Академия роз и нарциссов

– Что планируете делать в Петербурге? – спросил князь Волчинский, откидываясь на затянутое зеленой кожей сиденье.

Алиса вздрогнула. За почти пять часов проведенных в пути, они едва ли перекинулись парой слов, и она не ожидала от него подобного вопроса. Какое ему вообще дело, чем она займется дальше?

– Я... хочу восстановиться в академии, – неловко промямлила она.

Как и при первой встрече князь вселял в нее чувство неловкости и легкий страх. Впрочем, подобные эмоции она привыкла испытывать почти ко всем, кто ее окружал.

– Это похвально, – он улыбнулся, и вокруг его глаз побежали морщинки. – Вам, конечно, нужно и дальше развивать свой дар. Не стесняйтесь обращаться ко мне если у вас возникнут сложности.

– Сложности?

– Да, вы же не думаете, что восстановиться будет так легко? Все-таки обстоятельства при которых вы покинули академию были... слегка необычны.

Не выдержав его взгляда – сочувствующего и почти, что жалостливого, Алиса уставилась на проносившиеся за окном ели и кривые сосны.

Она понимала, что он имел в виду. Не каждую первокурсницу обвиняют в убийстве. То, что случилось год назад вызвало ужасный скандал. Фотографии с ее растерянным и бледным лицом красовались на первых полосах всех газет. Ей даже посвятили выпуск вечернего шоу, где целая студия гостей, во главе с ведущим пытались разобраться, как же так вышло, что скромная студентка, приехавшая из провинциального городка, жестоко убила собственного возлюбленного – молодого и подающего надежды наследника знатного рода.

То, что ее вину так и не доказали и ее выпустили прямо из зала суда, уже никого не волновало. Общественность переключилась на новый скандал и про нее все забыли.

– Честно говоря, я удивлен, что вы решили вернуться в Петербург, – продолжил князь Волчинский, не дождавшись от нее ответа. – Могли бы ведь отправиться в Москву или Екатеринбург, там тоже есть свои академии и очень хорошие или вот даже в другую страну поехать. Что же вас так сюда тянет?

– У меня остались незавершенные дела.

Хлопнув дверью, в купе вошла Прасковья, помощница князя. Длинные тонкие каблуки ее туфель, напоминавшие стилеты, утопали в мягком ковровом покрытие. Юбка обтягивала стройные бедра так туго, что казалось, при каждом неосторожно шаге может порваться.

– Скоро приезжаем, минут через сорок, – сказала она, усаживаясь рядом с князем.

– Так скоро? – удивленно протянул он. – Я почти забыл про время. А мне ведь еще надо написать в попечительский совет, и ответить графу Пирогову.

Он открыл ноутбук, отгородившись от Алисы тонким экраном. Она незаметно выдохнула, радуясь, что их неловкая беседа прервалась.

Князь говорил, что оплатит ей дорогу до Петербурга, но она думала, что подразумевается простое место в вагоне эконома, и никак не ожидала, что ей придется ехать в купе первого класса.

Все вокруг – начиная от обитых лакированными панелями стен и заканчивая, обтянутыми зеленой кожей сиденьями, казалось настолько дорогим, что было страшно коснуться, чтобы не запачкать или не порвать.

Говоря на чистоту, самым дешевым здесь была она. Часто, когда она одевалась, как-то не так или, что-то не то делала, Платон говорил, что она выглядит или ведет себя дешево. Она до сих пор вздрагивала, стоило ей услышать это слово. Даже если обращено оно было к леденцам, продающимся в магазине по скидке, а не к ней.

Платон... Она старательно отгоняла мысли о нем весь этот год. Ей до сих пор не верилось, что он мертв. Может быть, потому что ей так и не удалось побывать на его похоронах. Когда его хоронили, она все еще находилась под стражей, но если бы и была уже на свободе никто бы ее не позвал.

После суда, когда с нее уже сняли наручники, и она выходила из зала в сопровождение адвоката, нанятого для нее князем Волчинским, она наткнулась на Леониду Зиновьевну – его бабушку. Из-за ее высокой и не по годам стройной фигуры, обтянутой костюмом из антрацитово-черного траурного бархата, выглядывал растерянный Сева – младший брат Платона.

Алиса начала, что-то растерянно лепетать о том, как ей жаль и, как она соболезнует. Леонида Зиновьевна смерила ее долгим презрительным взглядом, примерно так смотрят на непонятную коричневую субстанцию, прилипшую к подошве ботинок после прогулки в парке, а затем плюнула ей прямо в лицо.

– Убийца! – прошептала она сквозь зубы, проходя мимо.

Алиса тогда опешила и не знала, что сказать. Она догадывалась и раньше, что пожилая графиня ее недолюбливает и терпит только потому, что она нравится Платону. Любимому старшему внуку, Леонида Зиновьевна ни в чем не могла отказать. Однако, такого поведения Алиса от нее не ожидала. Ей тут же стало стыдно и неловко. На плечи навалилась тяжесть подобная той, что всегда ее охватывала, когда кто-то из взрослых был ею недоволен.

Сева тогда побледнел, а уши у него наоборот стали красными. Порывшись в кармане, он протянул ей белоснежный накрахмаленный платок.

– Прости, – шепнул он и бросился влез за удаляющейся графиней.

Алиса поежилась от очередного болезненного воспоминания. За последний год их стало столько, что внутренняя копилка переполнилась.

В купе заглянула проводница.

– Прибываем через тридцать минут на Витебский вокзал, – сказала она. – Вам чай, кофе или может быть, что-то еще принести?

– Нет, спасибо, – ответил князь, не отрываясь от экрана ноутбука.

Проводница скуксилась и хотела уже уходить, когда ее окликнула Прасковья.

– Латте на миндальном молоке, сделайте пожалуйста, – сказала она и перевела взгляд на Алису. – А вы, что-то будете?

Алиса замялась, не зная, что сказать. Она понятия не имела, кто будет за это платить.

Деньги у нее были. Князь обещал ей заплатить за программу, в которой она участвовала и свое слово выполнил. Хоть здесь ее страдания не прошли зря. Вот только карту, привязанную к счету, на который перевели деньги, она давно потеряла – ее забрали вместе со всеми вещами, бывшими при ней, когда взяли ее под стражу, а потом она и вовсе ее заблокировала. Как приедет в Петербург первым делом пойдет в банк, чтобы выпустить новую, а пока придется довольствовался скромной суммой наличных банкнот, которые она нашла на дне сумочки, когда ей вернули ее вещи в исследовательском институте.

Дело тут было даже не в деньгах, а в том, что ей было неловко поднимать этот вопрос.

– Девушке то же самое принесите, – решила за нее Прасковья, так и не дождавшись ответа.

Алиса вспыхнула, чувствуя, как краска приливает к щекам.

Кивнув, проводница покинула купе. Она заходила к ним раз десять за все время, что они ехали, то предлагая чай или кофе, то спрашивая не дует ли им и не убавить ли кондиционер.

Кажется, ей понравился князь Волчинский, и отчасти Алиса могла ее понять. Ей самой она казался, ну... не старым, но определенно очень взрослым. Ему было лет тридцать на вид. По его спортивной и подтянутой фигуре, крепким и белым зубам, невероятно ухоженной бороде и густым каштановым волосам, разделенным на прямой пробор, было видно, что он привык с раннего детства получать все самое лучшее. Питаться красным мясом и красной же рыбой, есть много клетчатки, работать в удовольствие и качественно отдыхать.

Если бы выражение «старые деньги» обрело человеческий облик, то выглядело бы оно ровно, как он – князь Всеволод Волчинский.

Прасковья крайне уместно всмотрелась радом со своим нанимателем – с великолепной фигурой и тщательно вылепленным точенным лицом – с пухлыми губами и лисьими глазами за тонкими стеклами дорогих очков.

Рядом с ними Алиса чувствовала себя замарашкой и бедной сироткой – в мятой юбке в складку, рубашке и жилете. Эту одежду ей вернули вместе с остальными ее вещами. Каштановые волосы, которые и раньше были длинными, за год отрасли еще сильней, и тянулись теперь ниже бедер. Про ее глаза, Платон всегда говорил, что они, как у голодного, потерявшего маму, олененка. Может быть это и был комплимент, но Алисе от него всегда делалось неловко, и от его слов, она чувствовала, что-то похожее на унижение.

Проводница принесла кофе. Глотнув, горячий, отдающий миндалем, напиток, Алиса с благодарностью посмотрела на Прасковью, уткнувшуюся в ноутбук. Немного взбодриться для нее оказалось не лишним.

Поезд медленно замедлял ход. Болота и кривые стволы деревьев, мелькавшие за окном, понемногу сменялись промзонами и унылыми серыми домами. Они въезжали в город.

Петербург обнимал их прохладными и влажными объятиями. Затянувшая небо серость, в любую минуту обещала пролиться дождем. Когда они вышли из здания вокзала, в лицо ударил сырой промозглый ветер. То ли от высокой влажности, то ли от чего-то еще, он казался сырым и по особенному свежим, таким, какой бывает только здесь.

Князя и Прасковью уже ждал шофер на глянцево черной и невероятной дорогой на вид машине. Князь настаивал, чтобы Алису они тоже отвезли, но она отчаянно отказывалась, сгорая от неловкости и порывалась бежать в сторону метро. В итоге все кончилось тем, что Прасковья вызвала Алисе со своего телефона такси.

Алиса спросила, куда она может перевести за него деньги, но Прасковья только бросила в ответ:

– Забудьте.

– Дайте Алисе Витальевне мою визитку, – попросил Прасковью князь.

Порывшись в сумочке, та достала бумажный прямоугольник и протянула его растерянной Алисе.

– Вот держите.

– Непременно звоните, если у вас возникнут сложности, – сказал князь. – И докладывайте о своем самочувствии, если вдруг, что-то пойдет не так.

– Да, спасибо, конечно, – промямлила Алиса, заталкивая визитку в карман.

Она была уверена, что скорее город утонет, потонув в нескончаемом дожде, чем она сама по доброй воле свяжется с Волчинским.

Вскоре приехало ее такси. Хмурый водитель помог ей затолкать чемодан в багажник. Алиса села на заднее сиденье и захлопнула дверь отгородившись от князя и его помощницы.

За окнами проносился город, словно снятый через серо-розовый пастельный фильтр. Алиса невольно вспомнила, каким увидела его два года назад, когда впервые в нем очутилась.

Она тогда приехала поступать в Санкт-Петербургскую академию парапсихологических наук, которая была пусть не такой большой, как Московская, и не такой современной как та, что была в Екатеринбурге, но одной из старейших, с самым лучшим и признанным по всему миру факультетом ментальных искусств, а именно ментальные воздействия и были основной специализацией Алисы.

Она помнила, как отчаянно и жадно рвалась прочь из своего родного города. Хотя даже городом их Малые Змейцы было сложно. Скорее это был поселок городского типа, где вдоль главной улицы стояли двухэтажные бревенчатые дома, а на окраинах теснились настоящие избы с непременными, налепленными сбоку, тарелками кабельного телевидения.

В Малых Змейцах все было в единственном числе: один вокзал, одна школа, одна библиотека, один психологический диспансер, в котором трудились почти все жители города, одно кладбище, один медицинский колледж, куда Алисе и была бы прямая дорога, если бы в четырнадцать лет у нее не пробудился бы дар.

Ей тогда казалось, что она сходит с ума. Эмоции и чувства людей вдруг обрели цвет. Она начала видеть ауры, расплывающиеся цветным облачком вокруг голов прохожих на улице. Это теперь она могла контролировать свой дар, и выключать его, когда он был ей не нужен, а тогда у нее словно все время чесалась изнутри голова, и она до крови скребла кожу, пытаясь хоть как-то ее унять зуд.

Все закончилось нервным срывом Алисы и ее увезли в тот самый единственный диспансер. Часто в таких случаях ошибочно ставили шизофрению, но ей повезло. Когда ее привезли, дежурил опытный врач и он догадался позвонить в Канцелярию парапсихологического контроля.

Приехавшие специалисты провели над Алисой все необходимые измерения и заключили, что она не сумасшедшая – она экстрасенс.

Ее жизнь это известие перевернуло с ног на голову, но ей казалось, что изменилась не она сама, а все вокруг.

Ее родители, до этого очень строгие и требовательные, но при этом очень заботливые и даже слишком опекающие, отстранились от нее, словно вдруг начали ее бояться. Отец не мог теперь даже сидеть с ней на кухне, и когда она заходила, он либо раскрывал газету, отгораживаясь от нее, либо и вовсе выбегал в коридор.

Мама больше не смотрела на нее прямо, а только как-то искоса, будто боясь встретиться с ней взглядом, и разговаривала теперь с ней только короткими приказами: «вынеси мусор», «посуду помой», «уберись у себя в комнате».

Бабушка, являвшаяся негласной главой семьи, по возвращении Алисы из диспансера, устроила скандал, крича, что у них в роду таких не было, и мать наверняка ее нагуляла. А потом сказала, что жить в одном доме с «ведьмой» не будет и «Либо она, либо я! Выбирайте!».

Родители метались не зная, что им делать, но вскоре вопрос решился сам собой – Алису забрали в школу-интернат для одаренных детей.

Единственным, кто от нее не отвернулся был ее младший брат – Матвей. Ему в тот год исполнилось пять, и она помнила, как он плакал, не понимая, почему она уезжает. По Матвею Алиса до сих пор ужасно скучала, но связаться с ним и не пыталась. Если родители считали, что ему не нужна сестра ведьма, то тем более, брату лучше было держаться подальше от той к кому было пришито намертво черными нитками клеймо убийцы.

Такси остановилось возле крутящихся стеклянных дверей отеля, вырывая Алису из непрошенных воспоминаний. Водитель помог ей достать из багажника чемодан, а приветливый швейцар затащить его внутрь холла.

Отель ей оплатил на неделю князь Волчинский, и она надеялась, что этого времени ей хватит, чтобы все утрясти с академией и перебраться в общежитие.

Спустя два дня Алиса уже сидела в деканате факультета ментальных искусств. За это время она успела выпустить новую карту и теперь, чувствовала себя чуть увереннее, зная что в доступе у нее есть деньги, и она может не волноваться, дожидаясь пока ей на счет придет стипендия. Также она сходила в парикмахерскую и подрезала волосы, которые теперь спускались до лопаток и сильнее вились, собираясь упругими локонами.

Ее подруга Соня всегда завидовала ее волосам, жалуясь, что ей самой приходится по полчаса возиться с укладкой, чтобы добиться подобного эффекта.

Отправляясь в салон, Алиса собиралась и вовсе подстричь волосы до плеч, сделав каре, но в последний миг передумала. Ей неожиданно вспомнились слова Платона, который считал, что ровно половина ее красоты заключается в ее волосах и если она их подстрижет, то непременно станет дурнушкой.

Может быть в реальном мире Платон и был окончательно и бесповоротно мертв, но в ее голове он по прежнему был живее всех живых, и продолжал управлять ею, дергая за ниточки.

– Так что вы хотели? – спросила сотрудница деканата, вырывая ее из собственных мыслей.

Кроме них в узкой, заставленной шкафами и письменными столами комнате, были еще три женщины. Все они включая, ту, что разговаривала с Алисой, были похожи словно сестры – в аккуратных, неприметных джемперах, старомодной бижутерии из малахита и янтаря, и с то ли завитыми химией, то ли от природы кудрявыми, свернутыми в мелкие спирали короткими волосами.

– Так вышло, что я поступила на первый курс и успешно его закончила и сдала все экзамены, но потом... кое-что случилось и мне пришлось покинуть академию.

– Так-так, давайте посмотрим ваши документы, – пробормотала сотрудница деканата, забирая у Алисы папку с собранными бумагами. – Знаете, а ваше лицо кажется мне знакомым.

Женщина уткнулась взглядом в мерцающий монитор, клацая мышкой и, что-то быстра набирая на клавиатуре. Вскоре ее лицо вытянулось, а глаза за роговой оправой очков сузились.

Алиса замерла, уже понимая, что что-то пошло не так.

Вскоре началась какая-то суматоха. Напряженно поглядывая на Алису через лакированный, заваленный бумагами стол, сотрудница деканата по очереди посоветовалась со всеми своими коллегами, подзывая их к себе и взглядом указывая на экран.

Потом, подняв трубку доисторического, еще оснащенного крутящимся диском, телефона, кого-то набрала и дрожащим голосом попросила:

– Зоя Михална, зайдите, пожалуйста, ненадолго.

Вскоре явилась Зоя Михална, оказавшаяся очень полной невысокой пожилой женщиной с волосами, собранными в устрашающую башню на затылке.

– Мы не можем вас принять, – отрезала Зоя Михална, встав перед Алисой, словно неприступная крепость перед завоевателем.

– Но почему? Я все узнавала, все мои документы в порядке. Вот зачетка, я даже экзамены за первый курс сдала, – лепетала Алиса, отступая перед ее напором.

– У нас нет бюджетных мест.

– Так я могу и на контракт пойти...

– Девушка, говорят вам, мы таких, как вы не принимаем! – отрезала Зоя Михална, грудью выдавливая ее за дверь.

Алиса замерла, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. С ней поступали несправедливо. Она была уверена, что дело не в том, что нет мест.

– Я не виновата. Меня оправдали в суде, – зло прошептала она, пытаясь не расплакаться перед ними.

Зоя Михална взглядом красноречиво дала понять, что мнение суда для нее не авторитетно.

Алиса задрожала, чувствуя, как скапливается напряжение и, как бьется жилка на виске. Все собравшиеся здесь были простыми людьми, она чувствовала это. Ее дара хватило бы, чтобы переломить их волю и заставить сделать все так, как хочет она.