Академия Рябиновой Долины

Отчего нам не везёт?
Кто подскажет, кто поймёт,
Отчего нам так давно не везёт?
Будем делать всем назло
Вид, что крупно повезло,
И тогда нам всё равно повезёт!

В. М. Татаринов.

Пролог.

Осторожно, но настойчиво стучу в темно-бордовую дверь. Характерного такого оттенка.

Деваться-то мне всё равно некуда.

Грубое, недовольное «Войдите» отрезает последние пути к отступлению. Будто декана за моей спиной было недостаточно.

Впереди - предупреждающий перестук копыт. Препод за кафедрой возмущенно встопорщил бороду и тряхнул густой гривой.

Лектору не нравятся опоздавшие или просто лично я? Как обычно?

Сорок пар глаз матерых оборотней-охотников уставились отнюдь не дружелюбно. То ли на мой наряд, то ли на всё вместе.

Эй, что вы имеете против голубого шелка платья и модных золотистых сандалий? Ну и против моих свежевымытых темно-бронзовых локонов? Или так и лучащихся обаянием зеленых глаз?

Ладно. Отступать некуда. Мне же фактически повезло. И вообще потрясно везет в последнее время. Продохнуть не успеваю. Поперло так поперло.

Вот, например, я теперь учусь здесь...

Глава первая.

Платье реально мерзкое. Дурацкое, серое, бесформенное, вышло из моды еще лет десять назад. Если его вообще с ней знакомили.

И большевато. Мне. Даже в груди.

Про всё прочее вообще скромно умолчим. Там двух меня запихнуть можно. И вполне себе с комфортом.

Мышастое платье-балахон. В таком – самое то в бедный монастырь. А лучше — в нищий и голодающий. Где умерщвляют бренную плоть не для галочки, а с огромным и пламенным энтузиазмом.

Ну, не туда, так в бесправные приживалки к старой склочнице.

Еще можно в бедные сиротки-гувернантки – в самую отвратную и ханжескую семью.

Теперь длинные, вьющиеся волосы – в тугой пучок. Зачесать как можно глаже. Стянуть предельно туго. И перевязать старой, пыльной лентой цвета дохлой моли.

Со шпильками всё же лучше не рисковать. Я все-таки юная девица, а не домоправительница в годах. Да и кто мне их отдал бы? Или специально покупали? Тратили на меня драгоценные деньги? Целых несколько медяшек? Всего лишь на меня?

Крем – для серости и неровности кожи. Ровным слоем, чтобы казался естественным. Хватает всего часов на пять... ничего, потом можно обновить. У меня есть запас. И я умею прятать.

Почти всегда. А когда не могу — мне и не требуется.

Туфли старые, из сундука мачехиной компаньонки. Платье – оттуда же, если честно. Компаньонок мачеха подбирала не только немолодых и непривлекательных, но еще и отвратно одетых. А если считала недостаточно бесцветными, исправляла ситуацию по мере сил. С энтузиазмом тех самых монашек — из голодающего монастыря.

Ну, или их отнюдь не голодающей настоятельницы. Искренне считающей, что других нужно умерщвлять очень активно. А вот себя любимую — вовсе даже излишне.

Такие монастыри я видела...

Жаль, нельзя еще золы в волосы набить — для полноты образа. Но настолько переигрывать всё же не стоит.

Всё, я готова.

Можно идти. Дряхлые, тяжелые туфли разношены, но достаточно жмут, чтобы испортить мне походку. Даже без особых усилий.

Это фигура у меня прилично тоньше компаньонкиной. А вот размер ноги – больше. Сейчас, во всяком случае.

Всё, в замке похоронно скрипнул ключ. А тяжелые шаги я расслышала и раньше. За мной пришли.

Стражу я не знаю: все новые. В окно я правда следила... должна же понять, как кто движется. Насколько ловко, насколько быстро.

Они даже раз тренировались у меня на виду.

Слабаками не выглядят. На страже всё же мой враг решил не экономить. Проще на еде для пленниц. Ну и на всём прочем – для них же.

Знакомые (только малость подободранные) коридоры родного особняка я пережила спокойно. А вот бывший папин кабинет — нет. Только не сорванные со стен охотничьи трофеи - медвежьи и львиные шкуры. И не уже вынесенное куда-то мое темно-малахитовое бархатное кресло. Оно-то чем помешало? Не новое ведь. Тоже планируется загнать подороже? Или уволочь в самое дальнее поместье, там запереть вместе с прочей мебелью... и пусть его жрет голодная моль. Кроме нее, добычу нового хозяина не увидит никто.

Такие всё предпочитают сгноить.

Ну и у каждого свои трофеи. У папы - охотничья добыча. У этого - чужие потертые кресла.

Правда, папино он оставил. На прежнем месте - у камина. И в нем с удобством расположился сам. Нога за ногу.

Не затем ли вынесли мое, чтобы мне точно пришлось стоять? Потупив взгляд, разумеется?

А то еще взгляну на собеседника сверху вниз. Правда, такое ему светит, даже если он встанет. Или я тоже присяду.

Забавно, что сам он - вроде тощий, аж усохший, а брюхо есть. Совсем, что ли, не двигается?

Кстати, запах уютно трещащих дров - тоже иной. Такие горят в приютах и бедных домах. Дымящее гнилье. Когда нет ничего другого.

Гелию и мачеху подобное могло бы напугать, но меня даже ободрило. Слишком о многом напомнило.

Брезгливый взгляд незваного гостя в мою сторону сомнений не вызывает: я ему не нравлюсь. Не больше, чем зеркалам. Не тому побитому осколку из кладовой, что сейчас неумело украшает ободранную стену, а другим - побольше. Одно отсюда тоже вынесли - вон очередная пустая дыра справа. А в коридорах были другие, в тяжелых рамах - уже во весь рост. Там тоже теперь одинокие, бесприютные дыры. Шелковые обои под зеркалами уже вытерлись. А новые этим стенах больше не светят.

Ну, не при нынешнем хозяине.

За такими, как мой дядя, случайно уцелевшая родня порой наследует очень многое. Они ведь только копят всю жизнь, ничего не тратя.

Но этот начал копить только после папиной смерти, так что...

Кстати, зеркальному осколку я тоже вряд ли нравлюсь. Если ты сам непривлекателен - это еще не значит, что и вкуса лишен напрочь.

Новому хозяину я не глянулась бы в любом случае. Но в таком виде меня еще и фавна с два продашь. Преобразить – этому мозгов не хватит. Как и найти тех, кто умеет. Да еще и на такое разориться. Вряд ли для него даже моя жизнь стоит дороже пыльной ленты в моем пучке. Про мышастое платье уже скромно умолчу.

Вот для любого монастыря я гожусь идеально. Уже ничего не убавить и не прибавить. Только волосы под куколь убрать, а сначала — обрезать. Монахине лент не положено. Вообще никаких.

Ну еще пригожусь для места затурканной компаньонки. Или «знающей свое место» гувернантки. Готовая серая, пыльная мышь. Тихая и послушная. Некрасивая, никому не нужная девица. Заготовка для будущей старой девы.

«Скромность — лучшее украшение девушки». И первейшее средство таковой навсегда и остаться.

Если, конечно, ты при том не сказочная красотка. Тогда есть шанс еще загреметь в бордель для моряков. Или в игрушки к старому извращенцу. Такие как раз любят скромниц.

А вот молодые кавалеры — никогда.

Прищуренные, крысячьи глазки внимательно изучают мои руки. Особенно – застарелые мозоли.

- Ты что, мыла полы? – брезгливо морщится собеседник. Обращаться ко мне по имени – много чести.

И хорошо. Оно у меня красивое. Неприятно, когда произносится такими губами.

- И полы мыла, и камины чистила, - покорно киваю я. – И дорожки мела, и дрова колола, и розовые кусты садила. Как матушка прикажет порой: чтоб пока сорок кустов не посажу – спать не ложилась...

Он явно жалеет, что мачехи в доме нет. Уже нет.

Что так досадно поторопился.

Правда, по совсем другой причине. Я ему по-прежнему не нравлюсь. Но это еще не значит, что нравится мачеха.

Как и вообще любая женщина.

Папа порой шутил, что его кузен — истинная «старая дева в старомодных штанах». Кажется, он был прав.

- В доме, что же, не было слуг?

- Слуги были, конечно, - послушно склоняю я голову. – Но я же должна была отработать хлеб, кров и образование.

- Образование? - клочковатая полуседая бровь презрительно ползет наверх. - Детей, что ли, учила когда-нибудь?

- Брата. У него не получалось, а я математику с детства понимала.

- А со стариками уважительно обращалась?

- Тетеньки моей приемной маменьки подтвердят - врать не будут: когда они в гостях у маменьки были - всегда чай им носила, печенье подавала, читала вслух...

- Цыц! Раскудахталась тут, - перебил дядя. - Ишь ты – «врать не будут»! Бойкая какая... Что за наглая молодежь пошла? Ты им слово, они тебе — десять. Совсем, что ли, манерам не учена?

- Так не врут же они, уважаемые дамы... – покорно бормочу я. – Вот и матушку спросите...

- Врать не будет? – съязвит он. – А с кавалерами как? Небось, женихов на балах искала? Все вы, девицы, такие...

- Жениха папенька нашел, когда время пришло, - качаю головой. – А я – девушка скромная...

«И даром никому не нужная...» - ясно читается на его лице. Раз выбранный папенькой жених больше и на порог не показывается.

С огромным удовольствием новый опекун продал бы меня в солдатский бордель. Но вот этого имперский закон не дозволяет. А в содержанки к какому-нибудь толстопузу этакую страхолюдину и с приплатой не возьмут.

- А розгами тебя мачеха за провинности учила?

Вот тут я едва не дернулась.

Но вместо этого покорно подтвердила:

- А как же без этого? Матушка и кочергой горячей учить пробовала, да папенька запретил. Даже шрамы остались.

Не потребует же раздеться, в самом деле. А если и потребует, у меня они есть. Не все сошли — даже с годами. Правда, не совсем там, где принято «учить», но кто знает, что с башкой у моей приемной матушки, раз она за раскаленную кочергу хватается? А судя по мачехиным воплям вчера во дворе, ее точно можно принять за безумную. Особенно тем, кто полагает, что право кричать есть лишь у мужчин. Причем, исключительно у знатных.

Я была заперта, когда на конюшню под кнут загремела старая домоправительница. Меня она не особо любила, но это не значит, что я такое одобряю. На самом деле старуха быстро опустилась бы перед новым хозяином на колени, если бы смогла. Только ревматизм заставил ее замешкаться.

Надеюсь, она выживет.

А мачеху мне стоит даже поблагодарить. На ее месте могла оказаться я. Ну, не совсем на ее, но особой разницы нет. Любая из нас могла послужить наглядным примером. Просто повезло мне. В этот раз.

Первой удостоили приватной беседы не меня. «Уедиенции».

Скудный набор дядиных мыслей накорябан на унылой, прыщавой роже вполне читаемо. Привыкшая к грязной работе, некрасивая, тихая, забитая девица. Считающая нормой любые побои, вечные попреки черствым куском хлеба и любые капризы вздорных старух. Привыкшая, что на нее всем плевать. Ну и на какой кривой козе тут подъезжать, а?

Честно говоря, прислуги я опасалась. Но кто хотел – уже сбегали подробно расписать тяжкие грехи моей мачехи. Рассчитывали на золото – получили «строгую» порку на конюшне. Особенно женщины — этим досталось вдвое. Дядя Огюст – «суров, но справедлив». В его собственном представлении.

Вроде, из этих выжили всех. Даже женщины. А если и нет — доносчикам туда и дорога.

Так что кто не разбежался – попрятались подальше, забились в щели. Выжидают, присматриваются.

Ну и зря. Дядя рано или поздно доберется до всех, кто вовремя не удрал. По-другому просто не бывает. И почему некоторые наивно считают, что до них не дойдут руки? До всех доходят.

Из окна я слышала, как громко вопил конюх Атан. А ведь он первым твердил, что новый хозяин «поставит на место» всех, кого распустил старый, то есть папа.

Забавно, что сам «на место» Атан вовсе не хотел.

- А как же Академия? - злобно блеснули пыльные глазки.

- Так сестрице же некогда учить было. У нее балы были, приемы, танцы. А у меня времени много, вот я и училась за нее и себя...

В маленьких злобных глазках будто болотный огонек зажегся. И заворочалось созревающее решение – будто утопленник со дна всплыл. Или личинка навозного червяка проклевывается.

- Возможно, я решу, что ты продолжишь образование, - решил заботливый дядя. – Если правильно ответишь на мои вопросы.

И я не поверила своим ушам. И не обрадовалась. Он что-то решил. При себе меня оставить? Пригожусь служанкой-горничной-судомойкой-поварихой-секретарем-всем-сразу?

И что? Притворяться будет сложнее, но хоть в Академии снова стану самой собой. А там быстренько приищу нового жениха, чей отец будет в фаворе у императора...

Потому что иначе мне из рук жадного дяди до окончания Академии не выбраться.

А если не вернусь учиться, то и никогда. Любой другой способ выйти из-под опеки - брак или смерть опекуна. Первого он не допустит, за второе - пожизненная каторга. С лишением дворянского звания.

То есть на рудники поедешь уже простолюдинкой. Готовой добычей для любого охранника.

Конечно, хотела я другого. Полной свободы, а не Традиционного брака. Но четыре года в руках опекуна мне не протянуть. Не настолько он всё же туп. Разоблачит.

Конечно, и я, и папа планировали для меня Новый брак. И только после окончания Академии. Одно дело – взять в жены в меру красивую знатную девицу, каких много, и совсем другое – Мага с дипломом столичной Академии. С Золотым Дипломом, который мне очень даже светил. Я ведь, правда, старалась.

И только Новый брак дает полную свободу вдовам, не оставляя их судьбу и имущество на волю семьи покойного мужа.

И только выпускницы Академий вправе развестись, вернув себе приданое. И в качестве причины довольно лишь личного желания. Вовсе не требуется бесплодие и желание мужа взять новую плодовитую жену.

Увы, всё это перечеркнула папина смерть. Три недели назад.

Погибни мой отец лишь на месяц позже – я оказалась бы вне опеки. Да, без защиты семьи. Но с уже выделенным мне приданым и с правом распоряжаться своей жизнью по собственной воле.

Но я не успела достичь полного совершеннолетия. И моим опекуном стал дядя – двоюродный брат отца. И его злейший враг.

И отозвал из Академии и мои документы, и сестры. Просто отозвал – и всё. Он так решил. Волею нового опекуна в образовании мы не нуждаемся. В будущей свободе – тем более.

Как и в приданом. Волею нового опекуна оно было урезано. До нуля. Исходя из защиты наших интересов, нам лучше не иметь имущества.

Так что мы обе – в его полной власти до конца наших дней. Или до замужества.

Шанс на него остается всегда. Из абсолютной власти опекуна есть одно исключение. Спасибо имперским законам о семье и браке. Спасибо Двадцатилетней Войне, когда население Империи сократилось вдвое.

Замужество и рождение детей – обязанность любой женщины. В этом и только в этом решение опекуна отправить в монастырь незамужнюю девушку может быть оспорено в суде. Если есть жених, готовый настоять на своем. Если у него хватит влияния. Или у его родни.

Но брак, заключенный Императорским судом, может быть только Традиционным. Без каких-либо прав у жены. Она становится официально собственностью мужа. Ее единственная защита – такой брак трудно расторгнуть. Муж тоже не вправе развестись со своей собственностью и вернуть ее отцу или другой родне.

Но есть и другие законные пути. Монастырь, например. Традиционных жен имперские законы уже никак не защищают. Приданое в этом случае останется мужу. Ведь по Традиционному брачному договору оно шло, как «безвозмездный дар».

Еще возможна случайная смерть. Например, от родов. Или от желудочных колик.

Но еще хуже, что Традиционную жену не освободит и вдовство. После смерти мужа она ничего не наследует. Вместо этого сама переходит по наследству. Только уже не женой. До самого совершеннолетия сына. А если сыновей не родилось, то никогда.

И родня мужа обязаны «заботиться о ней по мере сил». То есть творить почти всё, что вздумается. Не хуже, чем прежде - опекун. У вдов прав не больше, чем у Традиционных жен. Закон о браке и семье к ним уже не относится. Они свое уже отрожали.

Моя в юности красивая мачеха была почти бесприданницей. Ее первый муж был младшим сыном в семье, а первый брак – Новым. По большой, но краткой любви. И после смерти мужа его семья просто вышвырнула вдову с дочерью на улицу. Обратно к небогатым родителям. К счастью, еще живым. Заботиться о вдове Нового брака семья мужа не обязана. Наследников там хватало и других. На всех кусков пирога не хватит.

И потому с моим отцом мачеха заключила брак Традиционный. И мою сводную сестру Гелию папа законно удочерил. Мачеха считала, что ей наконец повезло. Никаких рисков развода. Удочерение одной лишь волей удочерителя отменить невозможно. Гелия — навсегда папина дочь.

Обеспечены до конца дней своих. И уж мой отец точно не собирался обижать жену. «Умная женщина любой закон обернет себе на пользу, - любила поучать мачеха. И меня, и собственных детей. – Если женщина - не дура, она всегда сумеет договориться и жить, как пожелает.

И даже в случае вдовства родня мужа обязана позаботиться о вдове и ее дочери.

И самое главное – мачеха смогла родить драгоценного сына. Моего братика.

Вот только никто не мог предсказать заранее смерть. Как и то, что «позаботиться» можно по-разному. И хищник, даже мелкий, с едой договариваться не станет. Ему это просто незачем.

Когда мачеху стригли перед отправкой в монастырь «со строгим, воспитывающим уставом», она вряд ли всё еще считала себя умной. Когда возмущение успокоили тяжелой пощечиной – тем более. Когда пригрозили всыпать еще и плетей... мачеха замолчала уже от ужаса.

И ей известно, что даже до первого совершеннолетия моему брату еще четыре года. И столько ему просто не протянуть. Согласно закону, опекун полностью наследует за опекаемым, если завещания еще нет. И вправе сам от его имени оформить любое. Или изменить прежнее.

Именно потому опека над знатными детьми стоит так дорого.

А вот у меня выбор есть, хоть и небольшой. Замужество – мой единственный шанс вырваться. И оно в любом случае будет Традиционным. Ни в какой другой меня не продаст опекун и не дозволит Императорский суд.

Но приданого у меня уже нет. За мной нечего наследовать. Нет никакой выгоды меня убивать. Опекун отдал бы меня любому попросившему... другой опекун. Если бы речь шла только о жадности.

Но кузен моего отца слишком долго его ненавидел, чтобы позволить хоть кому-то из нашей семьи дышать.

Плохо еще одно. Мне – именно мне – лучше лишний раз не попадаться в поле зрения Императора. А то он легко вспомнит, что однажды мою судьбу его суд уже рассматривал.

А дважды оспаривать решение главы своей семьи – это уже непрощаемо. Неважно, что семья уже сменилась.