Академия "Тень"

Грязная вода с остатками вчерашнего пива и чем-то еще, о чем я не хотела даже думать, медленно стекала в ведро. Каждый вдох был густой смесью запахов прокисшего эля, дешевого табака и пота. «Морской угорь» был не самым отвратительным местом в порту, но уверенно держался в топ-5.

Я водила тряпкой по половицам, стараясь дышать ртом, но это не помогало. Не помогало ничего. Моя кожа, мои уши, мои глаза — всё было одним сплошным, незаживающим нервом.

Скрип-скрип-скрип. Моя тряпка по дереву.
Грохот. Где-то на кухне уронили противень.
Приглушенный смех. Две подвыпившие бабенки у стойки обсуждали кого-то.
—...а он-то думал, я не знаю про его шлюху в доке! — прошипела одна, и в её голосе я услышала не только злость, но и боль в нижнем левом зубе, и лёгкий хрип в горле — последствия болезни, перенесенной в детстве.

Я зажмурилась, пытаясь отгородиться. Но картинки лезли в голову сами: вот бармен Стен, незаметно для всех разбавляет виски под стойкой. Его пальцы нервно постукивают по бутылке. Он в долгах. Опять. Вот пьяный матрос за соседним столом, и на его поношенной куртке я вижу не просто потёртость, а именно то место, где год назад крюк порвал ткань, и грубый шов, сделанный кривыми, торопливыми стежками.

А запахи... Боги, запахи. Солёный ветер с залива смешивался с вонью гниющих где-то за углом рыбьих потрохов, едким дымом из трубы литейного цеха, духами той самой болтливой женщины — слишком сладкими, перебивающими всё, — и потом, и грязной одеждой, и едва уловимым, но оттого ещё более мерзким запахом крысиного помёта из-под пола.

У меня раскалывалась голова. Каждый звук был иглой, вонзающейся в виски. Каждый всплеск громкого голоса заставлял вздрагивать. Я сжимала тряпку так, что пальцы немели, пытаясь сосредоточиться на этом единственном, тупом ощущении. Я была призраком на краю этого слишком яркого, слишком громкого, слишком вонючего мира. Невидимой служанкой, которую все игнорировали, и это было единственным подарком, который этот мир был готов мне предложить.

Ещё один час. Осталось продержаться ещё один час, и я смогу уползти в свою нору. Это была единственная мысль, которая помогала не сойти с ума.

Мысленно повторяя эту мантру, я машинально выжимала тряпку, и грязная вода с бурыми разводами текла по моим пальцам. Я смотрела на свои руки — красные от холода, шершавые, с облупившимся лаком на ногтях. Таким же был когда-то и лак на ногтях моей матери. Я поймала себя на этом воспоминании, и стены таверны поплыли, уступив место призракам прошлого.

«Безродная». Это слово прозвучало в памяти таким же звонким, ядовитым шепотом, каким его бросила мне вслед надзирательница приюта, матушка Элоди. Она смотрела на меня с таким отвращением, будто я была не сиротой, а чем-то липким и ядовитым, что принесли на подошве. «Твоя мать думала, что её дар откроет ей все двери. А открыл только одну — в могилу. И тебе нечего здесь искать, мразь».

Я сглотнула комок в горле, резко дернув ведро к себе. Вода расплескалась, обдав подол моего платья. Проклятый дар. Они все думали, что гипервосприятие — это благословение. Что я могу слышать секреты, видеть слабости, чувствовать опасность за версту. Они не понимали, что это проклятие. Клеймо, которое отнимает всё.

Оно отняло у меня родителей. Слишком много знающих, слишком много видящих людей, такие редко доживают до седин в нашем городе. Оно отняло детство, потому что в приюте меня боялись и ненавидели — кто захочет жить рядом с тем, кто всегда знает, что ты соврала или стащила варенье? Оно отняло нормальную жизнь, обрёкши меня на вечное одиночество на краю этого, слишком яркого мира.

Горечь подступала к горлу, едкая и знакомая. Чувство несправедливости, против которого я была бессильна. Я приняла это. Приняла свою участь вечной аутсайдерки, призрака, обреченного на тихую, никому не нужную жизнь в тени. Это было проще, чем надеяться. Надежда была слишком громкой, слишком яркой. Она делала больно

Я с силой ткнула тряпку в ведро, пытаясь заткнуть внутренний голос этим грубым, физическим действием. Приняла свою участь. Да. Это был единственный способ не сломаться. Просто плыть по течению, не ожидая ничего, кроме очередного дня, полного боли и шума.

Но Вселенная, казалось, решила проверить мою решимость на прочность. В тот самый момент, когда я потянулась, чтобы отнести ведро в подсобку, дверь в таверну с грохотом распахнулась, впустив очередную порцию портового хаоса.

И всё обрушилось на меня разом.

Группа докеров, закончивших смену, ввалилась с громкими, раскатистыми криками. Их тяжёлые ботинки гулко стучали по полу. Кто-то из них грохнул на стойку здоровенный ящик, и древесина с треском прогнулась. Женщины за своим столом взвизгнули от восторга, и их смех превратился в пронзительные, сверлящие визги, которые впились мне прямо в мозг.

Но хуже всего был запах. Волна пота, солёной воды, рыбьей чешуи и дешёвого крепкого рома накрыла меня с головой. Это было уже не просто неприятно. Это стало физически болезненным. Каждый аромат превратился в кинжал, вонзившийся в ноздри, в горло, в самое нутро.

Мир закружился, поплыл красками. Свет факелов на стенах ударил в глаза ослепительными бликами. Звуки сплелись в оглушительный, бессмысленный рёв. Голова раскалывалась на части, будто тисками сжимали виски. Тошнота подкатила к горлу едким комком.

Мне нужно было прочь. Сейчас же.

Я бросила тряпку, не глядя на кричащего что-то бармена, и, пошатываясь, пробилась к чёрному ходу. Руки тряслись, в ушах стоял оглушительный звон, заглушающий всё остальное. Я вывалилась на узкий, вонючий задний дворик, прислонилась лбом к холодному, шершавому камню стены и зажмурилась, пытаясь хоть как-то унять эту адскую какофонию внутри себя. Я просто хотела исчезнуть. Перестать существовать. Хотя бы на мгновение.

Я не знаю, сколько времени простояла так, дрожа у холодной стены. Постепенно самый острый шквал боли отступил, сменившись привычной, тупой, изматывающей мигренью. Дыхание выравнивалось, но в горле всё ещё стоял противный привкус тошноты и страха.

Инстинктивно, как раненая зверушка, потянулась к своему логову. Ноги сами понесли меня прочь от шумных улиц, вглубь лабиринта узких, плохо пахнущих переулков. Я не шла — я буксовала, цепляясь взглядом за выбоины на дороге, лишь бы не видеть лиц прохожих, не читать в их глазах мимолётных историй.

Моё «убежище» располагалось над одной из складских контор — крошечная каморка на чердаке, за которую я отдавала львиную долю своих скудных заработков. Дверь скрипнула, впуская меня в знакомый полумрак. Я захлопнула её за спиной, прислонилась к грубым доскам и выдохнула, наконец-то позволив себе расслабить плечи.

Здесь было тихо. Относительно. Я всё ещё слышала отдалённый гул города, крики чаек и скрип телег, но это было приглушённо, словно из-под толстого одеяла. Воздух пах пылью, старым деревом и мной — одиноким запахом дешёвого мыла и одиночества.

Я действовала по отработанному ритуалу: толстый кусок ткани в щель под дверью, чтобы не просачивались запахи и звуки с лестницы. Грубая штора на единственное запылённое окно, отсекающая назойливый вечерний свет и любопытные взгляды. И наконец — я погасила слабую керосиновую лампу и просто рухнула на койку, зарывшись лицом в плоскую, жёсткую подушку.

Нищета и убожество? Да. Но в этой нищете был мой единственный островок контроля. Здесь я могла отключить хоть часть этого бесконечного потока, лежать в темноте и тишине, пытаясь собрать себя по кусочкам после очередного дня битвы с миром. Это было не счастье. Это было минимальное, хрупкое и такое необходимое облегчение. Я лежала, прислушиваясь к стуку собственного сердца, и это был единственный звук, который я была готова терпеть.

Я лежала с закрытыми глазами, погружаясь в благословенную пустоту, позволяя темноте затягивать раны на моём восприятии. С каждым тихим выдохом мир отдалялся, становясь чуть менее резким, чуть менее болезненным. Ещё несколько минут, и я, возможно, смогла бы провалиться в забытье, в сон без сновидений.

Но что-то было не так.

Воздух в комнате изменился. Не запах, не звук — давление. Лёгкий, едва уловимый сдвиг, который заставил моё сердце сделать тревожный, гулкий удар где-то в горле. Я замерла, не открывая глаз, пытаясь понять. Сквозь ткань подушки я чувствовала не только привычную грубость наволочки. Под щекой угадывался чёткий, ровный контур чего-то чужеродного.

Я резко села, отшатнувшись к стене. На моей тощей подушке лежал конверт.

Ледяная волна страха окатила меня с головы до ног. Дверь была заперта изнутри. Я бы услышала, как кто-то заходит — скрип каждой половицы был мне знаком до боли. Окно было закрыто. Никто не мог войти. Но конверт был здесь.

Дрожащими руками я потянулась к нему. Бумага была непривычно плотной, дорогой, бархатистой на ощупь. На ней не было ни имени, ни адреса. Только печать — кусок тёмно-серого сургуча, оттиснутый стилизованным знаком: отточенный контур кинжала и падающая от него идеально ровная, короткая тень. Прикосновение к печати вызвало странное ощущение — не холод и не тепло, а лёгкое, покалывающее онемение, будто от прикосновения к спящей конечности.

Я сломала печать. Внутри лежал один-единственный лист той же великолепной бумаги. Текст был набран строгим, беззаботным шрифтом.

«Мисс Элис,
Ваши уникальные качества не остались незамеченными. Академия "Тень" предоставляет вам возможность превратить врождённую слабость в силу. Ваше присутствие ожидается к началу нового семестра.
Примите это приглашение как единственную альтернативу вашему текущему существованию. Неуважение к нашему предложению будет сочтено за оскорбление».

Ни подписи, ни указаний, где искать эту академию. Только угроза, облачённая в безупречно вежливые фразы. Я сидела на своей жалкой койке, сжимая в пальцах этот идеальный, пугающий листок, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Кто-то наблюдал. Кто-то знал. И этот кто-то прошёл сквозь запертую дверь.

Я сидела, уставившись на изысканные буквы, которые, казалось, жгли мне пальцы. «Неуважение... будет сочтено за оскорбление». Это звучало не как предупреждение, а как смертный приговор, произнесённый тихим, безэмоциональным голосом палача.

Первой реакцией был леденящий ужас. Выбросить. Сжечь. Сделать вид, что я никогда этого не видела, и молиться, чтобы те, кто это прислал, просто забыли обо мне. Эта мысль была такой же соблазнительной, как и инстинктивной.

Но затем взгляд упал на потёртые, покрытые грязью края моего одеяла. На пыль, витающую в луче света, пробивавшегося сквозь щель в занавеске. Я прислушалась — снизу, с улицы, донёсся хриплый кашель пьяницы, скрип телеги, чей-то сдавленный плач. Этот город. Эта комната. Эта жизнь.

Они видели меня. Кто-то, где-то, увидел не просто сироту, моющую полы. Они увидели мой дар. Они назвали его «уникальными качествами». Не проклятием. Не клеймом. Возможностью.

Слова письма перечитывались снова и снова, и с каждым разом страх начинал отступать, уступая место чему-то новому, хрупкому и опасному. Решимости. Это был билет. Билет в один конец, возможно, прямиком в ад. Но это был шанс. Единственный, который у меня когда-либо был.

Лёгкий страх никуда не делся, но его теперь теснило жгучее, незнакомое чувство — любопытство. А что, если? Что, если они правы? Что, если моё проклятие может стать чем-то большим? Что, если я могу не просто выживать, а… жить?

И в тот миг, среди нищеты и тишины моей конуры, я почувствовала первый проблеск той силы, что всегда дремала во мне, задавленная страхом и болью. Она была крошечной, как искра, но она была. И она жгла куда сильнее, чем любой страх.

Я встала с койки, письмо зажато в руке так крепко, что бумага смялась по краям. Сердце колотилось уже не только от страха, но и от странного, непривычного возбуждения. Это было похоже на прыжок в пропасть с уверенностью, что падение — это и есть полёт.

Я подошла к окну и отодвинула грубый край занавески. Мой город открылся передо мной во всей своей убогой, ночной красоте: кривые крыши, тусклые огни, тёмные воды залива, уходящие в никуда. Он всегда был моим врагом, моей тюрьмой, местом, которое отвергло меня с самого начала.

Но теперь всё было иначе.

Я смотрела на него, и впервые не чувствовала подавленности. Только холодную, чистую решимость. Этот город больше не мог меня удерживать. Кто-то бросил мне вызов, и я его принимала. Всё, что было до этого момента — боль, одиночество, страх — стало просто прологом. Прелюдией к чему-то настоящему.

Я отпустила занавеску, и комната снова погрузилась в спасительный полумрак. Повернувшись, я бросила последний взгляд на свою жалкую кровать, пустое ведро в углу, пыльные полки. Ничего своего. Ничего, что стоило бы брать с собой.

Только это письмо.

Я аккуратно сложила его, спрятала во внутренний карман своего поношенного платья, прямо у сердца. Выражение моего лица в темноте я не видела, но чувствовала, как мышцы щёк напряглись, а губы сжались в тонкую твёрдую линию. Усталость куда-то ушла. Осталась только собранность, решимость.