Agnostos Theos

Световой Код

[Light Code]

Agnostos Theos

Hic locus est, ubi mors gaudet succurrere vitae. [1]

Acta diurna /1

Судя по положению Луны и звёзд на небесном полотне, наступило двадцать третье апреля. День моего рождения. Хотя, правильнее сказать, ночь рождения, ибо очутился я в этом мире ночью. И меня с самого детства удивляло, что новый день начинается ночью. Впрочем, речь вовсе не об этом.

Накануне после полудня приходила сестра. Принесла некоторые безделушки, о которых я просил. Никто не понимал такого странного запроса, что такого особенного было в столь простых вещах. Даже ушлые агенты из подразделения C-N, именуемые попросту кураторами, в чьи обязанности, помимо прочего, входит скрупулёзно проверять все передаваемые извне предметы, лишь раздосадовано хмыкнули. Однако меня с этими безделушками кое-что связывало, объединяло, и незачем кому бы то ни было это объяснять. Так, не задавая напрасных вопросов, Василиса попросту передала мне вещи, среди которых находилась старая добрая вересковая курительная трубка, тампер к ней да прочие аксессуары и кисет какой-то микстуры – достаточно увлажнённой, на моё облегчение. В основном только сестра сейчас могла навещать своего несчастного старшего брата, ибо у неё была такая возможность, а встречи с кем-либо в том месте, где я находился, крайне ограничивались. Их вообще всеми правдами и неправдами стремились не допускать, не без оснований опасаясь различных «хлопот и осложнений», устранением которых агентам службы контроля затем пришлось бы заниматься. Чего они не любили, а потому делали нарочито цинично, небрежно и грубо. Важен был лишь результат.

Погода тогда стояла приятная, тёплая, располагающая к прогулкам. Жестокая ирония заключалась в том, что здесь, за оградой, о прогулках я мог лишь мечтать, тогда как живущие на свободе люди, имеющие возможности податься в любом направлении и хорошо и с пользой проводить время, этим пренебрегали. Всё, что было мне доступно – ограниченно передвигаться по довольно унылому и скудному на приятные виды двору под вездесущим присмотром.

Мои ноги немного восстановились за период нахождения здесь, и я, хоть по-прежнему с большим трудом, однако мог куда увереннее делать шаги, уже почти не чувствуя боли. Так, когда мне холодно бросили из коридора сообщение о том, что у меня посетитель, я со всей своей черепашьей скоростью побрёл на встречу. Мы с Василисой сидели на скамейке того самого двора. Я держал перед собой ладонь левой руки тыльной стороной к себе, безучастно разглядывая изменения в текстуре кожи и бледный её оттенок; давние шрамы на пальцах отдавали синевой. В какой-то момент я поймал ладонью солнечный луч, и впервые за долгое время почувствовал приятное, естественное тепло. Апрель и май, как по мне, являлись лучшими месяцами года: уже не холодно, а летняя жара ещё не принялась нещадно душить и запекать своим сухим дыханием. Идеальный баланс.

– Я бы принесла тебе торт, вот только они запретили.

– Отпразднуйте там дома вместо меня. Да и тебе ли не знать, что я терпеть не могу дни рождения, особенно собственные. Как и праздники в целом.

Сестра грустно улыбнулась.

Она затем ещё немного поводила меня под руку по периметру, о чём-то рассказывая, однако слова, как и прежде, почти не достигали моего сознания. Спустя около получаса с момента прихода сестра распрощалась, традиционно пожелав мне держать себя в тонусе (что бы это ни значило), не падать духом (хотя куда уж более!) и обещала приехать при первой же возможности. Куратор, неподалёку «выпасавший» нас и неоднократно подававший знаки заканчивать встречу, сопроводил мою посетительницу к внешнему терминалу и отправился составлять доклад. О прошедшем свидании «без каких-либо происшествий и выходов за рамки дозволенного», разумеется. Я отлично разбирался в том, как здесь всё устроено. Стоило ли хоть как-то подавать вид?

Итак, о чём я обмолвился в начале, сейчас стоит глубокая ночь, и меня по-прежнему терзает бессонница. Что бы я ни делал, какие бы медицинские препараты, биоактивные добавки, травяные сборы и настои мне ни назначали, какие бы эфирные масла я ни применял – ничто не оказывало хоть какого-нибудь воздействия на мой сломанный в этом отношении мозг. Ворочаясь без конца, я лежал, уставившись в потолок в полумраке своей светлой в отделке «каюты», не моргая около получаса. Мои глаза давно привыкли к такому, так что удивляться незачем. Когда мне окончательно осточертело лежать, я встал с койки, нащупал ступнями порядком изношенные тапочки и вышел на свой обнесённый решётками балкончик, где с первой спички зажёг любимую трубку и затянулся крепким, ароматным дымом, что густыми клубнями опутывал лишённые какой-либо эстетики орнаменты этой клетки. В медитативном, на удивление спокойном состоянии ума вдыхал я чуть прохладный воздух, буквально следя сознанием за этими тонкими струйками, опускающимися по всей дыхательной системе и проникающими в каждый капилляр... А затем сочный дым разжигал в них жизнь. Я чувствовал себя хоть сколь-нибудь живым в такие моменты. Единственная радость, которая осталась мне доступна.

Как и тысячи раз прежде, я смотрел на космос, а космос смотрел на меня. Сквозь меня. Отстранённо, безучастно, с некоторой поры – молча. Вытряхивая каждый атом моей растерзанной души. Космос! Он всегда такой: одновременно захватывающий, невообразимо великолепный, божественный, живой, пульсирующий, поющий мириадами голосов и мелодий, от красоты, печали и жестокости которых хочется рыдать и даже умереть... До безумия мрачный, леденящий душу, поглощающий самоё себя и расширяющийся в самоё себя, ad infinitum.

Я до слёз люблю тебя, беспредельный, многомерный космос. Ты ведь ведаешь...

Так почему же ты столь суров ко мне...

Когда ты заберёшь меня к себе? Насовсем. Я смертельно устал...

Позволь мне хотя бы сегодня уснуть и раствориться в тебе, космос.

Уснуть без сновидений, ибо каждый раз я заново переживаю тройную катастрофу, из-за которой и очутился в данном месте... Из-за которой ты, космос, вычеркнул меня из жизни.

Acta diurna /2

Задавались ли вопросом люди, обитающие на поверхности планеты, что значит находиться в открытом космосе? В далёкой, чуждой, так и неизученной всесторонне среде... А если задавались, удалось ли кому получить ответ? Хоть какой-нибудь?

Мне, по крайней мере, удалось. Я всегда грезил им, всегда любовался и восхищался. Со всей серьёзностью могу заверить, что у меня с космосом особая взаимосвязь. Мы неотделимы. Когда я всем своим естеством пытался постичь нечто сокровенное, нечто действительно лежащее за пределами привычного всем человеческим существам восприятия, способности не то что понять, но даже вообразить, – космос удивительным образом подводил меня к озарению, размышлениям и, как итог, – осмыслению столь искренне желаемой мне информации. Или необходимой – пусть даже я сам того мог не ведать на тот момент. Ибо космическое беспредельное, являющее собой абсолютно всё, – всё, что существует и чего не существует, – распоряжается своей беспредельной Силой и Намерением согласно безупречно сбалансированному Закону гармонии и равновесия. Божественного порядка, если желаете. Космос попросту «помещал» в моё подсознательное зашифрованное, опоясанное будоражащим влечением знание, яркими вспышками взрывающим сознание. Побуждая, фактически требуя увидеть оставляемые им повсюду знаки, подобрать ключи, расшифровать эти послания. И когда это было выполнено, чувства, затем охватывавшие меня, не поддаются никакому сравнению. Это был чистый восторг и душевный подъём. Вот только изрядную долю таких внутренних озарений и открытий составляло весьма болезненное, мрачное, удручающее постижение. Частичка за частичкой, узор за узором вырисовался постепенно фрагмент грандиозного произведения, имя которому космос. И это накладывало столь же тяжёлый отпечаток на всё моё естество, на моё цельное «я». Знание не должно даваться легко, это чертовски верная истина.

С едва заметной тенью горечи в усмешке допускаю я, что всё описанное мною может восприниматься другими людьми бреднями, абстрактной или «философской» ерундой, фантазиями, плодом изрядно буйного воображения и чем угодно ещё. Мне до это нет дела. Так всегда было, и так всегда будет. Это совершенно естественно.

Я часто увлекаюсь, отклоняясь от темы... Следует вернуться к изначально заданному вопросу. Последний момент фиксации той мысли отмечен на упоминании полученного мною ответа. Пребывать в космосе – это дрейф. Сознание, от самого рождения телесной оболочки, являющейся ни чем иным, как лишь скафандром для этого самого сознания, стремительно теряет все обретённые за время жизни привязки, ориентиры, удобно рассортированные в индивидуальном мировосприятии объяснения вещам и явлениям. Это линейное, трёхмерное сознание, не выдрессированное к никакой иной парадигме, кроме дуальной, фактически рассыпается. Ломается. Происходит сбой. Для всех, с кем происходила данная трансформация (за чем я непосредственно наблюдал), она непременно принимала индивидуальный характер. Практически всегда это была полная утрата способности мыслить и осознавать происходящее. Человеческое существо знало лишь одно состояние: состояние паники. Холодного ужаса. Человеческий разум давал критический сбой в результате невообразимого потрясения. И лишь немногим удалось преодолеть эти метаморфозы, пересобрать сознание с новыми паттернами, ухватиться обратно хоть за самые призрачные отголоски своего былого естества и запрыгнуть, таким образом, обратно в горячо любимый, привычный кожаный скафандр. Но даже это было только половиной дела. Ведь предстояло ещё вернуть обратно контроль над пронзённым космосом разумом.

Причудливый. «Пряный». Право же, я в самом деле мог различить ударившие в голову ароматы. Нечто такое знакомое... Я долго не мог определить. И всё же мне показалось, что эти ароматы напоминали мне... вкус особого мороженого из обвитого плющом уютного кафетерия, куда мама водила нас с братом время от времени. Кругом цвели каштаны, где-то играла ненавязчивая музыка, птицы отдыхали в тени. Космос вернул мне вкус детства...

Космос продолжал забавляться со мной, подбрасывая к воображаемым границам своего мыльного пузыря и погружая в самые тёмные и безумные глубины. Я мог осязать торжество хаоса и практически «одновременно» с тем безраздельное доминирование упорядоченности и совершенства. Живой свет щекотал меня, эфир оставлял своё по-особенному ритмичное дыхание на каждом атоме моего биологического скафандра, а руками галактик вонзал их гладкие когти под растерявшую свои природные свойства его ткань.

Нахождение в открытом космосе.

Это было похоже... На погружённый в кисель материнской утробы только-только начинавший обретать форму эмбрион. Безмятежное, лишённое всякого бремени и «плотности» дрейфование. Убаюкивающая медитация, перемежающаяся затем с градом причудливых визуальных образов, врывавшихся в сознание и тотчас покидавших его. Калейдоскоп красок, мелодий и звонкого смеха...

Таким был мой собственный опыт.

Как я уже упоминал, у меня особые отношения с космосом. Именно поэтому он ласково принял моё очищенное от всей шелухи сознание в свои звёздные объятия. Однако такое заключение я сделал впоследствии.

Acta diurna /3

Оперативный пилотируемый челнок в штатном режиме достиг поверхности астероида и закрепился на ней. После дополнительной проверки готовности каждого участника экспедиции, исправности его снаряжения, приборов и оборудования, магнитная платформа отстыковалась от шлюзового отсека летательного аппарата и в два захода плавно опустила нашу группу на эту обледеневшую каменную глыбу размером с добрую половину футбольного поля.

Несколькими неделями ранее ближайший исследовательский зонд зафиксировал исходящее от данного астероида странное излучение, и после удалённого проведения тщательных и неоднократных спектральных анализов, сканирований и прочих наблюдений наземным центром было решено направить роботов под управлением искусственного интеллекта на поверхность для более точечных изучений одиноко болтавшегося в галактических просторах тела. Поначалу операция проходила достаточно рутинно: разумные дроны высадились, приступили к всестороннему сбору данных, пробурили небольшой участок породы с забором проб. Тогда-то и произошло то, чего никто не мог предположить: роботы, казалось, «сошли с ума» – если такое выражение вообще может быть применено к машинам. С ними творились неподдающиеся логическим объяснениям вещи. Один из них «покончил с собой», вскрыв слот с искусственными мозгами и прочей электроникой управления, которую хаотично разнёс в щепки. Два других дрона зациклились в бесконечных сбоях и глюках, сигналы и изображения с них стали прерывистыми, а затем и вовсе посыпались на артефакты, пока не затихли вовсе. Последний робот проявил внезапную агрессию, разрывая на куски ближайшего «собрата», и всё это время от него исходил жуткий, невыносимый ультразвуковой писк, от которого едва не разрывало барабанные перепонки у наземных операторов и всех находящихся в зале управления, кто мог это слышать, и от жуткого звука этого фактически начинали сходить с ума. Потому связь с «взбесившимся» дроном была отключена вручную. Однако кое-что любопытное роботы всё же сумели показать: похоже, что в недрах астероида кое-что находилось. Нечто постороннее, неизвестного происхождения. Это можно было бы крайне условно сравнить с древним захоронением, случайно обнаруженным в процессе ремонтных работ. Этому дано было неопределённое обозначение «объект-13», мы же сократили его до просто «объекта».

После произошедшего необычайный астероид-убийца, как его прозвали в неофициальных разговорах, привлёк внимание наивысших кабинетов, под чьим наблюдением осуществлялась деятельность центра исследования глубокого космоса. Всё, что имело отношение к инциденту, было, разумеется, строго засекречено. Утечки были исключены, поскольку... Пока что я, пожалуй, обойду эту тему стороной. Параллельно разбирательствам, закулисные боссы отдали распоряжение задействовать особый отряд пионеров: научно-экспедиционную группу с почти неограниченными военными полномочиями, соответственно экипированную и вооружённую. Своего рода «спецназ из учёных», чей лидер по совместительству являлся штатным сотрудником внутреннего разведуправления, также находящегося под крылом высоких кабинетов. Ещё более высоких кабинетов, одно лишь неосторожное упоминание которых может поставить под угрозу вашу жизнь. Это, как уже можно догадаться, была наша группа. Моя группа. Для упрощения я буду называть её собственно группой или отрядом.

Итак, там, где потерпели позорное поражение высокие технологии, высадились люди. После некоторой разминки и привыкания к условиям невесомости и активации искусственного притяжения, первым делом мы упаковали четыре обездвиженные «железяки», собрав все их разбросанные по периметру куски (проверив предварительно на наличие радиационного фона сверх допустимого предела и прочих отрицательных факторов). Я назначил пару крепких сотрудников загрузить опечатанные мною короба в челнок, ещё троим дал распоряжение обстоятельно обследовать площадь астероида на наличие чего-либо упущенного дистанционными проверками и самими дронами. Непосредственно при мне остались двое: порядковый номер MPP/3116: астральный сталкер и ведунья – женщина средних лет с прозвищем Знатка, чьей специализацией также являлась квантовая физика и её опытное применение в испытательной среде, и порядковый номер MAO/7901: более молодой парень – медик, парапсихолог и мастер гипноза. Его, заслужившего прозвище Хирон, мы особенно берегли как того, кто мог сохранить нам жизни и здравый рассудок при физических и ментальных угрозах. Да, нередко поражения сознания, влияние на разум и психику оказывались опаснее и серьёзнее увечий и травм биологических оболочек, и обыкновенный санитар здесь становился бесполезным. Чувствую, следует добавить ещё одно «да»: это всё в самом деле наука. Та её «расширенная версия», столь агрессивно, иронично и «обличительно» осуждаемая и подвергающаяся насмешкам в среде обывателей, коим искусно навязали данную модель поведения. Ибо овцам незачем быть осведомлёнными о намерениях и стратегиях волков. Или, как ещё говорилось древними, «ослу нужны пища, груз и кнут». Вынужден оговориться, что данное утверждение я лишь ретранслирую от лица (или всё-таки звериной морды?) тех самых волков в качестве примера для чуть большего понимания; оно не является моим собственным убеждением.

Всё же впредь, дабы не перегружать историю не имеющими ныне значения и трудными для запоминания деталями, буду обозначать коллег упрощёнными определениями по их ключевой специализации или прозвищами, по которым мы обращались друг к другу исключительно между собой. Тем не менее, сделаю небольшое отступление с целью немного пояснить, не вдаваясь в подробности, что буквенные кодировки в порядковых номерах несли в себе следующие данные: направление, отдел, сектор или подразделение, к которому был приписан сотрудник, далее его специализация, должность или звание, а также разряд, положение в «башне» (или, иными словами, уровень допуска и широта полномочий), а также некоторые другие корпоративные детали; в то время как числовой номер был собственно номером в базе данных. Личные имена и фамилии здесь не использовались. В работе на правительство, в особенности же в тех чрезвычайно чувствительных её сферах, подобных нашей, вообще не должно было быть ничего собственного, индивидуального. Либо ты являешься частью res publica [2], либо ты посторонний, безликий обыватель. К слову, если посторонний попытается как-либо расшифровать эту классификацию согласно логике и/или относительно аналогичной практике обозначений в других сферах и организациях, то у него, скорее всего, ничего не получится. А в случайных предположениях и гаданиях практического смысла не особо много.

Полагаясь не на приборы, а на «экстрасенсорные способности», я точно определил местонахождение загадочного чужеродного реликта в недрах астероида. Медик решил уточнить, не пора ли позвать нашего Сапёра – инженера и техника, но я лишь покачал головой. И, к его и Знатки, единственной женщины в отряде, удивлению, велел им сейчас разворачивать неизвестное доселе оборудование из других выгруженных здесь контейнеров, обозначив радиус от центра собственного положения, для начала, в десять метров. Обходиться с новейшим достижением лучших умов исследовательского центра следовало максимально деликатно, дабы ничего ненароком не повредить, обронить или как-либо ещё испортить. Разработка этого комплекса заняла десятилетия и стоила таких баснословных денег, на которые можно было все эти годы обильно кормить некоторые страны. Освободившиеся после погрузки дронов коллеги также присоединились к установке и настройке оборудования, прослушав мой инструктаж.

Сколько времени мы потратили на этот процесс? Много. Как можно объяснить восприятие течения времени в космосе? Ведь там нет минут и часов. Есть ли вообще там время? Относительное. Уж точно не линейное, к которому все привыкли. Выходя в космос, забудьте всё, что вам известно о земной физике, механике, евклидовой геометрии, о самой материальности. Да, человек по-прежнему воспринимает космос строго в трёх измерениях, однако сам космос ими никак не ограничивается. В невесомости и пребывании человеческого существа вне каких-либо «твёрдых тел», будь то корабль, спутник, планеты, звёзды или что угодно ещё, нет никаких направлений. Нет «право» и «лево», нет востока и запада, севера и юга. Всё, опять-таки, относительно. И опыт пребывания в космосе позволяет осознать удручающую скованность материальности, всю её уродливость и неполноценность. Представьте, что вы – прекрасная, свободно развивающаяся и плывущая по галактике нейтронная звезда, способная расширяться, преображаться, переходить из одного состояния, из одной точки сборки в другие... И вот вас сжимают и помещают в твёрдый объект размером с кокос, также зафиксированный к древу. Как вы полагаете, каково это? Даже просто поразмыслить над подобными вопросами очень многого стоит.

Наконец чрезвычайно сложное во всех смыслах оборудование было установлено и настроено, и я приступил к его опробованию этап за этапом. Если бы хоть что-то на одном из них сработало не как следует либо не сработало вовсе, дальнейшая работа автоматически прекращалась. К счастью, ничего подобного не случилось, и с чрезвычайным облегчением я закончил все проверки и задал исполнение первой программы. Как раз подоспели оставшиеся члены группы. Пришлось немного подождать, и вот уже мы оказались опоясаны синхронно сплетающейся в пределах ранее установленной окружности «сетки», которая в итоге сформировала фигуру по типу купола. То, что предстало пред нашим взором, походило на некий матричный пузырь, тонкую, но плотную плёнку из непонятного, неизвестного доселе «вещества» и различных газов с внешней стороны. При этом ничего из этого не влияло на обзор изнутри – мы видели пространство перед собой практически также отчётливо. Даже мне, кому было поручено в совершенной секретности провести этот эксперимент, не было предварительно доложено о таких подробностях и нюансах вверенного оборудования. Только теперь подчинённые осознали, что я скрывал от них не менее, а, возможно, и более важную часть миссии. Но никто не «дулся», ведь каждый отлично знал все особенности деятельности отряда, центра и, главное, – наших «нанимателей». Сослуживцы лишь оживлённо обсуждали результат эксперимента. Собственно, мне самому навязали это задание почти в последний момент, когда мы уже готовились к экспедиции и в ближайшие двое суток ожидали отправки. Так что, можно сказать, им как раз подвернулся удобный случай совместить задания в рамках одного полёта.

Так что же мы установили и опробовали? Первое в истории испытание системы воспроизведения земной атмосферы. Теперь мы находились внутри пригодного для человеческого дыхания кислородного поля. Более того, эта система не только создавала искусственную атмосферу, но и блокировала космическую радиацию, выравнивала экстремальные перепады температур и давление окружающей среды на биологическое тело человеческого существа. И мы в который раз оказались первопроходцами в испытании на себе передовых изобретений и технологий. Снова всё тщательно проверив и убедившись в точных показаниях каждого датчика, безотказной работы системы, я стянул наружную защитную перчатку: моя ладонь не испытывала никаких нагрузок, перепадов температуры, не получила повреждений. Тогда я снял основную, более тонкую и эластичную перчатку, и результат был тем же. Немного выждал, после чего настал черёд освободиться от гермошлема. Подчинённые, затаив дыхание, глядели на меня с понятной тревогой и надеждой.

Первый вдох искусственного воздуха в глубоком космосе... Что же, весьма необыкновенное ощущение, несколько неоднозначное. Этот воздух воспринимался... другим. Именно ненатуральным. Но это был воздух, и свои функции система его генерации отрабатывала так, как это и задумывалось. Возможно, в обозримом будущем изобретатели дополнят своё детище новыми улучшениями и наработками. К примеру, мне хотелось бы чувствовать больше «природы» в подобных вещах...

Убедившись, что оказывать мне помощь не нужно и ничего подозрительного не наблюдается, один за другим подчинённые также сняли свои шлемы, а кое-кто даже сделал несколько селфи под общие насмешки остальных коллег. Когда я затем решил ещё немного расширить поле, никаких сбоев и ошибок не последовало, и вот мы уже всей группой дышали естественным образом. И всё же я по-отечески снисходительно напомнил своей группе не расслабляться и сосредоточиться на завершении возложенных на каждого задач. Ещё малость пошутив, все с энтузиазмом вернулись за дело. Находясь поодаль, я подозвал к себе Знатку, поручив ей при помощи своих способностей просканировать и охарактеризовать тот аномальный «объект» в чреве астероида. Мы уже между собой придерживались более чем обоснованной версии, что именно он и оказал деструктивное влияние на роботов. Женщина понимающе кивнула и, не говоря ни слова, уселась прямо на поверхности и принялась входить в рабочее – или магическое – состояние: абстрагирование от окружающего, остановку внутреннего диалога, полное сосредоточение на ментальном. Её гермошлем уже был снова зафиксирован к скафандру.

Тем временем я распорядился и всем остальным подчинённым «привести себя в порядок», демонтировать и упаковать оборудование обратно в кейсы. Сапёр с другим своим коллегой-техником по прозвищу Флаер, являвшимся также нашим пилотом и оператором робототехники, занимались подготовкой к управляемому вскрытию недр, намереваясь добраться-таки до злополучного «сокровища». Наша миссия приближалась к завершению.

Кто бы чем ни занимался – всё проходило под моим контролем. Я всецело полагался на своих ребят, большинство из нас считали друг друга фактически своей второй семьёй, и, хотя промашки и всякого рода неудачи по объективным причинам могут случиться с кем угодно, никто не подвёл бы остальных. Мы всегда выполняли своё дело добросовестно и ответственно. Но следить за тем, чтобы всё проходило гладко, было моей обязанностью. Чуть погодя, пока ничто не требовало моего пристального внимания, я бросил взгляд на Знатку: напряжённый, довольно серьёзный вид её лишь усилил мои дурные предчувствия с самого начала экспедиции. Я тихонько приблизился к женщине, и она, почувствовав моё присутствие рядом, спустя «минуту» тяжело выдохнула, открыла глаза и как-то растерянно уставилась на меня.

– Выходит, верный итог моего собственного прощупывания подтвердился.

– Теос, ты всегда взвешенно подходишь ко всему новому и стремишься перепроверить и убедиться наверняка.

– Что ты увидела?

– Даже не знаю, как это передать... Оно какое-то словно замутнённое, грязное. Плохая аура. Зловещая, я бы даже сказала.

– Полированная шарообразная хреновина из неведомых материалов вроде сплавов металлов с примесями чего-то совершенно странного, с нанесёнными по всей поверхности пиктограммами, похожими на руны, какие-то круговые орнаменты из различных геометрических фигур. Тяжёлые вибрации, буквально давит на мозги...

– Именно! Мы идентифицировали «объект» одинаково.

Уж если такое сильное воздействие «объект» оказал на Знатку, он – чем бы вообще ни был – являлся действительно угнетающим и наводящим ужас. А наша ведунья, надо сказать, весьма многое повидала и испытала.

Женщина достаточно быстро пришла в себя, вслед за чем я спросил, удалось ли ей определить хоть сколь-нибудь происхождение и предназначение этой штуки. Но она лишь отрицательно покачала головой, ответив всё тем же словом «мрачно». Откуда бы эта дрянь ни взялась, следы её хорошо затёрты.

– В таком случае у меня есть только одно верное решение.

– Делай! Разделим ответственность вместе.

– Я крайне признателен тебе за безоговорочную поддержку, но тебе незачем подставляться самой. Даже если впоследствии вскроется, что ты всё знала, решения здесь принимаю я.

А решением моим ещё изначально было не извлекать «объект» с его дальнейшей доставкой в центр, а уничтожить. Желательно «случайно». Впрочем, как именно – не имело значения. Я никоим образом не мог допустить попадание такого артефакта в лапы человекообразных существ из столь же зловещих высоких кабинетов. И это поняла только Знатка, испытывавшая те же чувства. Отныне это был наш с нею секрет. Позже, во время возвращения в наземный центр на материнском корабле, мы незаметно для кого бы то ни было установили друг другу ментальные блоки на ту часть информации, что непосредственно касалась намеренного уничтожения объекта. Полагаю, объяснять мотив данного поступка не требуется.

Инженер уже подготовил своё оборудование и дожидался моей команды. Получив её, приступил к процессу «бурения» посредством серии многочисленных импактов сконцентрированными пучками заряженных частиц с точечно регулируемой глубиной и мощностью. И когда до цели оставались считанные сантиметры, мы стали свидетелями совершенно неожиданного и потрясающего во всех смыслах События...

Acta diurna /4

Сперва нас оглушило чрезвычайно резким и мощным хлопком откуда-то из просторов космоса. На несколько мгновений замешкавшись от внезапного явления, все до единого повернулись в направлении предполагаемого источника звука и теперь уже точно застыли в изумлении: где-то «вдалеке», но при этом чудовищно «близко», будто непосредственно над нашими головами, по правую руку относительно положения каждого из нас, исчезала, казалось, сама ткань мироздания в определённом секторе пространства. Мы фактически наблюдали некий «разрыв завесы», столкновение измерений, царств реальности, – о возможных объяснениях События никто в тот момент не думал, – при котором через этот «портал», разрыв показывался другой слой реальности, другой участок галактики, – если не иная галактика или даже вселенная вовсе. И буквально сразу вслед за тем мы увидели взрыв гигантской экзопланеты, гораздо больше нашей, по ощущениям. И для нашего восприятия происходило это драматическое зрелище в прямом смысле как при замедленном воспроизведении видеодорожки: плавно, даже своего рода гармонично и упорядоченно. Точно через диапроектор видели мы тысячи перелистываемых слайдов, демонстрировавших постепенное расширение взрыва и разлёта материи из его эпицентра, сердцевины. Всё в мрачно-оранжевых, затем бледно-розовых тонах... Вот только «глыбы» самых разных размеров, куски мгновения назад ещё существовавшего мира не позволяли разуму невольно восхититься завораживающим явлением. И энергия. Колоссальные, неподдающиеся вычислениям потоки, всплески, ритмичные и хаотические выбросы энергии. Эти волны обрушивались сокрушающим воздействием. Космическое цунами, сметающее и погребающее всё на своём пути. Они видны были как вал выпущенной впереди себя материей; вместе с тем неразличимые обычному зрению, они ощущались «вторым зрением» и эфирной оболочкой как лавины трансграничных, междумерных частиц, как божественная искра, как первозданные мыслеформы, стремящиеся теперь к изначальному состоянию самого мироздания... Мне всё равно, кто что думает на этот счёт. Тот, кто понимает достаточно, как правило, не нуждается в развёрнутых пояснениях; тем же, кто не осведомлён, предвзят или невежественен, и тысячи объяснений и толкований будут бесполезны. Разрушительная космическая энергия, пройдя череду трансформаций, преобразилась в чистый свет и пронзила всё сущее. Пронзила нас самих.

– Это то, что я думаю? – теперь уже Знатка интересовалась моим мнением, нервно коснувшись перчаткой моего рукава.

Я повернулся к ней, и в моём взгляде она прочитала утвердительный ответ.

Поскольку, как я уже неоднократно повторялся, ощущение изменения времени в космосе либо отсутствует напрочь, либо размывается до безобразия, невозможно было сказать, как долго продолжалась эта сцена. Всё происходило одновременно и почти мгновенно, и крайне растянуто. Есть лишь Здесь и Сейчас. И это была коллективно, совместно испытываемая объективная действительность.

Что же касается субъективного восприятия... Не могу утверждать за коллег, могу ручаться лишь своё собственное. Я всё ещё в точности помню всё произошедшее, испытываю те самые чувства, какие были у меня ровно в момент масштабного взрыва. И я не знаю, возможно ли вообще подобное выразить словами... Я осознавал, я видел, что гибнущая «в прямом эфире» планета являлась населённой разумными существами. Быть может, они превосходили нас, землян, быть может, их развитие отставало от нашего, – всё это, по существу, не важно; важно лишь то, что они были живыми. Были... И вот в считанные мгновения происходит коллапс и одномоментное высвобождение миллиардов душ... Я действительно чувствовал это! Испытывал на себе. Сверх меры развитая эмпатия всегда была причиной моих душевных мук и глубокой скорби... И она же являлась нерушимым стержнем моей человечности. Теперь же я впитал, вобрал в себя боль, ужас, ошеломление миллиардов душ. Растерянные, некоторые из них – буквально распавшиеся до необратимого состояния условного «небытия», некоторые – напротив, ликовавшие и испытывающие неописуемое облегчение. И вот эти теперь быстро «организовывались», начинали почти что излучать свет, собирать вокруг себя дезориентированные и страдающие души, в уже несуществующем физическом мире своём бывшие невежественными, беспечными, скопившими и несущими в себе грязь, безобразные, уродливые сгустки... На мгновение опустив веки, я направил своей энергетический «доппельгангер» к ним, в это море хаоса, также желая оказать помощь, стать маяком, проводником... Не позволить никаким монстрам и тварям похитить, увлечь, загубить хоть одну душу – какой бы незрелой она ни была.

Осознание той самой действительности Здесь и Сейчас вернулось ко мне, когда подчинённые едва не трясли меня, крича и указывая в уже местами побагровевшее, местами потемневшее или, напротив, ослепительно молочное пространство: мы наблюдали теперь стремительное движение целого роя ярких болидов через этот разрыв прямиком в «нашу» область галактики, и часть из них летели в том направлении, где находились мы сами на этом злополучном астероиде. Мгновенно среагировав, я скомандовал срочно подниматься на челнок и возвращаться на материнский корабль. Пилот и его дублёр Пакс, (микро)биолог и специалист по биоэнергетике (Друид), а также Знатка отправились в первой группе; затем платформу опускали уже за Сапёром, Кайросом – программистом и моделистом виртуальных реальностей и симулякров, Хироном и мной. На поверхности оставался ещё один кофр с деталями кислородной системы, который парни сейчас тащили к челноку, а инженер вот-вот уже добирался до «объекта».

– Бросайте это чёртово оборудование, – крикнул я им. – Я завершу здесь сам.

– Мы ещё можем попытаться успеть! – возразил Сапёр.

– Нет! Уходите, чёрт вас дери! Я следом. Недовольство сможешь выразить после, если нам вообще удастся убраться отсюда целыми.

Я почти что чувствовал «скрежет» его зубов. Он и в самом деле хотел было препираться, но объективная обстановка не позволяла. Я же второпях программировал настройки мощности пучка на прожигание, собираясь буквально аннигилировать «объект». Процесс необратим, я исполнил свою задумку. Пора и самому спешить к челноку... И вот, когда до него остаётся пара десятков метров, меня сражает какая-то стремительная сила. Были ли это мелкие обломки, прорвавшиеся сквозь завесу, сплэш или нечто вовсе нематериального происхождения – я ничего не успел даже заметить и осознать. Всё, что я запомнил и почувствовал тогда – пронзительную боль в ногах. Я рухнул на тёмную твердь астероида и был не в состоянии подняться. Дожидавшиеся меня Хирон и Сапёр тут же бросились ко мне, подхватили под руки и потащили к платформе, и едва мы очутились на ней, Кайрос активировал подъём к шлюзовому отсеку. Двигатели челнока уже были запущены, отстыковка от поверхности сдерживалась всего одним триггером на пульте управления – Флаер терпеливо держал над ним слегка дёргающиеся пальцы. Полная герметизация, стравливание давления, обнуление выступавшего в роли якоря притяжения – и вот челнок уже стремительно пронзает бомбардируемое огненными болидами звёздное пространство, виртуозно лавируя между десятками этих смертельно опасных снарядов.

Похоже, обошлось... Вот только все сейчас были мрачны, подавлены и всё ещё не отошедшими в той или иной степени от случившегося. Ведь прямо у нас на глазах взорвался какой-то мир.

Acta diurna /5

Облегчение длилось недолго: в космическом разрыве, который также расширялся и внутри которого происходило собственное движение и изменения, произошёл второй коллапс; похоже, это был уже другой мир, незамеченный для нас под изначальным положением фокуса. На сей раз распад был уже совершенно иным: словно восхитительная ожившая картина, созданная в нежных бирюзово-голубых оттенках, калейдоскоп размеренного, даже прекрасного, но всё же разрушительного танца... Без резких или «ломанных» линий, границ, наоборот – всё плавное и точно чётко выверенное, подчиняющееся некоей незримой многомерной геометрии, мастерски составленному шаблону. И это уже многие из нас фиксировали на камеры, наблюдая через иллюминаторы. С трудом приподнявшись, опираясь на локоть, я тоже записал в самом конце небольшой фрагмент, хотя мог, разумеется, тоже фиксировать событие ранее, однако меня, в дополнение к повреждению нижних конечностей, парализовало ещё и это зрелище; я наблюдал, точно зачарованный, снова какой-то частью сознания находясь там, непосредственно около того события. Только теперь я был чрезвычайно истощён и лишь присутствовал скорее в призрачном виде.

В это время на челноке поднялось уже некоторое оживление, и техники пытались связаться с материнским кораблём, в том числе посредством личных гаджетов, обрывисто сообщая о нашем положении. Впрочем, установить связь оказалось почти невыполнимой задачей, эфир был забит ужасным треском, шипением и писком, а рваные фрагменты речи причудливым образом искажались. Мы совершенно не были уверены, получили ли на базовой станции хоть что-нибудь из этих донесений. Наконец Флаер, выжимая из лодки все пределы мощности, вывел её из зоны метеорной угрозы и переключил управление на автопилот, задав курс к материнскому кораблю.

Теперь-то уже всё позади? Как бы не так! Только миновала одна угроза – ей на смену пришла следующая: нас настигла чудовищная радиация. Ещё один молниеносный выброс, яростно обрушившийся на нас. И сразу за тем произошёл третий по счёту пространственный коллапс, но чего конкретно и как – никто из нас совсем не помнил. Это было крайне странно. Нас будто лишили всех основных чувств на несколько мгновений. Мы буквально перестали существовать в «своей» реальности в тот момент. Куда-то были «перенесены». Но не физически, а... Атомарно, что ли... Как если бы каждая частица, каждый атом наших телесных оболочек вместе с душами были разобраны, подобно генетическому конструктору, а затем пересобраны заново... Кажется, о чём-то отдалённо схожем мне однажды доводилось читать в сверхсекретных сводках дата-центров главенствующего над нами ведомства. Но я не был ни в чём уверен, ибо никто даже вообразить себе не может ничего из подобных сверхъестественных явлений. А от физической гибели от облучения нас уберегла тогда лишь поистине плотная матрица защитного экрана челнока. Забегая вперёд, отмечу, что сразу по возвращении от него избавились.

Но и на этом череда злоключений не прервалась... Завершающим аккордом стал мощнейший на нашем веку электро-магнитный импульс, несколько очень жёстких волн, уже первая из которых напрочь вывела из строя, сожгла электронику во всём челноке. Мы вновь оказались дезориентированы, в сознании истошно завопил внезапный «белый шум», как огромный жужжащий рой пчёл, сводящий с ума. Мы ощутили столько невероятных смешанных чувств, что нас самих едва не разорвало от них. От всего увиденного и пережитого. Каждый из нас, точно по команде, провалился в беспамятство.

Acta diurna /6

– Лукьян? Лукьян, что с тобой?

– Я не Лукьян, обращайся ко мне MVS-E/2248, – совершенно бессознательно, машинально ответил я.

Я опомнился в сером, унылом дворе. Прохладно, пасмурно, противно...

Мать вновь принялась донимать этого несчастного, причитая о том, как я мог не связаться, не сообщить ей, никому из родных, когда всё происходило. Под фразой «всё происходило» следует понимать, само собой, лишь ту фальшивую и максимально вычищенную и выхолощенную официальную версию «инцидента», которая была представлена ограниченному кругу лиц – в основном лишь самим родственникам или ближайшим контактам членов отряда. Общественности же была дана и вовсе несколько модифицированная от этой модификации версия. Теперь только вернулось ощущение жуткой боли в голенях. Я по-прежнему не мог передвигаться без поддержки. Меня вновь накрыли все пережитые чувства, образы, все потрясения – столь же ярко и живо, словно я вижу и испытываю их прямо сейчас заново, – и я едва не вскипел и заорал в ответ:

– Как я мог не сообщить? А как я мог это сделать?! Я забыл, как дышать в тот момент, перестал быть собой, неведомо где находился, а ты упрекаешь меня, что я ни с кем не связался! Что за глупые истерики, женщина! Прошу, избавь меня от этого! Не для того я всё пережил, чтобы в итоге сойти с ума от несносных допеканий!

Если я высказался чрезмерно грубо – так тому и быть. Это всё такие мелочи. Что люди на поверхности вообще могут знать... Прямо у меня на глазах были разрушены три мира, три, чёрт побери, мира один за другим! Вечером того же дня я лежал и думал: что я, по существу, мог сказать, даже если бы удалось связаться с кем-нибудь из близких? Что меня смыло радиацией и ЭМ ударами, и что я совершенно без понятия, что происходило со мной, со всеми нами там? Это они хотели от меня услышать? Или что я сейчас в порядке, успокоил их, но затем погиб, исчез, что угодно ещё – и что они получили бы? Сколько они могли бы ждать меня, надеяться на что-то? И как вообще кто-либо из отряда мог раскрыть правду посторонним? Да их бы тогда незамедлительно стёрли из реальности. О последствиях для нас самих за грубейшее нарушение одного из самых базовых табу и вовсе говорить не приходится. Так как же я мог вообще что-либо сообщить и тогда, и впоследствии? Тогда само время фактически замерло. Это был остановленный момент действительности. Некий катарсис, переворачивающий наизнанку всё твоё естество. Потом, уже на базовом корабле, стремительно преодолевающем пространство по направлению к Земле, я осознал, что из меня будто вынули всё то, что во мне имелось, и осталась лишь пустота. Ничего не было помещено взамен. Пожалуй, именно тогда я тоже «сгорел», впитав в себя непомерно огромные переживания События. Так я теперь перманентно ощущал себя. Мог часами пялиться в одну точку, без фокуса, без фиксации внимания, без каких-либо мыслей вообще, ничего не воспринимая вокруг себя. Я стал увядшим растением, поникшим в один миг после многократного цветения одно за другим вместо естественного жизненного цикла.

Василиса, в тот день приехавшая вместе с матерью, успокоила её, помогла мне подняться на ноги; боль становилась нестерпимой, и всё же я велел подать мне поддерживающие ходули вместо каталки, и поплёлся прогуляться, превозмогая муки. Я сделал крюк вдоль второго здания, лишь бы побыть наедине с собой.

Позже выяснилось, что, основываясь на всё же частично полученных обрывистых донесениях с нашего челнока, на материнском корабле подняли тревогу и направили за нами спасательные команды. Именно они в критический момент сваливания челнока и подобрали нас, вернув «под материнское крыло». Когда спустя месяцы после События наш отряд вернули на родную планету, там уже всё было подготовлено к бессрочному содержанию нас на отдалённой закрытой базе, куда допускались лишь избранные. Никакого контакта с внешним миром. Сперва нам назначили курсы лечения и восстановительной терапии, включая ментальные и психические «правки». По прошествии нескольких недель мы были переданы следственной комиссии. Некоторые лица были мне уже известны, кое-кто из них являлись моими боссами, связными и смотрителями. Кое-кто присутствовал из центра управления космическими программами, но в основном комиссия состояла из сотрудников «тайного ложа», «Совета десяти», – можно называть как угодно, – тех самых ненавистных мне высочайших кабинетов. Представители центра расспрашивали меня и остальных членов группы о проведённом эксперименте с системой генерации кислорода, немного сокрушались о брошенном оборудовании, хотя каждый из нас неоднократно доказывал, что это их драгоценное оборудование никоим образом невозможно было забрать – иначе мы вообще не вернулись бы и всё, что они получили бы – математический ноль. Агентов спецслужбы подобная ерунда особо не интересовала. Вот они-то всеми способами и средствами выжимали из нас максимально подробные сведения обо всём произошедшем с самого начала миссии, а также были чрезвычайно недовольны тем фактом, что «объект» не удалось извлечь и доставить сюда. И если с моими подчинёнными закончили относительно быстро, то с меня спрашивали непомерно больше. Они действовали методом кнута и пряника, увещевая и запугивая, давили на психику, ограничивали мои и без того скудные возможности и права здесь, но всякий раз терпели неудачу. Не добиваясь желаемого, они всё больше выходили из себя и становились нетерпеливыми. Но я по-прежнему не мог им ничего больше предложить, что даже стало меня забавлять. В какой-то степени мне доставляло удовольствие отмечать бессильную злобу и сдерживание в определённых рамках этих акул, которым никак не удавалось прокусить и прожевать свою добычу. В процессе разбирательств все подчинённые отстаивали мою позицию и прикладывали все усилия для убеждения следственной комиссии... Все, за исключением Сапёра. Впрочем, даже если бы за мной стояла целая лояльная мне армия, это никак не могло повлиять на принятые вердикты. Лишь Знатка тоже долго, стойко и принципиально враждебно держалась, солидарная и сочувствующая мне, но, уловив момент, я напомнил ей о нашем уговоре, убедив не губить себя и предоставить дальнейшие разбирательства одному мне. Позже всех моих подчинённых перевели в другие места и я действительно остался с тюремщиками один на один. Но меня данное обстоятельство нисколько не заботило.

Однажды, когда меня снова пришли «уговаривать» разрешить затянувшееся выяснение всех деталей События быстро и на том снова подыскать для меня какие-нибудь задания, с которыми я мог бы справиться, я не сдержался. Вспылив, я осыпал их отборными ругательствами, подкрепляя слова вескими доводами и аргументами о реальном положении дел, напоминая, что я «списанный материал», и единственное, что в самом деле пора бы уже прекратить – это их мерзкий фарс о нашем дальнейшем «плодотворном сотрудничестве» и ожидания моего всестороннего содействия. Пусть всякий человек, всякий подчинённый для них – не более чем крошечный винтик в их чудовищном механизме, я тоже заставлю их помучиться со мной. Так что, коль им так нужно, пускай отправят сами себя куда угодно, за сколько угодно парсек за какими угодно подробностями.

После этого случая ко мне направляли совершенно других агентов для продолжения допросов и решились также переместить в другую локацию – поближе к цивилизации, в место, которое можно было бы назвать пансионатом в сравнении с закрытой базой. Там они даже позволили родственникам изредка посещать пострадавшего и передавать ему посылки. Агенты никогда не отступали. Ради достижения поставленной цели они могли пойти абсолютно на что угодно. Вплоть до симуляции целой реальности для одного лишь меня, которую практически невозможно было отличить от подлинной действительности. Создать приятную, близкую мне среду, которую мой разум всецело принял бы за настоящую жизнь, дабы затем получить к нему неограниченный доступ. Пока до такого, всё же, не дошло. Непомерно затратно во многих аспектах. Ещё имеется арсенал иных средств. Как уже было упомянуто, на первых порах я активно парировал все их каверзные вопросы, подвохи, манипуляции. Но чем больше часов я проводил на допросах и в «терапевтических» палатах, тем сильнее меня охватывала полная апатия и безразличие. Этому всё равно не будет конца. Они не оставят меня в покое. Пусть выуживают что хотят. За исключением того, чего я ни при каких обстоятельствах не позволю им обнаружить. Я, как и прежде, решительно не собирался дарить дьяволу ещё одни инструменты, которые он вместо созидания и постижения неизведанного использовал бы для разрушения и тотального порабощения – хотя, справедливости ради, они и без того максимально близки к этому... Нынешняя коллективная действительность всего человечества представляет собою ни что иное, как дурман, погрузивший основные массы людей в поистине тупое, бессознательное и бездарное существование.

* * *

– Вы уже извлекли из моей головы всё, до чего только могли дотянуться своими мерзкими щупальцами, – в одну из «бесед» повторил я следователям.

– Увы, далеко не всё, – цинично усмехнулся агент.

Их неудачи заключались в том, что я закодировал на определённом недостижимом уровне и ограничил блоками часть знаний, полученных озарений и опыта. Да, я лишал себя этих массивов информации, но до них не могли добраться и эти служители эгоцентричного, энтропического культа. Конечно, камера с моего скафандра кое-что зафиксировала, однако записи эти изобиловали артефактами и помехами неизвестного происхождения, в то время как записи с камер всех других участников экспедиции были, в целом, в порядке. За все помехи мне потом также пришлось докладывать на сеансах допросов. Я никому этого не сообщал, однако у меня сложилась единственно обоснованная гипотеза, что артефакты и помехи произошли из-за... моего собственного состояния в момент записи катастрофических событий. Пусть это звучит нелепо или безумно, однако я не пришёл ни к каким иным сколь-нибудь весомым выводам.

Каждый из нас неоднократно задавался вопросами, произошло всё это лишь по случайному стечению обстоятельств, или же некая сила, неведомое сознание, чья-то воля намеренно, целенаправленно привело нас в то место в то «время»? Был ли это чей-то умысел? Жестокий сценарий? Для чего нас сделали свидетелями разыгравшейся космической драмы? А порою надо мною довлеет и вовсе безумная мысль: что, если космос уничтожил тот мир только для того, чтобы мы наблюдали это? Вспоминая и обдумывая всё это, меня пронзает холод.

Acta diurna /7

Как я вообще стал инструментом правительства? Неужели я настолько мерзкий и беспринципный человек? Вовсе нет. По своей воле я не стал бы иметь ничего общего с правительством. Это как сделка с дьяволом. Сделка с совестью. Изначально я стал участником исследовательской программы неназываемого института. Государство не имело к этому прямого отношения. Я был молод и питал большие надежды, вынашивал огромные замыслы в своём уме. Мне всегда хотелось реализовать свой потенциал, проявить стремление к чему-нибудь созидательному, важному, полезному для человечества или пусть даже отдельных, нескольких людей. Если я могу что-либо сделать ради блага других, ради просвещения и познания пока ещё неизведанного и необъяснимого, привнести что-нибудь новое – я готов посвятить себя этому. Без ожиданий личной выгоды, не ради собственного благополучия. Так что, когда появилась такая возможность, я отправился в путь через всю страну и записался участником программы. Наша группа первым делом приступила к тщательной подготовке. Мы проходили почти что армейские тренировки, постигали новые для нас аспекты того дела, которым нам предстояло заниматься. Я не могу похвастаться образцовым здоровьем и превосходными физическими показателями, однако это и не играло сколь-нибудь значимой роли тогда, что и позволило мне присоединиться.

Пионеры – вот кем мы отныне стали. Первопроходцы. Мы отправлялись исследовать аномальные зоны планеты, мистические и загадочные места, используя совершенно новый подход к изучению: симбиоз науки, экстрасенсорики, биоэнергии, вывода дубликата телесной оболочки за пределы физического состояния и восприятия, и некоторые иные методы, недоступные даже отдалённому пониманию для большинства обывателей. Мне многое из этого было известно из самостоятельных изучений и опытов, потому-то меня и привлекло. И, пускай я в большей степени являлся теоретиком, «ходячей энциклопедией оккультного, эзотерического и сверхъестественного», как однажды обо мне отозвались, я действительно им «пригодился», внеся свой весомый вклад.

После первых успехов и всеобщего признания, когда внимание всего мира было приковано к нашей работе, часть пионеров из группы однажды получила распоряжение отправиться в некую неведомую нам локацию, ничем непримечательную, как мы могли выяснить из скупых подробностей. Вот тогда-то мы и угодили в лапы дьявола. Только выяснилось это не сразу. Смутные ощущения и подозрения, впрочем, стали возникать у меня уже по прибытии на место. Я был более чем осведомлён и опытен во многих областях, чтобы раньше остальных догадаться, что к чему. Нерешаемой частью уравнения здесь оказалось то неприятное осознание, что отказаться и уехать было невозможно. Никак. Более того, с тех пор мы больше не принадлежали самим себе.

А всё дело в том, что правительство тайно отслеживало нашу программу, наши экспедиции, как и деятельность всего института, и многие другие вещи, и курировало, склоняло периодически к необходимым собственным интересам направления исследований, внедряло своих агентов влияния и закулисно руководило многими процессами. Это, по существу, также не являлось чем-то неожиданным и ошеломляющим для меня, однако я не предполагал, что они будут со столь пристальным вниманием, и выделяя огромные ресурсы, лезть в то, что расходилось с фактической целью существования правительства. Всех презренных мировых правительств, если точнее. Ибо разделение между ними существует только на поверхности, в качестве «убедительного» дополнения к разыгрываемому тысячелетиями спектаклю. Это суть один многоликий дьявол.

Так, у высших кабинетов был свой центр, занимавшийся вопросами и исследованиями, выходящими за пределы планеты. Однако, по сути, вся его деятельность была лишь прикрытием для развёртывания, внедрения и осуществления планомерного, чертовски продолжительного по времени курса относительно планеты и её обитателей. Сценарий на достижение целей, чья чудовищность и мрачность попросту невообразимы нормальному, здоровому человеческому сознанию. Потому публике периодически скармливали не имеющие сколь-нибудь практической ценности открытия, разработки, результаты исследований, заваливали абстрактным и бессмысленным мусором. Тому самому отупевшему и разлагающемуся благодаря их многовековым усилиям обществу.

Первые несколько лет нашим отрядом пионеров руководил другой человек, старожил из центра. В течение одной из экспедиций к аномальной зоне он трагически погиб. Мы и сами толком не знали подробностей, довольствуясь лишь официальными отчётами и собственными разрозненными наблюдениями и догадками. А потому сразу же стали шириться слухи и домыслы – сугубо в виде завуалированных намёков и отсылок – о подлинных обстоятельствах гибели нашего командира.

По натуре своей я интроверт. И вот меня-то затем решено было назначить новым лидером отряда. Из всех участников лишь я был признан сотрудником с наиболее выдающимися и разнообразными познаниями, самообладанием, критическим мышлением, находчивостью, биоэнергетическими навыками и способностями. Что же касается моей «благонадёжности» – ну, они сочли её приемлемой, пусть и с некоторой натяжкой. Моя кадровая значимость для них имела здесь первостепенный приоритет. А послушание сотрудника и следование всем пунктам соглашения весьма легко контролировалось широким арсеналом доступных им методов и средств, это не являлось проблемой. Большинство коллег поддержали приказ о моём назначении, двое попросту не возражали; лишь один высказывался против: по иронии судьбы, этим членом группы являлся именно Сапёр.

Мне присвоили сразу два дополнительных разряда в иерархии и с тех пор я подчинялся сразу двум ведомствам: центру и тайной службе многоликого дьявола; таким образом, поскольку второе ведомство находилось существенно выше первого, это давало мне право в некоторых случаях игнорировать поручения и распоряжения центра в пользу выполнения задач второго, распределять приоритеты соответствующим образом. Даже если бы мне пришлось отдавать приказы на уничтожение целых населённых пунктов ради выполнения заданий высоких кабинетов, они безо всяких проблем подчищали бы следы и снимали с меня ответственность, подменяя всё расплывчатыми формулировками и обоснованиями. Примерно по тем же причинам я неофициально являлся для своих подчинённых своего рода политруком, агентом влияния, обязанным следить за настроениями, мышлением, намерениями, лояльностью и прочими показателями «положительной пригодности» каждого члена группы. Именно данный аспект назначения на новое положение вызывал во мне наибольшее отвращение к нынешней работе. Потому я выполнял эти обязанности исключительно формально, лишь для отчётов и непосредственно во время непосредственного надзора за нашей деятельностью. Тем не менее, внутри отряда мне всё же дали второе прозвище: Бехолдер. Я понимал, что это был лишь сарказм, и относился к этому соответственно. Как я уже упоминал, внутри группы почти каждый из нас являлся для всех других близким другом и надёжным товарищем. В конце концов, психологическая совместимость, слаженность и движение в общем потоке являлись опорой всей нашей деятельности, гарантией безопасности и сведения влияния рискованных факторов и экстремальных ситуаций к минимуму.

Acta diurna /7

– Каким образом экзопланеты могли вдруг оказаться в нашем секторе? Что, по-вашему, это могло быть?

– Истончение и прорыв завесы.

– Вы уверены, MVS-E/2248?

– К чему задавать вопросы, когда самим всё известно о таких явлениях? Произошло открытие окна, случайная червоточина из других измерений. У вас имеется иное объяснение?

Агенты ничего не ответили, лишь многозначительно переглянулись и сделали отметки в своих файлах.

– Стало быть, случайная?

– Оказывается, вы умеете быть смешными. Нет, на самом деле это я её сделал. Собирался свалить в иные миры, галактики, вселенные – куда угодно – от вашего приятного общества.

– Что касается второго коллапса. Вам уже демонстрировали некоторые подправленные кадры, слитые для показа в новостных сюжетах. Они отличаются от тех, что изъяты с ваших камер на скафандрах. Так вот, даже эти видеофиксации разнятся. Как вы можете это прокомментировать? Какие или какая из записей объективно точна?

– С моей камеры.

– Почему вы так считаете?

– Я не считаю. Я знаю.

Я не хотел с ними разговаривать на все подобные темы. Как только мог старался недоговаривать, утаивать, искажать ответы, подменять и даже с ходу выдумывать объяснения и «факты». Но мне всё же приходилось снабжать их изрядной долей правды, дабы проворачивать данные фокусы, невзирая на самые передовые и точные методы идентификации лжи. Я ходил по чрезвычайно острому лезвию бритвы, где малейший неосторожный, неуверенный шаг мог пустить мне кровь фонтаном. Сохранение собственной жизни меня не только не заботило, но и в целом особо не привлекало. Всё, что имело для меня значение – оказывать всяческое противодействие агентам, сохранить свой экспириенс от События подальше от дьявола. Они могут беззастенчиво и вопреки закону свободы воли влезать в мою голову, внедрять туда чуждые мне программы, пытаться манипулировать и подменять действительность, но вторгаться в свою душу я им по-прежнему не позволял.

* * *

– MVS-E/2248, обоснуйте нам честно, наконец, ваше упрямство. Мы проводим эти беседы с вами на протяжении уже второго месяца, а вы всё никак не осознаете нашего беспокойства о вашем удручающем положении. Ведь мы настолько далеко продвинулись к текущему моменту! Дело теперь совсем за малым.

– Мы всего-навсего сотрём вашу память вплоть до того момента, когда вас направили в нашу программу, – подключился второй агент. Нынешние технологии позволяют сделать это без каких-либо эксцессов и физических ощущений. Вы потеряете лишь... Сколько там прошло?

– Семь лет.

– Семь, да. Забудете семь лет своей жизни. Подумайте, ведь это прекрасная возможность! Вы можете избрать совершенно любое направление, в котором пожелаете двигаться, чему хотели бы посвятить себя.

– Сможете наконец засыпать без инъекций. Навсегда забыть об ужасах пережитого. Разве это не весомый довод для вас? Нам известно, что вашим наибольшим желанием является обретение безмятежности и покоя.

“Конечно, продолжайте так полагать...”

– И ничего этого не будет. Наших бесед, вашей реабилитации, скучной белой «каюты», одиночества... Ваша душа будет исцелена, воссоздана заново, если хотите.

– Душа? Откуда вам знать, что есть душа? Это чуждая вам концепция. И не нужны мне ваши методы «исцеления» и «воссоздания». Почему бы вам не применять их друг на друге? Не хочется, а?

– Вы вернётесь домой, к своим родным, продолжите жить обыкновенной человеческой жизнью, – не обращая никакого внимания на мои «глупости», всё так же сухо продолжил второй агент. – Беззаботной и чистой. Ну, что вы упрямитесь?

– Мне ли не знать, что вы сделаете с моими близкими? На что вынудите их подписаться? Запугиваете и шантажируете! Родственники до самой смерти будут жить в страхе. Будут оглядываться до последнего своего вздоха. «Беззаботная жизнь»... И вам ещё хватает наглости продолжать говорить так. Вы ничтожные человекообразные оболочки. Бездушные и серые, как радиопомехи в эфире.

* * *

– Мы приставим к вам человека, который будет заботиться и присматривать.

– Вот это в том числе укрепляет мою позицию отказываться от ваших предложений.

– Но ведь, выйдя отсюда, вы уже не будете этого знать.

– В чём и заключается вся соль.

– Мы вас понимаем. Хорошо. Вы задумывались о простой человеческой потребности создать семью? Состариться в кругу детей и внуков... Найдёте себе невесту. Мы охотно поспособствуем в этом. Обставим всё наилучшим образом. Вы столько лет были один. Неужели вам не хотелось бы, приходя вечерами домой, попадать в объятия красивой женщины?

Сперва они отнимают у тебя всякое подобие свободы, твоей личности, набрасывают короткий поводок, при котором ты не можешь сделать лишний шаг за постоянно удерживаемую в уме ограничительную черту... Лишают тебя всех этих естественных потребностей (правильнее сказать: навязанных программ для строгой фиксации обывателей на уровне примитивных животных), всех возможностей и даже надежд на собственную жизнь, принадлежащую мне, а не им, не корпорациям и серым кардиналам, не многоликому дьяволу... А затем спрашивают, не задумывался ли я об этом! Что же, им удалось вызвать у меня язвительный смешок.

– Ваш цинизм почти безупречен. Вы дети рептилий, вы это знаете? Такие же хладнокровные, безжалостные, отвратительные существа. Вы близки к эталону здесь.

После некоторой паузы я добавил:

– Не будет у меня невесты. Я в отношениях с космосом.

Теперь мерзко усмехались агенты.

– Рано или поздно я покину это место, так или иначе, и ваше ходатайство в этом не потребуется. Почему бы вам просто не расслабиться и не принять существующее положение дел как данность? Так же, как вы столько времени предлагаете мне.

– Вам есть что добавить к сказанному? Желательно более существенное.

Я призадумался.

– Более? Что же, держите: в конечном счёте, malum se ipsum devorat [3]. Желательно чтобы вы это всегда помнили.

Ничего не ответив, агенты вышли.

Самым, с позволения сказать, смешным являлось то, что я, как и прежде, совершенно не цеплялся за жизнь, а мои тюремщики не могли отнять её у меня, прибегнув к наиболее излюбленному и простому методу цепных псов правительств, агентов хаоса и прочих помешанных – к обыкновенному убийству, выданному за несчастный случай или суицид. Я был слишком ценен для них до тех пор, пока они не получили чёртовых желаемых ответов. Которые я им не подарю, даже если изо дня в день на протяжении вечности будет прилетать ворон и склёвывать мою печень, отрастающую заново снова и снова.

Acta diurna /8

Итак, те разрушения миров вычеркнули и меня самого из жизни. Я стал тенью, призраком самого себя. И всё же крайне тусклую искру моего существования поддерживает то, что иногда я продолжаю наблюдать на небосводе любопытные явления. Тогда отголоски былой жизни возвращают мне некоторые проблески позабытых чувств и чаяний... Людям в целом следовало бы почаще смотреть на ночные небеса. Помимо того, что это само по себе приятное занятие, оно вместе с тем исключительно полезное. О чём они даже представления не имеют. Догадаться об этой пользе могут достаточно сознательные и обладающие некоторыми познаниями личности.

А если некто по-прежнему ищет своего бога, то ему следует взглянуть на космос. И тогда я мысленно пошлю ему мои поздравления: он его обнаружил! Эта до безобразия простая и очевидная мысль вынуждала меня хохотать всякий раз, когда я задавал такой вопрос кому-либо. Мы дети космоса. Он и есть наш дом. А ещё... Не возникало ли у кого-нибудь мысли, что всё существование человечества – не более чем чья-либо фантазия? Что все мы кем-то или чем-то придуманы. А если мы и вовсе – лишь чей-то сон? Можно ли в таком случае выпрыгнуть из него? И если да (а я убеждён, что это возможно), то где тогда мы окажемся? Что есть реальность? Сколько их существует? И какая из них более реальна?

* * *

Недавно я совершенно спонтанно вспомнил сцену из детства: мне восемь или девять лет, я направлялся домой по дороге вдоль внутренних дворов перед длинной стеной новостроек. Уже наступила ночь с летним безоблачным небом, на котором мерцали мириады ярких звёзд. И вот я остановился, охватил взором этот необъятный простор и непроизвольно заплакал. Неотрывно глядя, я обращался к космосу, изливал ему свои глубокие чувства, восхищался его многогранным великолепием. Слёзы обжигали моё лицо, когда я молил вселенную забрать меня к себе. Вернуть туда, откуда я спустился в этот тесный для меня мир. Я безумно хотел в тот момент находиться среди ласковых звёзд, быть одной из них. Я по-прежнему не мог сдержать слёз, так и продолжая стоять на дороге. Быть может, тогда меня терзало бессознательное понимание того, что мне предстояло ещё много лет задыхаться в этом мире, одинокому, оторванному от родственных душ, коими приходились звёзды моей собственной душе...

Но где же я записываю все эти хроники? Нигде. Нигде не записываю. Я передаю это напрямую в открытый космос. Ведь это самая совершенная база данных. Там это сохранится и найдёт себе прибежище самым оптимальным и уместным образом, ибо вселенная лучше всего распоряжается тем, что ей необходимо и как приводить себя в равновесие. Если однажды возникнет такая потребность, изложенная мною хроника будет принята чьим-либо сознанием. Где, когда и каким образом – не важно. Я верю, что всё это имело значение и может также послужить во благо, как и посвящённая служению этому почти безнадёжному человечеству моя жизнь. Жизнь до последствий События.

С каждым новым днём, непомерно долгим и пустым, мне становится всё труднее противостоять агентам хаоса, этому культу, этому многоликому дьяволу. И всё же я помнил, как всё начиналось, помнил каждое своё действие, решение и сделанный выбор, и знал, чем всё завершится. Сейчас, заметив на холодной стене бледную полоску лунного света, я улыбался. Я почувствовал то самое незримое прикосновение заботливых рук, которыми меня обнимала вселенная. Она вновь подарила мне свой умиротворяющий поцелуй. Сейчас я осознавал свой триумф.

– Дорогой космос! Ты по-прежнему помнишь обо мне...

У меня есть наилучший выход отсюда. Он ведёт меня прямиком к звёздам.

Апрель 2026

[1] «Вот место, где смерть охотно помогает жизни» (лат.).

[2] Латинское выражение rēs pūblica означает буквально «вещь публичная» или «вещь общественная», т. е. общественная собственность, общее дело.

[3] «Зло пожирает само себя» (лат.).