Академия Лунного Света

Рейвен стояла у окна так неподвижно, будто её поставила туда чья-то чужая воля — аккуратно, точно, без права на шаг в сторону. Стекло было прохладным даже сквозь тонкую ткань рукава, и от этого холода мысль становилась резче, острее, как лезвие, которое прикладывают к коже не для того, чтобы ранить, а чтобы напомнить: ты жива. За окном лунный свет разливался по каменным стенам академии, скользил по карнизам и острым ребрам башен, стекал по клумбам внутреннего двора, превращая листья и мокрую после вечерней росы траву в серебряные чешуйки. Этот свет был привычным — в Академии Лунного Света он жил почти как ещё один студент: вечно присутствующий, вечно наблюдающий, будто проверяющий каждого на чистоту намерений. И всё же сегодня он казался Рейвен отчаянно чужим, далеким от неё так же, как спокойствие далёкой звезды от человека, который запутался в собственных страхах.

Она не знала, сколько времени смотрит на луну. Минуты здесь растягивались, как нить, которую тянут слишком медленно: она не рвётся, но начинает мучительно вибрировать, отдаваясь в висках. Свет был серебристо-белым — ясным, ровным, даже красивым в своей холодной дисциплине. А мысли… мысли были угольно-чёрными, как пепел, который остаётся после того, что когда-то горело уверенно и ярко. Рейвен боялась. Не тем страхом, что возникает внезапно и так же внезапно исчезает, а другим — вязким, тихим, постоянно присутствующим на заднем плане, как шорох в пустой комнате, который невозможно поймать взглядом. Она боялась завтрашнего дня, потому что завтра начиналась практика. Боялась не самой Лесной Обители, о которой ходили легенды и шептались даже старшие курсы, а того, что вместе с практикой начнётся настоящий отсчёт — до выпускного, до взрослой магии, до реальной ответственности, где нельзя будет отшутиться и спрятаться за чужой спиной.

Днём отзвенел последний звонок — тот самый, который в академии звучал особенно торжественно, словно подтверждал: вы дошли до края ступени, дальше — только шаг. Четвёртый курс закончится через две недели, ровно в тот день, когда завершится практика в Лесной Обители. Весь этот учебный год был выстроен так, будто кто-то нарочно хотел проверить их на прочность: сначала выбить из-под ног привычную опору занятий и расписаний, а потом отправить туда, где магия не в учебнике и не в формуле, а в дыхании леса, в воде под корнями и в чужих, не всегда добрых взглядах. Днём Рейвен смеялась вместе со всеми. Она смеялась так, как смеются люди, которые боятся быть «не такими», — слишком громко, слишком вовремя, подхватывая общие шутки, чтобы никто не заметил, как в груди сидит тугой узел. Она принимала поздравления, отмахивалась, отвечала колко и легко, словно её вовсе не касается то, что скоро каждый из них останется один на один со своей силой.

Но вечером, когда на доске объявлений — аккуратным почерком, с печатью факультета и подписью куратора — появился состав пар на практике, воздух вокруг Рейвен будто разом потяжелел. Она ещё не успела подойти, уже слышала, как кто-то рядом шепчет фамилии и прикидывает, кому повезло, а кому придётся «попотеть». И в тот момент, когда её взгляд нашёл своё имя, а рядом — имя напарника, радость дня словно выключили, как лампу. Феликс Верден. Староста факультета элементальной магии. Человек, который умел держаться так, будто вокруг него постоянно невидимый строй, и каждый обязан шагать в ногу. Рейвен не любила Вердена. Не потому, что он был сильным — силу она уважала. Не потому, что он был умным — умом она восхищалась. Она не любила его за то, что рядом с ним она всегда чувствовала себя неправой ещё до того, как успевала открыть рот, словно он заранее вынес приговор её способам, её импровизациям, её «непоучительным» решениям. Он любил порядок, а Рейвен слишком часто жила на грани интуиции и упрямства. Он говорил «так надо», и в этом «надо» всегда слышалось «так правильно», а значит — «ты ошибаешься.

Феликс, впрочем, тоже не считал эту пару удачной. Он это понял с той же скоростью, с какой прочитал список: быстро, точно, без эмоций на лице, но с холодным уколом где-то внутри, который он тут же спрятал за ровной улыбкой. Сегодня он не собирался кормить себя мыслями о завтрашнем дне. Сразу после последнего звонка, ещё пока академия была полна весёлого гомона и торжественных разговоров, Феликс собрал друзей — тех, кто держался рядом с ним по привычке и по уважению, — и ушёл к озеру в глубине академического парка. Там было просторно, пахло водой и влажным камнем, а по дорожкам, выложенным плитняком, тянулась тонкая лента лунного отражения. Пикник в честь начала практики получился шумным и беспечным, словно они праздновали не предстоящие испытания, а победу, которая уже якобы у них в кармане. Вино не заканчивалось: бутылки появлялись одна за другой, будто их приносила сама ночь. Мясо не переставало жариться: над углями шипел жир, поднимался сладковатый дым, к которому примешивались травяные ароматы парка. Смех был слышен повсюду — не только рядом с костром, но и дальше, на дорожках, у воды, где кто-то спорил, кто-то пел, кто-то демонстрировал мелкие заклинания, заставляя искры плясать в воздухе.

Феликс смеялся вместе со всеми, держал кружку так, будто даже отдых у него подчиняется дисциплине, но глаза у него были живые. Сегодня он позволял себе быть просто человеком, не старостой, не образцом, не тем, кто обязан следить за правилами. В его голове мелькали обрывки разговоров: «Лесная Обитель», «проверка на выносливость», «куратор Форестор опять будет гонять», «главное — не подставить напарника». На последнем слове он, сам того не желая, на секунду вспомнил Рейвен: её острый взгляд, привычку спорить, тот непредсказуемый способ, которым она действовала, когда ситуация требовала спокойствия. Ему это казалось опасным. И всё же, вместо того, чтобы развернуть эту мысль, он расплющил её, как искру, прижав к земле грубым внутренним приказом: не сейчас. Завтра наступит — завтра и подумает. Сегодняшний вечер был слишком хорош, чтобы портить его предчувствиями, словно водой разбавлять крепкое вино.

А в это же самое время, когда Рейвен стояла у окна, пытаясь не утонуть в собственных страхах, а Феликс у озера делал вид, что жизнь не умеет подбрасывать сложных задач, в большом тёмном кабинете на верхнем этаже административного крыла стояли двое мужчин. Комната была просторной, но не уютной: высокие шкафы с книгами и папками тянулись до потолка, тяжёлые портьеры поглощали слабые отсветы снаружи, а массивный стол в центре казался не мебелью, а алтарём ответственности. В воздухе стояла тишина, перемешанная с напряжением, будто здесь только что отгремела гроза, но молнии ещё не ушли далеко. Аллерик Форестор — куратор предстоящей практики элементальных магов — держался так, как держатся люди, уставшие от постоянного выбора между «правильно» и «необходимо». Он был из тех, кто видит в студентах не просто имена в списках, а судьбы, которые могут сломаться от одного неверного решения.

Напротив него стоял Октавиан Чернотин, декан факультета древней магии. Его присутствие меняло пространство: казалось, что даже мебель рядом с ним становится осторожнее. Он не повышал голоса, не суетился, не делал лишних жестов — и именно этим вызывал ощущение скрытой силы. Днём они спорили. Спорили так, что, если бы стены умели помнить, они ещё долго отдавали бы эхом обрывки фраз, интонации, паузы. И сейчас это дневное столкновение висело в кабинете густым слоем, настолько плотным, что даже серебристые лучи лунного сияния, которые обычно без спроса заползали в окна академии, будто не решались пересечь порог.

— Я всё равно не понимаю, Октавиан, зачем нужно было ставить в пару Рейвен и Феликса? — произнёс Аллерик наконец. Его голос был глухим, усталым, как у человека, который много раз объяснял одно и то же и каждый раз чувствовал, что его не слышат. — Они слишком разные. Вместе им будет сложно пройти практику успешно.

Он говорил не только о характере. Он говорил о рисках. Практика в Лесной Обители не была «выездом на природу», как шутили беспечные студенты. Там за любые ошибки расплачивались быстро: испорченной репутацией, травмами, потерей контроля над стихией, а иногда — чем-то куда более страшным, о чём не говорили вслух. Аллерик видел в Рейвен потенциально сильного мага, но слишком независимую, слишком упрямую. Он видел в Феликсе отличный инструмент порядка и дисциплины, но слишком уверенный в том, что существует единственно верная траектория. Свести их вместе — значило вызвать столкновение. А столкновение в магии часто порождает не искру, а пожар.

Октавиан не ответил сразу. Он смотрел куда-то в темноту кабинета, туда, где, возможно, в его воображении уже был лес, уже были испытания, уже была линия, по которой судьбы студентов расходятся или сплетаются. Его молчание не было пустым — оно было намеренным, как пауза перед решающей фразой. Аллерик успел почувствовать, как раздражение поднимается к горлу, но сдержал его: спорить с деканом древней магии — всё равно что спорить с камнем, который пережил века и не обязан никому объяснять, почему он стоит именно здесь.

— Сложно, — тихо повторил Октавиан, словно пробуя слово на вес. — Да. Но сложность не всегда враг, Аллерик. Иногда это единственный способ заставить человека вырасти. Верден привык быть правильным. Рейвен привыкла быть свободной. Если их развести по разным углам, каждый сохранит свои привычки и выйдет из практики тем же, кем вошёл. А практика нужна не для того, чтобы они «просто справились». Она нужна, чтобы они изменились.

Аллерик сжал пальцы так, что побелели костяшки. Он хотел возразить — и у него было достаточно аргументов: статистика прошлых лет, характеры, дисциплинарные отчёты, даже банальная человеческая логика. Но слова застряли. Потому что в кабинете снова повисло молчание, и оно было тяжелее любого довода. Молчание, в котором слышалось: решение уже принято. Молчание, которое напоминало о том, что академия — не место для случайностей, и особенно не место для «простых» совпадений в выборе пар.

И так они стояли — двое взрослых магов, решающих судьбы молодых, — пока за окнами луна продолжала заливать академию серебром, а внизу кто-то смеялся у озера, не подозревая, что этот смех уже вплетён в узор завтрашнего испытания. Где-то в другом крыле Рейвен всё ещё смотрела в ночь, и лунный свет делал её лицо бледнее, подчёркивая тени под глазами. Она ещё не знала, как именно начнётся их практика. Не знала, какие слова придётся сказать Феликсу первым делом. Не знала, сможет ли удержать себя, когда он снова посмотрит на неё так, будто в ней изначально заложена ошибка.

Но страх не отменял факта: утро придёт. Завтра настанет. И вместе с ним — дорога в Лесную Обитель, где их различия либо станут их погибелью, либо превратятся в то, чего академия добивается от каждого студента: в силу, способную выдержать лунный свет и темноту одновременно.