Академия Камелот. Бета Версия

- Ну и мразь же ты, оказывается, - повторила Гвен.

Я ничего не ответил.

Солнце медленно опускалось к горизонту и длинные золотистые лучи ложились на траву так мягко, будто пытались в последний раз задержаться на этой поляне, превратить её в тихий вечерний остров света, отрезанный от всего остального мира. Далёкий лес уже темнел густыми зелёными стенами, над верхушками деревьев поднималась прозрачная сизая дымка, а в неподвижном воздухе стоял терпкий запах нагретой за день земли, травы и прогретой коры. Где-то в глубине чащи раздался протяжный волчий вой, и ему почти сразу ответил другой, ниже и глуше, словно сама ночь, ещё не успев окончательно сойти на землю, уже собирала по лесу своих хозяев.

Сегодня была их ночь.

- Меня аж передёргивает, как подумаю, что с тобой целовалась, - донеслось за спиной.

Холода в её голосе хватило бы на мясокомбинат.

- Жополиз имперастский. Как тебя родаки из дома-то не выгнали…

Они как раз таки и выгнали.

Но она об этом пока ещё не знала.

В траве за моей спиной что-то зашуршало, и я невольно напрягся. Гвен всегда отличалась темпераментом, и она вполне могла сейчас с размаху пнуть меня в висок, просто потому что ей так захотелось бы в эту секунду и потому что она никогда особенно не заботилась о последствиях..

Она стояла где-то позади, зло переступая с ноги на ногу и бормотала вполголоса такие слова, что её мама, наша, между прочим, учительница регионального языка и литературы, наверняка рухнула бы в обморок, если бы услышала подобный словарный запас из уст собственной дочери.

Потом она всё-таки злобно выплюнула главное.

- Предатель!

Я молчал.

Не поворачивал головы и продолжал смотреть на поляну перед собой, словно там, среди цветов и густой травы, можно было отыскать какой-то ответ, который не резал бы так горло.

Яркие цветы колыхались под вечерним ветром, над ними лениво кружили бабочки и эта безмятежная мелкая жизнь, эта невесомая красота, которой не было никакого дела ни до Империи, ни до мятежей, ни до человеческой злобы, только сильнее подчёркивала всё остальное. Когда ещё доведётся увидеть такое спокойствие, такое тихое, бесстыдно равнодушное к людям летнее счастье, которое существует само по себе и не спрашивает, на чьей ты стороне.

Позади раздался глухой металлический щелчок.

Через секунду взревел мотоцикл.

Гвен резко дала газу, и звук мотора разорвал тихий вечер так грубо, будто в самую середину этой поляны ворвался раненый зверь, полный ярости и боли. Казалось, что даже сама машина сыплет в мой адрес отборными ругательствами и проклятиями, рычит, бесится и кричит мне всё то, что не успела сказать её хозяйка.

Потом звук быстро удалился.

Сначала по тропе.

Потом по дороге.

А затем растворился где-то за холмами, и тишина снова вернулась на поляну, только уже не та, прежняя, наполненная светом и запахом травы, а совсем другая, пустая, звенящая, такая, в которой особенно отчётливо слышишь собственные мысли.

Пусть.

Теперь уже всё равно ничего не изменишь.

Бумаги поданы и подписаны.

Рядом на песке лежала одежда, небрежно брошенная так, будто кто-то просто устал и оставил её здесь до утра, собираясь вернуться на рассвете. Только это были не привычные разноцветные шорты и не футболка с облезлым принтом, в которых я обычно приезжал сюда, не тот беспечный хлам, который ещё вчера казался естественной частью моей жизни.

На песке лежала аккуратно сложенная униформа кадета имперской армии.

Я долго смотрел на неё.

Интересно, на что я вообще рассчитывал, когда звал Гвен на нашу тайную поляну. Неужели я и правда надеялся, что она меня поймёт, что выслушает до конца, нахмурится, покусает губу, а потом скажет что-нибудь такое, после чего всё станет легче.

Что-нибудь вроде:

"Молодец! Так и надо было..."

Нет.

Конечно же нет.

Никогда бы она такого не сказала.

Она ведь уже несколько лет состояла в банде "Рыцари Камелота".

Ну да.

В той самой знаменитой банде, куда обычно стекались все недовольные Империей и которая уж точно не находилась под колпаком у имперских сил безопасности, ага.

Поэтому рассчитывать на её прощение или хотя бы на понимание было просто глупо. В её глазах, да и не только в её - ныне, присно и во веки веков я оставался гнусным предателем и имперским… гм… блюдолизом.

Отцу, конечно, никто не рискнул бы бросить это прямо в лицо. Дуэль стала бы неизбежной, а с отцом до сих пор никто в нашем округе не мог сравниться ни в фехтовании, ни в стрельбе из дуэльных пистолетов. Кумушки, разумеется, пошипят на кухнях и в лавках, обсосут эту историю со всех сторон, добавят туда пару десятков новых подробностей, приправят намёками, догадками и вздором, но дальше шёпота дело вряд ли зайдёт. Наш округ любил сплетни, любил пересуды и любил делать вид, что его жители всё ещё живут в старом благородном мире чести, обычаев и приличий, хотя над этим миром уже давно стояла тяжёлая тень Империи, и все это понимали, даже если не говорили вслух.

Однако пора.

Гвен уехала.

Теперь здесь остались только я, вечер и тихая поляна с цветами.

И ещё мысль о том, что с Гвен попрощаться у меня так и не получилось.

Эта мысль кольнула отдельно, неприятно и тонко. Я даже на секунду прикрыл глаза, потому что именно сейчас, когда вокруг стало так тихо, особенно ясно представилось её лицо, её руки, её привычка смотреть исподлобья, когда она сердилась, и то, как всё это осталось за спиной без последнего слова, без последнего взгляда, без прощания, которое хотя бы поставило точку.

Пора.

Нечего рассиживаться.

Я поднялся, стряхнул с ладоней прилипший песок и взял с земли комбинезон вместе с ботинками.

Ничего не скажешь, ботинки отличные.

На ноге они ощущались так легко, словно весили меньше воздуха, и всё же в них чувствовалась та уверенная, дорогая добротность, которую сразу узнаёшь руками и телом. Зато если в драке влепить таким ботинком - мало точно не покажется. Нога в них не потеет, не мёрзнет и не промокает, подошва спокойно держит и камень, и металл, и вязкую грязь, а верх выдерживает и огонь, и кислоту. Даже пахли они по-новому, жёсткой кожей, смазкой и чем-то ещё, техническим и чистым, как любая вещь, сделанная не ради красоты, а ради службы.

Славные ботинки.

Имперцы умеют делать солдатскую снарягу.

Уж в этом им точно не откажешь.

Я натянул комбинезон, расправил его на плечах, застегнул замки, чувствуя, как ткань ложится по телу чужой, непривычной оболочкой, и только после этого повернулся туда, где оставил байк.

И тихо присвистнул.

Мотоцикл стоял странно перекосившись.

Переднее колесо осело.

Заднее тоже.

Шины аккуратно подрезаны.

Работа чистая и быстрая.

Не иначе как Гвен постаралась.

На прощание, так сказать.

Я только покачал головой, и в этом жесте было больше усталости, чем злости. Всё это было до смешного похоже на неё - без истерики, без сцен, без крика, тихо, точно и с таким расчётом, чтобы я точно понял, от кого именно получил этот маленький подарок. Умеет человек прощаться с изяществом, ничего не скажешь.

Ну ничего.

Не зря же я на всякий случай взял запаску в инвентаре, задним умом предвидя примерно такой финал.

Работа заняла время. Пальцы быстро перепачкались пылью и резиновой крошкой, в сгущающемся вечернем воздухе металл был уже не тёплым, а прохладным, и, пока я возился у байка, над поляной успели сгуститься сумерки. Солнце почти ушло, небо над лесом стало глубже, в траве застрекотали насекомые, а волчий вой теперь звучал чаще, будто ночь почувствовала, что её больше не сдерживают.

Завтра с зарёй мне полагалось быть на сборном пункте.

Байк я оставлю в городе.

Кто-нибудь из семьи потом заберёт его обратно. Может отец. Может кто-то из братьев.

Мне он больше не понадобится.

Как и вообще почти всё из прежней жизни.

Пройдёт совсем немного времени, и сегодняшние дни начнут казаться мне настоящим раем. Вот эта поляна, этот вечер, золотая трава, глупые бабочки, даже злость Гвен и порезанные шины - всё это потом покажется чем-то до смешного светлым и домашним по сравнению с тем, что меня ждёт.

На меня станет орать сержант из учебки, заставляя драить нужники зубной щёткой или отрабатывать ружейные приёмы в три часа ночи, когда глаза слипаются, руки дрожат и от сырого ветра ломит зубы. Болван-лейтенант, жаждущий выслужиться перед начальством, на манёврах погонит нас через болото, кишащее змеями и прочими гадинами, да ещё умудрится подставить под огонь собственной артиллерии, потому что, как всем известно, на имперских учениях используют настоящие снаряды и настоящие патроны.

Кому не повезло - тому не повезло.

Зато родные получат компенсацию и бумагу с печатью.

Я буду задыхаться в плохо подогнанном противогазе, блевать от тряски в железном брюхе десантного транспорта, чувствовать на зубах металлический привкус страха и машинного масла и высаживаться в охваченных мятежом городах, чтобы пройти их из конца в конец, оставляя за собой только трупы и пожары - для вящей острастки. Я буду шагать по улицам, где ещё утром кто-то торговал хлебом, ругался на рынке, целовал жену или гнал домой детей, а к вечеру там останутся только чёрные окна, гарь и следы от гусениц.

Я буду носить форму Легионов.

Тех самых Легионов, которые утопили в крови всех тех, кто потом "добровольно" вступил в славную Империю.

Я выучил это.

И многое другое тоже.

Империя пока ещё не успела особенно тщательно почистить частные книжные собрания, а мой отец, мой дед и даже прадед всю жизнь собирали исторические труды во всех доступных им формах. Старые бумажные издания, ломкие плёнки, архивные записи, переиздания, запрещённые и полузапрещённые сборники, мемуары, которые одни объявляли клеветой, а другие последней честной памятью о прошлом, всё это стояло у нас дома на полках, в сундуках, в шкафах, в коробах под лестницей, и я рос среди этих книг так же естественно, как среди мебели и лиц своей семьи.

Я выучил всё это потому, что в учебке мне будут рассказывать совсем другую историю.

Более стройную.

Более удобную.

Более правильную.

Историю, где Империя везде несла свет, порядок и закон, а сопротивлялись ей или безумцы, или бандиты, или люди, которым просто не хватило ума понять, что это "ради них же стараются".

Там расскажут про цивилизацию, про порядок, про объединение, про безопасность, про ответственность перед человечеством, про великую миссию Империи, которая якобы принесла миру закон, дороги, технику и смысл. Нам будут повторять это снова и снова, пока чужие слова не начнут звучать в голове как собственные мысли, пока у человека не останется сил спорить даже внутри себя.

Но всё равно я иду туда.

Так надо.

Потому что именно на Легионах стоит Империя, которой я отныне служу и нравится мне это или нет, любить её или ненавидеть - уже не имеет значения. Есть сила, которая держит мир в кулаке, и есть все остальные, кому остаётся либо подчиниться, либо быть раздавленными. И я сделал свой выбор не потому, что не понимаю, как всё устроено, а как раз потому, что понимаю слишком хорошо.

А Гвен…

Что же.

Каждый человек выбирает.

Каждый день.

Каждый миг.

Она тоже выбрала.

Её банда, конечно, выглядела романтично, дерзко и очень героично, как и положено всякому движению, которое ещё не успело по-настоящему схлопотать по голове от государства.

Красивое название, красивые разговоры, старые символы, дерзкие лозунги, сходки, листовки, песни, пламенные речи, красивые слова о свободе и верности традициям, а также лица молодых идиотов, уверенных, что они играют в благородных мятежников и что история обязательно погладит их по голове за красивые жесты.

Но я не сомневался и не строил иллюзий: стоит им однажды учинить что-нибудь серьёзное, как их всех повяжут сразу и без разговоров, и никто даже не станет вспоминать, что организация "Рыцари Камелота" вполне легальна, официально разрешена, действует с ведома как региональных властей, так и имперской администрации, выпускает две газеты - старую бумажную, мемориальную, и основную сетевую.

Да, многими такими бандами руководили люди, которых трудно было заподозрить в симпатиях к Империи.

Взять хотя бы Будику, стоявшую во главе "Рыцарей".

Родом она была из всё ещё "независимого" региона Каледония, где обосновались так называемые новые нейтралы. Когда-то она воевала с имперцами в Иллирии, участвовала в Эдуйском и Гельветском мятежах, а потом вдруг неожиданно "отошла от активного вооружённого противодействия", подписала личный мир с Империей и занялась так называемой моральной борьбой.

В частности, возглавила эту самую банду.

А её штаб-квартира располагалась в Эборакуме, главном городе нашего Седьмого Сектора.

Гвен долго пыталась затащить меня на их сходки. То уговаривала, то наседала, то злилась, то пыталась подать всё как шутку, как весёлое приключение, как пустяк, на который просто надо прийти один раз, посидеть, послушать, познакомиться с интересными людьми...

Я всякий раз находил какие-нибудь благовидные предлоги и уклонялся. То дела, то отец, то учёба, то поездка, то плохое самочувствие и с каждым разом ей всё труднее было делать вид, что она верит всем этим отговоркам.

Пока она таки не начала злиться...

Но появляться там мне было категорически нельзя.

С такой анкетой меня потом не взяли бы не то что в десант, но даже в имперский стройбат, а мне нужен был именно путь внутрь, не в околицу, не в серую обслугу, а туда, где по-настоящему держат оружие в руках и принимают решения за тех, кому потом приказывают.

Когда шины наконец-то были заменены, я запускал байк с определённой осторожностью. Если разозлённая Гвен успела проколоть колёса, то она вполне могла и песка в бензобак подсыпать. Или ещё что-нибудь придумать в том же духе. У неё фантазия в вопросах мести всегда работала бодро.

Однако двигатель отозвался ровным гулом.

Мотоцикл ожил.

Звук был такой знакомый, что от этого у меня внутри что-то неприятно дёрнулось. Казалось, что даже железяка сейчас принадлежала старой жизни куда больше, чем я сам.

Я на секунду оглянулся назад.

Поляна оставалась такой же тихой и красивой, как несколько минут назад. Бабочки всё ещё кружили над цветами, ветер всё так же шевелил высокую траву, вечерняя синева медленно опускалась на лес и только след от шин на земле да пустота, оставшаяся после чужого отъезда, напоминали, что здесь только что произошло.

А потом я взял руль покрепче и нажав газ взял курс на Эборакум.

"Вот и пришёл конец моей мирной жизни... что ж, теперь всё будет зависеть только от меня... я сделал это выбор сам и согласился на это и теперь я должен идти до конца..."