беззубый, замычал, головой закрутил, руки, что вцепились ей в голову, окоченели, он дёргается — убрать не может, так косица оплела его дряхлые запястья. Аглайка просунула пальцы глубже, прихватила за мягкий язык и затолкала старцу вглубь горла. Он хрипнул что-то и завалился, выпуская слюни по сморщенному лицу.

Аглайка вздрогнула и проснулась. На черном небе моргнули точки-звёздочки, налетевшим порывом белый шар Луны стыдливо исчез за облаком. В животе заурчало. Пахнуло палёным, но вкусным. Так это из деревни! Неужели пока барыни нет, барашка жарят? У-у-у, гадюки! За этим её ж весь день и изводили, чтобы с деревни ушла и потом не наябедничала!

Со злостью она достала из-за пазухи кусок курицы и принялась зло жевать. Хотелось хоть ягоды какой, хоть воды глоток сделать. Почесала она бок, исколотый пыльным сеном, и встала. Была не была, прогонят так прогонят. Путь до деревни был быстрый. Комары еще кусаться начали, и Аглайка прибавила шагу.

И пусть подтвердит богинюшка, ну не хотела она…

У первого же дома, у самой околицы наступила на ногу старцу, тому самому что приснился. Тот зарычал и словно в молодца обратился: понесся за ней, да клюкой по спине насыпал так, что и прыти в Аглайке стало поболе. Добежала она до гулящей своры и со страху вбежала в круг из горящих костров. Заморгала, слезящимися глазами всё пыталась понять: сбежала али нет? Или снова огреют? Детские крики и кутерьма вокруг оглушили на миг, Аглайка оступилась и зашагнула в костёр. Коса тут же зажглась и подпалила платье. Огонь крепче хлыста опалил на спине кожу. Метнулась в сторону и руками сбила пламя. Никто не помог. И только подняла глаза, как — бах! — резкий пинок под ноги, и Аглая полетела в костёр напротив. Вытянула руки и едва удержалась, но пламя дыхнуло и подпалило волосы вокруг лица. Она закричала и отскочила из огня. Обиженный крик смешался с рыданием. Вокруг собрались девки, бабки, завозилась любопытная малышня. Даже рот открыть она не успела, как посыпался смех и крики:

— А говорят, Аглайка-то — дочка барыни нагулянная!

— Ах, девки, да неправда! Что ж она с собой не взяла такую раскрасавицу?

— Да правда, правда! Слышала, барыня ей даже ванну после себя оставляет!

— Говорят, покойная мать и не мать ей вовсе!

— Не нужна нашей барыне такая дочь!

— Угомонитесь, что вы языками молотите в такой праздник!

На небе издевательски подмигнула Луна и снова скрылась за облаками, оставляя её совсем одну. Аглайка расплакалась, слова молитвы сами пришли в голову. Нужно было только подношение богине. Она осмотрелась: стояла же в круге из зажжённых костров и сбежать, достать припрятанную, подаренную барыней монету, не дадут. Закусила губу и, на секунду дрогнув, подняла руку. Наполовину сгоревшая коса в руке была еще теплой и пахла гарью, Аглая дёрнула — волосы оборвались.

Стоя у самого большого костра, Аглайка кинула волосню в пламя и зашептала от всего сердца, собрав свои чаяния в горьком рыдании: «С жертвою своей обращаюсь, Милосердная Матушка Жива! Ты есть сам Свет Рода Всевышнего, взгляни на меня и пощади горемычную, а их, окаянных, жизни лиши да в воду обрати!».

Где-то заверещали испуганные девичьи голоса, застонали вдалеке дома, затрещали вокруг леса, поймав бликами вспыхнувшее алое пламя, и поглотило всё мирское и живое, подъедая безобразным ртом камень, деревяшку, глину и даже каплю воды. Лишь голос барыни зашелестел по земле: «Продала ты свою душу тёмному, доченька, на такую мелочь разменяла желание…».

Со стоном Аглая упала на сено между затухающими кострами и взглянула на бурлящий океан из облаков.

Светало. С неба полил дождь.