Акадия

Пакетбот из Портленда пришел в Дальнюю Гавань незадолго до заката. Весь день пути сюда он боролся с северным ветром, и его экипаж вздохнул с облегчением после швартовки.

На берег сошел лишь один пассажир — очень рослый мужчина в темной одежде, неся дорожный заплечный мешок с кожаными лямками вместо подобающего джентльмену чемодана.

Двое местных жителей, что разгружали тюки и посылки, поторапливаемые капитаном, косились на сошедшего пассажира неодобрительно — длинные и гладкие черные волосы приезжего, спадающие на спину перевязанные шнурком, напоминали об индейцах, ещё бродивших по горам на материке. И вообще, приличный мужчина носит шляпу!

Но рослый словно не замечал неодобрительных взглядов. Мешок он легко забросил на плечо, и парень, уже спешивший к гостю, чтобы предложить донести вещи, остановился, разочарованный.

— Где здесь гостиница Аллена? — спросил у него рослый.

— Вон тот большой серый дом, мистер...

— Благодарю, — кивнул тот и легко зашагал, куда указано, словно груз не тяготил его.

А вот слова, кажется, тяготили.

...Люди легко шутят про смерть. Даже после своей войны. "Если тебе не хочется убить соседа, ты ещё не устал", — шутит однокурсник Руди Вернер, который снимает жилье вместе с двумя другими небогатыми и усердными студентами.

Он шутит об этом много и охотно, и не знает, что на мгновение Карантиру и вправду захотелось его убить. Просто за громкий голос и надоевший смех. Взять за горло, стиснуть пальцы и заставить просто замолчать.

Уезжая, сбегая из Бостона, Карантир оставляет Рудольфу Вернеру ключи от своей оплаченной квартиры — с условием пересылать ему письма и заботиться о растениях.

...Парусный пакетбот был невелик, каюты его тесны, словно тюремная камера — ни вытянуться, ни повернуться, — и из трёх дней и двух ночей он ни минуты не провел в тех каютах. Перенес на палубу постель, и даже в самую пасмурную ветреную ночь наслаждался простором, морским ветром, гулом волн и скрипом дерева вместо нескончаемого городского шума.

Хорошо, что он не знал заранее, каким испытанием для него окажутся большие города.

Прямо скажем, он многого не знал.

Теперь мягкие очертания покрытых еловым лесом холмов успокаивали его и притягивали взгляд, обещая желанное уединение. Поселок из пары десятков низеньких домов с покатыми крышами, — все дощатые, покрашенные в цвет моря в пасмурную погоду — прижимался к берегу, иные домики нависали над водой, опираясь на сваи. Бухточка выходила в широкий пролив, и с другой его стороны многочисленные острова и островки, низкие, скалистые и поросшие лесом, прикрывали поселок от океана, защищая его от штормов. А со стороны суши, далеко позади лесистых холмов, поднималась настоящая гора, словно раздвигая их каменными плечами. Вершина ее была гладкой, открытой всем ветрам и казалась розовой в вечернем свете. Очертаниями она напомнила Химринг, но куда больше и намного дальше; представились очертания замка на этой вершине, прояснились и исчезли.

По поселку гулял прохладный ветер. И было тихо. В голове ничего не шумело.

На двери серого дома висел потёртый бронзовый молоток, который — и коснувшись его пальцами, Карантир это отчётливо понял, — был куда старше и этого дома, и этого поселка. Не одна сотня лет прошла с тех пор, как отлили эти узоры, где-то далеко, в другой земле...

Он постучал и отдернул руку.

Хозяин гостиницы был очень спокойным с виду, полноватым и круглолицым, основательным, как его дом, сложенный из цельных стволов деревьев и обшитый досками для лишней защиты от сырости.

— Мистер Аллен, к вашим услугам.

Речь его была нездешняя, но Карантир уже знал: так говорят на другом берегу океана, в Англии — когда-нибудь он побывает и там.

— Карантир Фэйнор.

— Садитесь к камину, — хозяин посторонился. — Комната ждёт вас.

— Сколько у вас постояльцев? — Карантир сбросил заплечный мешок и опустился в кресло у огня. Внутри дома было сухо, большое кресло мягко приняло его тело, огонь дохнул теплом. После морской прохлады за этими толстыми стенами было — словно ладони заботливо укрыли от ветра.

— Всего один, и он целые дни проводит в лесу и на берегу. Он художник.

— Теперь будут двое таких, — проворчал Карантир, откидываясь назад.

Кроме шагов хозяина и треска огня, внутри было тихо. А когда он насторожил уши, расслышал тихое, довольное потрескивание. Дом жил своей жизнью, берег своих живых, от мышей под полом до ласточки под крышей. Хозяин подошёл, опустил на стол ключ с деревянной биркой и удалился почти беззвучно.

Солнце успело спуститься к горизонту, когда Карантир, наконец, встал, подхватил свой мешок и поднялся наверх. Отыскал комнату под номером 4 и закрыл за собой дверь.

Простота и чистота комнаты, без украшений и ярких вещей, была именно тем, что требовалось. Даже покрывало на кровати было мягких, приглушенных оттенков зелёного.

Он распахнул окно на залив. Сумерки ещё не сгустились, обрывки облаков мерцали розовым над головой, и море ловило и смягчало эти оттенки. Видят ли люди все это богатство красок, эту мимолетную переменчивость цветов? Хотя бы некоторые?

Потом он споро разложил вещи в шкафу и достал два деревянных футляра. Один скрывал новую посеребренную флейту, привезённую из Старого Света: Карантир собрал ее и извлёк несколько трелей, проверяя, как инструмент перенес дорогу.

Второй пока открывать не стал.

…Мистер Аллен, чей одинокий ужин сегодня составляли хлеб и сыр, расслышал эти трели сквозь несколько внутренних стен, из кухни, и печально улыбнулся.

*

Наутро Карантир прошел сквозь поселок и двинулся в лес.

Первая же тропа увела его в холмы. Она стремилась и дальше, но Карантир не торопился. Ему хотелось неспешно брести, не удаляясь от берега слишком далеко и вслушиваясь в незнакомый лес. В большом городе его чутье не только не требовалось — оно было излишним, а порой мучительным. Громкие звуки города не затихали до глубокой ночи, притупляя слух. Он беспрестанно сдерживал внимание и свои чувства от этого множества раздражений, позволял им сливаться в постоянный гул звуков и не-звуков, отдыхая лишь за городом. И вот этих коротких побегов ему перестало хватать: они лишь дразнили его скорым возвращением к городским мучениям.

Теперь, на палубе пакетбота прохладными ночами, под звуки моря и пение корабельного дерева, под шуршание хвои и хруст веток под ногами его чувства разворачивались вновь, словно ростки папоротника в тепле.

Он ступал по тонкому слою земли и чувствовал камень неглубоко под ним. Прибрежные камни он уже встречал вчера в порту — берег охраняли гранитные валуны всех размеров, ими же укрепили причал, и от них веяло основательной, успокаивающей древностью. Теперь Карантир ступал по тому, что их порождало. Под его ногами лежал сплошной гранит, вросший корнями в землю, разрывающий там и здесь тонкую шкуру земли,простирающийся во все стороны, огромный и древний, лишь приглаженный потоком времени.

Не только времени, впрочем. Присев на широкий гладкий выход камня, успевший пригреться на солнце, он почувствовал холод из его глубины. Большой лёд. Он был здесь. Давил камень огромной тяжестью, скользил под нею, медленно перемалывая в пыль валуны и выглаживая макушки холмов. Был и ушел, и камень все ещё выплывает, сбрасывая остатки воспоминаний и той тяжести.

Камни и острова побережья Бостона тоже помнили этот лёд.

Но этот гранит был памятнее. Твёрже. Надёжнее. Невольно Карантир подумал, как хорошо встала бы сторожевая крепость над этим берегом, вросла бы в камень, вздыбилась из него, защищая порт, разворачивая лапы укреплений, придуманных здесь для обстрела нападающих. Вот только незачем. Кому здесь нужна рыбацкая деревня?

Он вспомнил старый дверной молоток. За ним точно скрывалась история постарше всей этой деревни. Но это была не его история. Он не хотел ее знать.

Он хотел найти здесь нечто иное.

Старые, зарастающие тропы разделялись, ветвились и сплетались. Одни уводили его вглубь острова прямо в сторону лысой вершины, другие вились вдоль берега, обходя неудобья, расселины и валуны. Некоторые, впрочем, кто-то поддерживал и заботливо расчищал.

Вдоль самого берега тоже шла тропа, и даже неплохо нахоженная. В той стороне лежал другой рыбацкий поселок, больше и основательнее этого. Потому Карантиру он был вовсе не нужен, а вот здешние жители, должно быть, не давали этой тропе затеряться.

Дважды он спускался к воде и вслушивался в ее пение, иногда даже доставал флейту и извлекал из нее несколько звуков, но отчего то желания дополнять песню моря дальше не возникало. И он возвращался наверх, в заросли кустов и деревьев на камнях, в поисках тропы, которая его приведет, куда нужно.

Она непременно найдется, думал Карантир. Времени, конечно, до смешного немного, но я это найду. Только отойду от поселка подальше. Эта земля помнила что-то недоброе — он с трудом улавливал отзвуки своим сжавшимся, едва лишь начинающим снова открываться внутренним чутьем. Старый дверной молоток на новой двери гостевого дома, отдельные старые дома, расширенные и достроенные, старые ограды, заросшие ежевикой, на краю городка... Он ловил эти приметы другой жизни этого места, но не хотел вникать глубже. Наверняка он найдет что-то не слишком приятное. Споры людей за землю и жилье часто заканчиваются здесь скверно.

Возвращаясь в сторону поселка, он забрал дальше от моря, чтобы сделать круг, и вышел на дорогу. Дорога вела куда-то вглубь, по одну ее сторону был лес, молодой, выросший на месте вырубок, по другую — фермерские поля. Кто-то долго и тяжело трудился на этой небогатой земле, всеми силами вырывая у нее урожай. Дома ее хозяев стояли ещё глубже, приземистые и темные от дождей, без капли краски на стенах, он разглядел их по ту сторону полей. И человека, идущего через поля к нему наперерез, тоже заметил издали. Его штаны на лямках и грубая светлая рубаха были залатаны и испачканы свежей землёй, рассказав, что он много трудился сегодня.

Карантир выбросил его из головы, и лишь следил краем глаза, без мыслей, пока тот действительно не вышел на дорогу впереди него — и не двинулся навстречу.

Остановился он за несколько шагов — тяжёлый, мощный, бородатый, сутулый от работы, с застарелым загаром на нижней части лица и шее.

— Приезжий, что ли? — спросил он хмуро. — Осторожнее бы тебе.

— У вас что-то случилось? — Карантир решил побыть вежливым. После двух лет в чертовски многолюдном городе вежливость входит в привычку, и иногда только она спасает от лишнего общения.

— У нас-то нет, — сказал человек. Он не делал лишних движений, просто стоял на дороге. — Но приезжим стоит быть осторожнее. Не ходить тут где попало. Есть тут опасные места.

— Расскажи больше.

— Больше — это вообще не стоит здесь бродить. Нехорошие здесь есть места, и нехорошее может случиться, если по ним бродят чужаки.

— Не беспокойся, добрый человек, — Карантир не стал усмехаться. — Я не тот, кто боится нехороших мест и дурных людей.

—Со всеми беда может случиться. Шел бы ты с богом отсюда, если нам зла не желаешь.

— Не желаю.

Он хотел добавить "И первым не сделаю" — и не добавил. Зачем угрожать обычному землепашцу?

— Вот и хорошо, — кивнул человек, успел первым. — Иди с богом и лучше не ходи, где попало, — после этих слов он развернулся и широкими шагами пошел вдоль поля к тропке на пашне.

Не стоило недооценивать здешних землепашцев, словно бы напоминала его спина. Они легко брались за оружие, в отличие от горожан.

Иногда, подумал ему вслед Карантир, вежливость бывает напрасной.

Он вернулся, когда солнце ещё стояло высоко, но с моря набежали облака и подул сырой холодный ветер. От этого слаще сделалось тепло за толстыми стенами гостиницы, прекраснее огонь в очаге, и особенно хорош горячий чай с молоком, который принёс ему хозяин на подносе и поставил на столик.

- Я видел сегодня одного неприветливого человека, — сказал Карантир, наливая себе чай и жестом приглашая хозяина тоже присесть в кресло напротив.

— Фермера, несомненно.

— Почему несомненно?

—Потому что сейчас в этой части острова живут лишь рыбаки на побережье и фермеры на полпути к горе. Думаю, вы видели кого-то из них. Они пуритане и сторонятся порта и лишних соблазнов.

— То есть, раньше было больше? — Карантин поспешно извлекал из памяти сведения о том, как англичане и французы делили эти земли между собой в начале этого века, но подробностей об этих местах все равно не нашел.

— Здесь в прошлом веке селились французские колонисты, — подтвердил Аллен. – Они основали несколько поселков на побережье, и между ними тоже стояли дома. А вокруг горы жили индейцы. Так было долго, не одно поколение. А потом случились войны с Англией. Сами, наверное, понимаете, что на войнах бывает... – Ему не хотелось рассказывать, понял Карантир и кивнул. – Большинство французов уехали еще в начале века, а кто остался, тех уже нет в живых. Индейцев тоже прогнали на материк. Вот так все случилось. Теперь здесь только мы и пуритане. В последние несколько лет только рустикаторы появились.

— Кто?

— Горожане, как вы, кто приезжает летом ходить по тропам и жить простой жизнью.

— Не встречал. Тропы видел, но они все больше брошены.

— Так и есть. И дома еще найдете. Фундаменты, вернее. Их тут немало вдоль моря и в глубине. Господин художник все восторгался какими-то печальными развалинами на холмах над морем. Вы могли его там повстречать.

— Пока обошлось. Господин фермер только намекал на опасные места. Сразу захотелось их посмотреть.

— Они не любят посторонних, — сказал хозяин с легчайшим оттенком укора. — Они трудолюбивые, замкнутые и очень религиозные люди, которые были бы счастливы жить здесь в прошлом столетии и ходить в церковь с ружьями, чтоб отбиваться от дикарей и не иметь лишних соблазнов. Не дразните их, мистер Фэйнор. Оставьте им их покой. Мир и так меняется слишком быстро.

Карантир и сам не смог сдержать вздох. Он был бы определенно в чем-то рад оказаться в этой стране сто лет назад, а не сейчас. Наверняка людей в городах и этажей в домах было бы гораздо меньше, а лесов — больше.

— Благодарю, мистер Аллен, — сказал он, вновь отпивая чай с клубами молока в глубине. — У меня нет намерения их тревожить. Не беспокойтесь.

Он был уверен, что хозяин о чем-то умалчивает. Что он сам одновременно и жалеет фермеров, о которых говорит, и в чем-то опасается их. В этих уединенных местах даже немногие люди, сплоченные своей верой или своими страхами — будут силой.

Художника он встретил на следующий день, отправившись по береговой тропе. И за одним поворотом сперва услышал невнятные обрывки песни, учуял запах дешевого табака, а потом увидел человека и его мольберт. Хотя возможно, мольберт и его человека. Мольберт был массивным и неуклюжим в разложенном виде, а человек — невысоким, в городской одежде, похожий на студента. Он обернулся и замахал рукой.

— О, вы и есть мой таинственный новый сосед? — сказал он весело. — Я Питер Росс. Как вы?

— Я Карантир Фэйнор, и я не люблю риторические вопросы. Таинственный сосед из нас двоих именно вы, это вас третий день нельзя увидеть в гостинице.

Тот засмеялся.

— Так и есть! Мне не спится, жаль упускать такие рассветы и закаты! У вас очень необычное имя, вы издалека?

— Из Аризоны.

— Ого! — сказал художник с искренним восторгом. — Человек с дальнего запада! Спите с револьвером под подушкой? Гоняете скотокрадов вместо танцев?

— Приехал изучать финансы, — сказал Карантир с усмешкой. Но воодушевление художника его позабавило, и он улыбнулся по-настоящему. — Но да, гонять бандитов мне с братьями доводилось.

— Удивительно, — искренне сказал Питер. — А я вот никуда дальше этих мест не ездил. Я из Нью-Йорка, из художественной мастерской самого Томаса Коула! Слышали про него, конечно же. Что значит, нет? — тоже искренне удивился он. — Коул весьма знаменит, он прекрасный пейзажист! Надеюсь, когда-нибудь и я сделаюсь известен не меньше! — сказал Питер с гордостью, глядя на Карантира снизу вверх без смущения.

На его мольберте лежали цветные наброски, сделанные акварелью, и небольшие эскизы маслом на картоне. Он, несомненно, пытался уловить нежные рассветные краски над морем и отблески этого света на темных прибрежных камнях и на белых стенах маяка, стоявшего на приземистой гранитной скале в море.

— Я вижу взгляд знатока, или мне показалось? — спросил Питер немедленно.

Карантир для себя окончательно определил его — безобидный, общительный, искренний, но говорливый и местами назойливый. Впрочем, после двух дней почти одиночества это не так сильно раздражало, как могло.

— Мои братья рисуют и работают с деревом и кожей.

— О! Прикладное искусство на дальнем западе? И как, им удается .. заработать этим? Я ещё только учусь, так что доходы мои к сожалению невелики. Да и люди ещё мало понимают новые стили живописи и романтический пейзаж. И не ценят собственную страну! Здесь же прекрасные места, ничем не хуже Италии! – Он вздохнул. – Что поделать, мы сильно отстаём от Европы в области культуры. У меня в номере есть два превосходных оттисков пейзажей Коула, я с удовольствием вам их покажу! Публика непременно дозреет однажды до понимания!

— Заработать — не очень. Но прожить можно, если быть в хороших отношениях с торговцами. Впрочем, моя семья занимается разными делами. Законными, — уточнил Карантир и засмеялся, видя, как блеснули глаза Питера. Кажется, тот успел вообразить его романтическим злодеем. Мысль сделалась внезапно неприятной.

Он присел на камень, глядя на море и маяк. Решил, что нужно сплавать туда, и лучше на лодке, хотя можно и без нее, но здешнее море было холодным. Эти прибрежные воды шли с севера и прогревались медленно, а может быть, и не бывали теплыми никогда. Он плавал в них без вреда для себя, но удовольствия это не доставляло, а особенно мешали необходимость снимать и потом надевать не слишком удобные одежды на холодном ветру, на мокрое или едва вытертое тело вместо того чтобы позволить себе высохнуть или набросить халат. Люди были поразительно застенчивы и беспокойны по отношению к своей наготе. Он этого не понимал — только свыкся с этим.

Питер вернулся к работе, не переставая говорить — и Карантир, забавляясь, слушал. Художник не был неприятен — за беспорядочной и немного беспокойной речью прятался человек искренний и чувствительный, без двойного дна и без рассудочной закрытости. Должно быть, ему самому нелегко приходится...

А Питер рассказывал. Карантир не раз уже замечал такое — его присутствие внушало некоторым людям доверие, и они охотно начинали разговоры по душам. Временами случалось и совсем наоборот, кому-то он внушал отчаянную неприязнь — особенно тем, кто привык чувствовать себя сильными и властными, и чутьем ощущал присутствие соперника, которого не удастся ни запугать, ни продавить. А безобидные и беззлобные люди, хоть и пугались поначалу, затем порой проникались к нему необъяснимым доверием, рассказывая ему свои личные тайны и семейные беды.

К счастью, Питер делился радостью— найденной красоты и маленьких тайн, которые встретил здесь. Говорил, что тропы тянутся в сторону гранитного купола горы, и однажды он туда непременно доберется, вот только закончит эскизы будущей картины. Что эта земля полна тайных красот: здесь есть скрытые внутренние озера и пещеры, потаенные лесные урочища, восхитительные гигантские валуны, словно принесенные и поставленные на гранитных плитах. Что на тропах попадаются каменные стрелы индейцев. Рассказывал, что отдельные тропы приводят к заброшенным фундаментам, а иногда ещё почти целым домам, ведь французы здесь жили дольше, чем ещё живут сейчас американцы. А иногда можно найти целые лестницы, вырубленные в камне, которые спускаются в маленькие бухты, такие заросшие, что после не выходит их найти второй раз.

Ещё он упоминал, и тут Карантир заинтересовался, что местные фермеры очень суеверны и боятся моря, не приходят на берег даже половить рыбы, и жители городка, рыбаки, почти не общаются с этими фермерами. И верят, что в брошенных домах могут жить духи – а вы верите в духов, мистер Фэйнор? Что фермеры заняли бывшие индейские земли больше тридцати лет назад, и индейских верований они тоже боятся, рассказывая о каких-то нечистых тварях, которые служили язычникам. Рассказали и ему однажды и потребовали не ходить в горы. Кажется, он им не слишком нравится. Потому он и не ходит больше в сторону ферм...

Здесь Карантир решил, что общения сегодня ему достаточно. Коротко поблагодарив, он поднялся, чтобы идти дальше по тропе. Но бросил взгляд на эскиз — и замедлил шаг.

Человек его поймал — не свет, но отблеск света на восходе. И тающую в лучах солнца Звезду. Он не видел всех оттенков, которые различал глаз эльфа, но разглядел и создал главные, трогающие сердце, мешая здесь краски на своей простой палитре.

— И всё-таки, вы тоже рисуете, — уверенно заявил Питер.

— Немного. Углем и карандашом.

— Я мог бы научить вас писать маслом, — предложил художник, впервые — с хитрецой.

Карантир улыбнулся про себя: очевидно было, что у художника мало денег.

— Не планирую тратиться на уроки, — ответил Карантир прямо. — Но благодарю за предложение. Вы второй после нашего хозяина человек, которого мне не хочется убить после получаса разговора.

— Я чувствую в этом, хм, лишь долю шутки...

— Я вырос там, где было мало людей. Очень мало.

— Я понял вас. Прошу меня извинить.

— Но буду рад увидеть вашу картину завершенной, — сказал Карантир, прерывая извинения. — Вы увидели что-то важное. Свет. Или цвет. Я поговорил бы об этом позже, отдохнув от людей больше, чем второй день.

Питер молча протянул ему подсигар с дешёвыми сигаретами, но Карантир только махнул ему рукой и двинулся по тропе вперёд. К шуму моря, безлюдью и разбуженной рассказом надежде на маленькие затерянные бухты. Где, возможно, он найдет то, что ищет здесь. Услышит отзвуки, которые попытается уловить.

*