Агусина любовь

Двухсотлетняя домашняя кикимора Агуся жестоко влюбилась. Попала в любовь, как под копыта бешенного и безжалостного коня, а ведь раньше ко всяким нежным чувствам была глубоко равнодушна. И не только потому, что смирились с полным отсутствием хотя бы капли привлекательности. Просто кикиморы не стремятся оставить после себя потомство, к чему тогда заводить любовные шашни?

Правда иногда, очень-очень редко, некоторых дурёх подводит природное любопытство. Если уж довелось кикиморе делить одну избу с домовым, то рано или поздно, подстрекаемая любопытством и поощряемая упорными ухаживаниями, бедняжка сдаётся и соглашается выйти замуж за чересчур хозяйственного зануду. В результате домовой приобретает лишнюю пару рук для бесконечной череды домашних дел (которые, как известно, никогда не переделаешь), а бывшая беззаботная шалунья лишь пожизненную трудовую повинность.

Агуся же всегда была независима. И дом имела собственный, неделённый – вместительный крепкий сруб из не гниющей и не рассыхающейся со временем лиственницы. Естественно, дом ей достался с обычным довеском, с людьми, и всё равно целая орава нежити ещё как на Агусины хоромы облизывалась! Не раз и не два кикимора отваживала от родного жилья настырных прахов, с приходом которых всё хозяйство пошло бы кувырком, и угрюмых бабаек, таскавшихся пугать непослушных детей. А однажды, чуть ли не месяц, отбивалась от чужака неславянской наружности, устроившего за стенами дома длительную осаду и идущего на штурм исключительно по ночам.

Агуся тогда еле-еле справилась, изведя на наглеца множество корчаг с помоями и гору козьих катышков, вот только глупые людишки, живущие в её доме, вместо благодарности взялись поминать кикимору исключительно бранными словами! И даже пригласили колдуна, дабы прекратить еженощное озорство, от которого, казалось, дом раскатится по брёвнышку.

Возможно, в том и заключался коварный план чужака, дескать – колдун кикимору за шум-тарарам выгонит. Но хмурый старик с пронзительными глазами, поймав Агусю и посветив на провинившуюся можжевеловой свечой, вместо наказания вдруг тайком погладил по голове. А хозяевам присоветовал – либо привыкнуть, либо съезжать, раз уж не хватает никакого терпения.

Люди всё-таки съехали, и с тех пор Агусин дом приобрёл на деревне дурную славу. Купить его никто не захотел, а значит, прежней сытой жизни пришёл конец. Пол теперь был не метён, печь не топлена, а сама Агуся побиралась по знакомым. Но ещё больше чем создаваемых людьми удобств кикиморе не хватало курятника с миленькими цыплятками, с которыми она вечно сюсюкалась, не обращая внимания на встревоженных клуш.

В скуке и запустении прошёл не один год, но лиственничный дом был слишком хорош, чтоб его опять не заселили.

Объевшаяся на новоселье пышных пирогов и намочившая нос в стопке с самогоном, кикимора устроила новым хозяевам такую весёлую ночку, что те бы точно отменили покупку и убрались, кабы что помнили после широкого русского застолья. А уже на следующую ночь кикимора сама шикала на мышей, заставляя скрестись потише, Агуся подслушала людской разговор о строительстве нового, такого желанного курятника. Хозяева собирались держать чуть не сотню несушек и возить яйца на продажу, поэтому курятник нужен был вместительный, с большим количеством гнёзд и насестов. Возводить постройку пригласили заезжего плотника, в него-то кикимора так безоглядно и влюбилась.

"Ишь, какой золотой работник!" – восхищённо подумала Агуся, когда плотник впервые перешагнул порог.

Парень был улыбчивый, синеглазый и целиком в масть пёстро-золотистому срезу лиственницы: волосы на голове рыжие, кожа на лице, на руках и на груди в разрезе рубахи тоже симпатично-рыжая от обилия веснушек.

"И росточком удался, наконец-то хоть один не с коломенскую версту!", – продолжала радоваться Агуся, прятавшаяся в углу за веником.

Ростом весёлый плотник по человеческим меркам как раз не удался, только-только по плечо младшему хозяйскому сыну. То есть чуть выше двух аршин, зато не обделён ни силушкой, ни ловкостью, ни самомнением. Хвалить сам себя начал ещё с порога, и только после похвальбы, гордо выпятив грудь, назвался Прохором.

"Надо же, Проша, – умилилась неизвестно чему кикимора, чувствуя тревожную и сладкую боль в груди, – эх, Проша-Проша, жили без тебя, не тужили…".

Прошёл день, другой. Оглушённая свалившейся на неё любовью, невидимая для всех кикимора не отходила от предмета своего восхищения ни на шаг, заворожено внимая каждому слову, а замолкал её Проша только когда засыпал. Всё остальное время, не прерывая работы, загибал частушки и распевал песни, а если появлялись благодарные слушатели (незримая влюблённая не в счёт), то рассказывал немыслимое количество историй. На любую тему, какую не заведи.

На третий день их знакомства жаждущая внимания Агуся предстала перед Прошей худенькой серенькой кошечкой и робко потёрлась о ногу. Такой приятный для неё человек кошку не обругал и не отшвырнул, а наклонился и погладил. И так как кошечка с тех пор не уходила, всё время попадаясь на глаза, добродушный парень принялся её прикармливать, таская куски с хозяйского стола.

"Жалостливый… – глотая кашу, терзалась странной тоской кикимора. – И ласковый".

Спать кошечка пришла к Проше под бочок, и опять парень её не прогнал, а приласкал рассеянной рукой. Уснула кикимора в удивительном умиротворении, но после полуночи проснулась в слезах и побежала искать ручное зеркало. Потом долго и серьёзно в него всматривалась.

– Всё верно, настоящая уродина, – наконец произнесла она, обращаясь к отражению гадкой кривобокой старушки с когтистыми кистями и ступнями и длиннющим носом-клювом. – Кошечку-то любой погладит, а вот полюбить одинокую кикимору… Утоплюсь!

Расстроенная Агуся пометалась по чердаку, куда забралась с зеркалом, напустилась с бранью на попавшуюся под руку толстую мышь – та испуганно выпучила глазки и поскорее смылась, – и опять принялась вглядываться в зеркальную поверхность в свете луны.

– Ну да, я настоящая кикимора, – с тяжёлым вздохом признала она. – Хотя люди и сами очень странные. Утопленницы-русалки для них сплошь красавицы, а уж сколько ведьм окрутили обычных парней. И ничего, живут с ведьмами как миленькие!

Агуся чуть успокоилась, воспрянула духом и решила пока привязать к себе любимого хозяйственностью. Щами да пирогами посреди ночи заниматься было не с руки (тем более что раньше готовить не приходилось), зато преподнести Проше какое-нибудь приятное рукоделие самое то.

Весь остаток ночи кикимора воевала со спицами и пёстрыми клубками, в результате на свет появилось нечто петлястое и неприглядное. Накривившись на дело рук своих, Агуся выкинула негодные по её мнению спицы в окно, перепутанные клубки шерсти в горшок со сметаной (утренние крики живущей в её доме тётки доставили некоторое облегчение) и отправилась прямиком к своему Проше, по которому уже соскучилась. И только-только подставила под ласковую ладонь кошачью спинку, как с ужасом узнала – работа почти закончена, завтра ему расчёт.

"Ну что ж… – попыталась обмануть себя кикимора, – значит, отдам всю нерастраченную любовь цыплятам… Нет, не отдам! Лучше вовсе сгинуть!"

И Агуся бросилась бежать, уносясь прочь стремительными скачками, хотя домашней кикиморе очень тяжело отдаляться от родных стен даже на малое расстояние.

Преодолевая вековые путы и страх открытого пространства, она бежала всё дальше и дальше: на другой конец деревни, а потом в лес, в самую чащобу. К избушке колдуна, про которого вдруг вспомнила.

Колдун был очень стар, вот-вот перейдёт в загробную навь, отбросив груз сильно изношенного тела. Всё это кикимора почувствовала загодя, ещё на подходе к лесной избушке, а когда переступила порог, подтвердила свои догадки воочию. Не жилец, ох не жилец был колдун! Так и тянуло вскочить ему на грудь и завыть-заскулить, предсказывая скорую кончину, как и положено домашним духам.

– Только попробуй! – громко и властно вдруг произнёс лежавший. – Только попробуй, говорю, по мне топтаться и так каждая косточка болит. С чем пожаловала? Ну, говори, не стесняйся. Смерть моя где-то задерживается, почему бы не пособить пока маленькой женщине.

– Уж и не знаю с чего начать, – зарделась как маков цвет кикимора, которую первый раз в жизни признали женщиной. – Значит так: измучил меня один плотник…

– А-а, – перебил заинтересованный колдун, приподнимаясь на локте, – да, плотники они такие. Почему-то именно плотникам дана над кикиморами полная власть, тут уж, моя хорошая, ничего не поделаешь.

– Да я, знаете, и сама в общем-то согласная…ничему такому не противлюсь… – смущённо потупившись, забормотала кикимора. – Вот только как быть с моей внешностью? Чары ли какие, батюшка, на меня наведёшь, чтоб плотник принял за человеческую девицу? Иль зелье приворотное наколдуешь, чтобы любил, какая уж есть?

– Чего?! – ни с того ни с сего вдруг вытаращился на Агусю колдун. – Любил? А ты, значит, на всё согласная? А-ха-ха-ха!

Старик так и закатился каркающим смехом, а бедная оскорблённая кикимора затряслась от злости и принялась плеваться. Но так, чтобы до кровати всё-таки не долетало.

– Ох, ты прости меня, прости, – отсмеявшись, посерьёзнел колдун, – видно мы друг друга не поняли. Я подумал – хозяева наняли плотника, чтобы тот выжил тебя из дому, некоторые мастера такое умеют. Ты ведь из лиственничного дома, верно? По-прежнему ли озоруешь и шумишь?

– Гораздо меньше… Вязать почти выучилась… Скоро научусь варить щи… Ой нет, не хочу! Зачем мне это, коли Проша завтра навсегда уйдёт!

– Любовь… – задумчиво пробормотал колдун. – Живым живое. Придётся помогать, если уж дал слово.

С трудом, кряхтя и охая, он поднялся с кровати и потащился к заваленному всякой всячиной столу. Навалился на него, чуть передохнул и вытянул из берестяного туеска когда-то уже виденную кикиморой можжевеловую свечу.

– Задёрни занавески и встань у пустой стены, – скомандовал старик. – Когда увидишь свою тень – не плачь, не бойся. Всё давно в прошлом, дела минувших дней.

Колдун зажёг свечку и она сильно затрещала, распространяя запах, от которого закружилась голова. На пустой стене рядом с кикиморой появилась колеблющаяся тень. Агуся, чуть повернув голову, всмотрелась и не забоялась, потому что ничего не поняла.

– Что видишь? – строго спросил колдун.

– Дурища какая-то суёт голову в петлю… Всё, повесилась. Быть ей теперь проклятой!

– В самую точку, – грустно улыбнулся старик и задул свечу, погасив тень-картинку. – Быть проклятой. Ну, здравствую Аглая. Быстро ли пролетели целых двести лет?

Хлынувшие сами собой слёзы не в счёт, главное – на кикимору навалилась такая беспросветная тоска, хоть вешайся обратно! О чём Агуся, глухо завывая, колдуну и сообщила.

– Вот-вот, именно из-за тяги к самоубийству, ты, бабонька, когда-то в кикимору и оборотилась, – попенял тот. – А другая бы вынесла земную юдоль, и дожила отмеренный век человеком.

– И какая у меня была юдоль? – Прорыдала Агуся, – Или уже не припомните?

– Почему же, помню, хотя и был в ту пору подростком. У тебя, Аглаша, сынок умер. Рыженький будто солнышко мальчик, годик только и исполнился. Улыбчивый славный ребятёнок, агукал уже вовсю, а ты всё смеялась и говорила, будто он так мамку зовёт.

Потрясённая кикимора затряслась и закрыла лицо руками, но колдун её руки отвёл и заглянул в глаза.

– Говорю же – дела давно минувших дней. Теперь-то чего убиваться?

– Так ведь горе какое! Видать много всякого горя у меня в ту пору было, – никак не успокаивалась кикимора.

– Вот и нет. Муж работящий и красивый, из зажиточной семьи. И дом всем на зависть, только отстроенный. В него-то, в свой новый дом, ты кикиморой и вернулась.

– А муж? – поинтересовалась сквозь слёзы Агуся.

– А что муж? Нашёл другую и спокойно свой век прожил. Ты не о муже бывшем терзайся, а попробуй, раз уж влюбилась, завлечь себе нового. Хочешь ли стать обратно человеком?

Кикимору сильно шатнуло и она с размаху уселась на пол. Слёзы разом высохли. Помахал маленькой ручкой и исчез в кудрявом белоснежном облачке представленный как наяву рыженький сынок.

– Стать опять человеком? Да разве ж такое возможно?!

– Для меня довольно легко, – сказав это, колдун осторожно улёгся обратно в кровать. – Только не обессудь, нынешнюю паклю на твоей голове я прорежу. Кроме волшбы следует выстричь на темени крест.

– Тогда какого… ой, извиняюсь батюшка! Тогда какого…тьфу! Хотела сказать – зачем это вы опять разлеглись?

– Во-первых нужно дождаться полуночи. Во-вторых – разве ты не знаешь, что за всё надо платить? – произнёс с кривой усмешкой старик.

– И какую плату потребует от меня колдун? – поёжившись, с тревогой произнесла кикимора.

– Ты опять станешь человеком. Красивой молодой женщиной в том же возрасте когда и умерла. Я даже помогу тебе вернуть любимый дом, в котором ты прожила всю свою жизнь, но…

– Что? – испытала вдруг дикий ужас кикимора.

– Завлекать за тебя плотника не стану. И не проси! – усмехнулся колдун собственной шутке, после чего устало прикрыл глаза. – Разбуди меня, Аглаша, перед полуночью. А пока поди и разыщи платье взрослой женщины.

– Платье-то зачем? – пробормотала кикимора.

– Став человеком отсюда голая пойдёшь? Сама могла сообразить, обо всём я заботиться должен. Впрочем, хе-хе, если заявишься к своему плотнику в чём мать родила, интерес у мужика о-го-го какой возникнет!

Вскоре лиственничный дом опять освободился. Прижившиеся было хозяева вдруг всё побросали и съехали, зато новые владельцы дома начали хорошо. Сыграли в нём скромную свадьбу, на которую позвали ближайших соседей, а уж те разнесли по деревне сплетню, будто бы молодуха не справляется с хозяйством.

Зато ей достался золотой муж, который почти всё делает сам. При этом на неумеху не злится, а носит её на руках. Вернее – пытается. Маленький весёлый плотник взял в жёны настоящую красавицу: с томными очами, соболиными бровями и длиннющей косой, на которую не налюбуется и не надышится. Вот только она гораздо выше его ростом и пышечка.