Аксак - сын степи

Посвящается инспектору «Охотзоопрома», егерю Ерлану Нургалиеву,

который погиб от рук браконьеров, охотящихся за сайгаками.

Жарко греет солнце в начале мая. На небе ни облачка, и вся весенняя степь под лучами лежит как на ладони. Но прохладный ветер не дает высушить до сухой желтизны бледно-зеленую траву. Полынь, лебеда, прутняк, солодка — ядовитые и съедобные растения — набирают сочность, несмотря на редкие осадки.

Лишь через две недели придут сюда дожди с «холодами куралай», но виновники этого красивого названия уже лежат, распластанные мохнатыми ковриками то тут, то там, сливаясь с ландшафтом. Даже орлам с их острейшим зрением не всегда удается отличить камень или песочную проплешину в траве от живого существа.

Куралай — так зовут детенышей сайгаков за их красивые черные глаза.

Но в первые дни жизни сайгачата редко открывают их, чтобы не выдать своего присутствия. Часами лежат они неподвижно в полном одиночестве, лишь постоянно морщат горбатые носики, вдыхая запахи степи. Стоит через горечь полыни пробиться родному живому запаху, сайгачонок приподнимает мордочку, а иногда и встает в полный рост, заявляя: «Я тут!»

Едва родив и поспешно облизав детеныша, сайга убегает пастись подальше, чтобы не навести на него, беспомощного, хищников. Но два раза в день, утром и вечером, она возвращается, безошибочно отыскивая своего среди притаившихся чужих. Быстро покормив, мать вновь уносится прочь, а ее отпрыск опять прижимается к земле и лежит неподвижно часами.

Но что это за отчетливое носовое «уа-уа» так похожее на человеческое «мама» вдруг слышится в знойном воздухе? Маленький сайгачонок баском заявляет о себе, ковыляя от самки к самке. Он уже давно проголодался, а матери все нет.

Казалось бы, ничего страшного: сайгаки — животные коллективные, их выживание зависит от единства стада, поэтому у них есть свои «родильные дома» и «детские сады». Любая сайга охотно поделится молоком с чужим отпрыском, если его мама погибнет или вдруг не придет на кормление.

Но от этого сайгачонка почему-то отворачиваются все самки. Не обращая внимания на его настойчивые просьбы, они равнодушно отходят, не давая ему поесть. Возможно, потому что он хромает. Роды были слишком тяжелыми, и левая передняя ножка чуть перекрутилась в суставе, потянув сухожилия.

Степь — жестокое место. Спасаясь от хищников, сайгакам приходится постоянно кочевать, разгоняясь порой до восьмидесяти километров в час. Достаточно вожаку насторожиться, поднять тревогу, как все стадо моментально срывается с места. При таком образе жизни даже легкое увечье — приговор. Хромой сайгак — все равно что птица со перебитым крылом. Долго ему не прожить. Стоит ли тратить молоко на увечного малыша? Пусть лучше другим, здоровым, перепадет еды побольше! Ведь никто не знает, как скоро стаду предстоит сняться с места. Сильный быстрый сайгак — вожак — уже вовсю проявляет беспокойство. Может, через неделю, а, может, уже завтра он поднимет всех в иноходь, не считаясь с недомоганиями отдельных членов горбоносого племени. И как тогда поможет хромому малышу лишняя порция молока? Нет, лучше подкормить здорового, считает каждая сайга и уходит прочь от обреченного калеки.

Но сам сайгачонок еще не готов смириться со своей скорой погибелью. Снова и снова тянет он жалобным, но требовательным баском «уа-уа» и, настойчиво преодолевая боль, ковыляет за очередной самкой. Он полон решимости выжить.

Одна за другой отходят кормилицы в сторону, отворачиваются, а пять шагов для взрослой особи — все равно, что пятьдесят для хромого новорожденного. Наконец, даже мужественный сайгачонок выбивается из сил. Он опускается в траву, распластывается и замирает...

Но это не значит, что он готов примириться со своей незавидной участью. Чуткие бархатные ушки ловят малейший шорох, а мягкий нос-хоботок морщится, вбирая запахи.

Нет, он не сдался. Он ждет.

Недалеко от него опускается стая ворон, над песочного цвета мохнатым холмиком в вышине реют орлы. Степь учит терпению всех жителей. Приметившие беспомощного детеныша птицы не спешат бросаться на добычу — выжидают, пока тот окончательно ослабеет.

Но трубный зов очередной самки вспугивает крылатых хищников и привлекает внимание сайгачонка. Тот вновь поднимается на ножки, исполненный надежды, готовый ковылять столько, сколько потребуется. Однако на этот раз сайга сама подходит к нему. Живительное молоко и мягкий мамин носовой всхрап наполняют малыша силой. Он счастливо машет хвостиком из стороны в сторону, приникнув к теплому и сытному соску. Вот и конец его страданиям!

Егерь Бокей смотрит в бинокль на эту умиротворенную картину, и грустно качает головой. Да, мама будет самоотверженно кормить даже калеку-сына, но этим лишь ненадолго отсрочит его верную смерть. Не так много времени осталось до «холодов куралай». А как придут они, побежит стадо против ветра и дождя искать себе новые пастбища. Степные волки и орлы бросятся в погоню, обучая охоте своих тоже уже чуть подросших отпрысков. Максимум пара недель (но чаще гораздо меньше) дается сайгачатам для того, чтобы набраться сил, а их матерям — прийти в себя после родов. И до следующего мая табун степных антилоп будет в постоянном движении.

Как хромому выдержать активную кочевую жизнь? Скорее рано, чем поздно юный сайгак отстанет и хищники, идущие по следу стада, положат конец его недолгой жизни... Даже если к тому времени у него появятся маленькие рожки — как они помогут в кровавой битве?

Егерь Бокей хмурится, опускает бинокль, думает.

И когда самка уносится прочь, а малыш вновь ложится на землю, егерь Бокей осторожно крадется против ветра к месту, где затаился бежевый комочек. Так хорошо сливается курчавая младенческая шубка со степной землей, что даже в десяти шагах от притаившегося сайгачонка человек без бинокля не смог бы его увидеть.

К счастью, у егеря Бокея бинокль есть.

Если приходится ловить новорожденных сайгачат, чтобы взвесить или приколоть на ушко метку — ух и попотеть приходится! Всего через шесть-восемь часов после появления на свет малыши могут при необходимости перейти на бег. А их острый слух не позволяет подойти чужому достаточно близко, так что и небольшой скорости хватает, чтобы оторваться от преследования.

Но маленький калека словно нутром чует: не убежать ему далеко на трех ножках. Тихо-тихо лежит сайгачонок, в надежде, что человек примет его за кочку и пройдет мимо.

Егерь Бокей забирает сильно влево и в самом деле нарочно обходит песочный пушистый холмик стороной. Словно просто гуляет он по степи, ни за кем не крадется, словно вот сейчас возьмет и уйдет по своим важным делам...

Но вдруг он резко бросается к малышу, подхватывает того под мышки и поднимает в воздух.

Ошеломлен и испуган сайгачонок, кричит хриплым носовым баском «уа-уа!», зовет маму. Чувствует егерь Бокей как под ладонью колотится маленькое сердце, крепко прижимает он тогда детеныша к себе, обнимает его, гладит, шепчет тихо ласковые слова, пытаясь успокоить.

Степь учит мудрости даже тех, кто еще толком не успел в ней пожить. Затих сайгачонок, больше не вырывается — притворился мертвым, маленький хитрец. Может, бросит его на землю хищник, тогда он рванет к маме изо всех силенок. Та уже неподалеку кружит, трубит огорченно.

Страх перед людьми держит сайгу на расстоянии, но сына своего она оставлять не собирается. Идет мать в отдалении за егерем, как приклеенная, до самой страшной, большой, пахнущей бензином громадины. И когда железное чудище с ревом трогается с места, она не шарахается прочь, а бежит следом.

Настойчиво преследует егеря преданная мать, но все-таки не выдерживает, сдается. Догнать-то машину для быстрой северной антилопы не сложно, однако что делать дальше? Как бороться с непонятным и неуязвимым хищником? Забегает сайга то слева, то справа, но в конце концов отступает.

Степь — ровная как дастархан*, далеко просматривается. И в зеркальце машины долго еще Бокей видит, как стоит сайга, смотрит ему вслед...

Жаль, нельзя ей объяснить, что не забирают у ее сына жизнь. Напротив, дарят ему будущее.

В машине егерь Бокей сперва кладет сайгачонка на свои колени и крепко обнимает его одной рукой. Когда машина трогается с места, малыш вздрагивает и инстинктивно пытается вырваться, но сильная рука не дает ему сбежать. Немного погодя, когда малыш успокаивается и привыкает к мягкой тряске и звуку мотора, егерь аккуратно перекладывает его на пассажирское сиденье и берется обеими руками за руль.

Сайгачонок лежит в той самой «мертвой» позе, которая миллионы лет спасала его предков от хищников. Только огромные черные глаза, влажные и глубокие, не закрываются, следят за каждым движением человека, да мягкий нос-хоботок морщится, впитывая странные запахи: бензина, кожи от сиденья, хвойного освежителя и массу других, непонятных, слишком резких для его чуткого обоняния.

Малыш не понимает — это все обычные ароматы степи или что-то из ряда вон? Он родился лишь минувшей ночью и еще не успел узнать мир как следует. А теперь так увлечен новыми открытиями, что забывает о боли в колене и страхе в душе. Его чуткий горбатый носик, как мохнатый пылесос без устали всасывает воздух.

Егерь Бокей искоса поглядывает то на маленького курчавого пассажира, то в зеркало. Когда сайга окончательно пропадает из вида, он останавливается и звонит своему другу Турсынбеку. Турсынбек — сельский ветеринар — задает уточняющие вопросы, а потом говорит главное: «Понял, еду».

Через пару часов машина сворачивает с широкой трассы на дорогу поуже. К степному воздуху и запахам салона теперь примешиваются дым из труб, ароматы человеческой еды, выхлопов, прелой травы (сена), а к мерному урчанию мотора добавляются звуки ржания, лая, мычания, голосов.

Сайгачонок морщит нос, прядет ушами, жадно принюхивается, прислушивается. Родись он здоровым, давно бы перепугался и начал биться в дверь машины. Но этот малыш уже успел столкнуться с тем, что мир бывает несправедлив: от него отворачивались все самки, а мама все не шла... За каких-то десять первых часов жизни он испытал горечь, разочарование, волнение, ужас: смерть уже каркала вороном и клекотала коршуном в его ушко «я здесь»... А потом огромное непонятное чудовище поглотило его.

Но он выжил, выстоял в своем первом маленьком бою. И теперь ему так интересно все новое!

Егерь Бокей видит у своих ворот своего друга — ветеринара Турсынбека. Тот машет большим пакетом, отбрасывающем блики в свете фар и идет открывать замок. Турсынбек настолько частый гость Бокея, что у него есть свой комплект ключей и от ворот и от дома.

Машина въезжает во двор и останавливается.

— Я не думаю, что там перелом, — говорит Бокей, осторожно прикрывая дверь со своей стороны, без хлопка, чтобы не пугать маленького пассажира.

— Ты так и сказал, но я взял трубу. Сантехническую, пластиковую, — деловито отвечает Турсынбек и возмущенно фыркает: — Ну что ты смеешься-то? Хорошие шины из таких труб получаются, а ты думал, нам присылают «набор для хромых сайгачат, базовый»? У меня и канцелярский строительный нож есть. Разрежем, если что.

— А каску строительную ты не захватил, случаем? — хмыкает Бокей, но Турсынбек, не обращая внимания на подколки, всматривается в боковое стекло джипа.

— Он, вроде, как-то может ее подгибать, когда лежит, — переходит Бокей на деловитый тон. — Но когда идет... Словно на весу держит. Связки потянул что ли? Не могу сообразить...

— Тебе и не надо. Это же не ты тут врач, — Турсынбек берется за ручку двери и вдруг отступает. — Не, открывай ты, а я уж буду принимать...

Бокей распахивает дверцу со стороны пассажирского сиденья и Турсынбек тянет внутрь руки, ласково бормоча:

— Привет, больной! Ну, иди сюда, мой хороший, жаным*... Ого!

Мохнатая нога с раздвоенным копытцем отчаянно лягается.

— Куда лезешь? Хороший для него — я!

Бокей решительно отодвигает Турсынбека и сам ныряет внутрь салона. Дернувшийся в сторону сайгачонок не сопротивляется хватке человека с уже привычным запахом.

Егерь Бокей аккуратно несет малыша в старую конюшню, в которой всего лишь два денника и те заброшены. Здесь пахнет старым сеном и сухим навозом — дух коня Тулпара еще не выветрился. Когда-то Бокей мечтал, как будет объезжать дозором степь на гнедом красавце, но суровая реальность продиктовала свои правила: джип не устает, поспевает быстрее, вмещает больше и не просит заготовок сена. В горах и лесах Казахстана лошадь оправдана, но в степи... В степи конь — устаревший способ передвижения. И очень хлопотный. Так что пришлось отдать Тулпара туда, где он нужнее.

Бокей опускает сайгачонка на солому. Турсынбек щелкает выключателем в углу, и желтый свет заливает маленькое напряженное мохнатое тельце песочного цвета.

— Ну что ж, давай посмотрим как там твое ничего, — бормочет Турсынбек приседая на корточки. Его большие ладони, пахнущие дегтярным мылом, уверенно ложатся на левую ножку малыша.

Сайгачонок замирает, лишь бархатный нос-хоботок подергивается: ветеринар принес массу новых запахов, их все нужно как можно быстрее изучить!

Турсынбек хмыкает, косясь на горящие любопытством глаза-маслины сайгачонка и осторожно прощупывает каждый сантиметр (от копытца до плеча) покалеченной ножки.

— А кость-то цела! — наконец улыбается он. — Видишь, тут припухло? Будь она сломана, отек нарос бы куда больше, а под пальцами я бы ощущал... В общем, ничего похожего не нащупываю. Типичная родовая травма. Сустав, похоже, выскочил из сумки, когда парень торопился на свет. Узкий таз у мамаши... Или он сам лежал неправильно... Подай мне мою сумку, только осторожно, не пугай его.

— Такого испугаешь, — ворчит Бокей, но скорее горделиво, чем с досадой.

Ему нравится отвага «его» сайгачонка.

Турсынбек нашаривает в сумке шприц.

— Так. Сейчас мы введем... Короче, такое легкое обезболивающее с седацией. А то от испуга и боли, парень может просто выключиться.

— Аксак* не такой, он что угодно выдержит! — в голосе егеря Бокея слышна сердитость, словно это в его мужестве сомневается лучший друг. — Я за ним долго наблюдал. Терпеливый хитрец. Все его отгоняли, а он...

— Ха! Ты уже и имечко ему придумал?

— Надо же было чем-то себя занять в дороге, — смущенно бормочет Бокей и с тревогой следит за иглой шприца.

Через пять минут сайгачонок действительно обмякает. Пшеничные мохнатые веки тяжелеют, голова тяжело опускается на солому.

— Ага, смотри-ка, расслабился. Ну, теперь держи крепко за туловище, — командует Турсынбек. — Да, вот здесь возьмись.

Тяжелая и ювелирная работа — вправлять вывих! Нужно одновременно тянуть ножку вдоль оси и мягким круговым движением вернуть головку кости на место. В тишине конюшни раздается глухой, сочный щелчок.

— Есть! Встал как родной. — ветеринар Турсынбек двигает колено вперед-назад. — Проверяю на «ящик», — поясняет и удовлетворенно щелкает языком: — Связки целы, просто чуть растянуты. Но если сейчас оставить как есть, возможно, сустав вылетит. Сколько он так пробыл?

— Часов десять... Двенадцать, — прикидывает Бокей и гладит грубой ладонью курчавый лобик сайгачонка.

— Хм. Мало для отека и необратимых последствий, но достаточно для... Ну, ты понял. Нужно зафиксировать, пока связки не придут в норму.

— Так что же? Нести твою сантехническую трубу? — Бокей встает со вздохом, но Турсынбек машет рукой.

— Попробуем без. Если сустав не удержится, позовешь меня. Ему лучше сейчас лежать привычно, подогнув ногу, а шина помешает... Повязку потуже наложим — и нормалек.

Быстро и ловко ветеринар бинтует колено сайгачонка. Потом раскладывает принесенное в пакете перед Бокеем.

— Вот, смотри. Обычная детская смесь. Потом купишь в любом магазине, это я тебе на первые два дня привез. Разводи кипяченой водой чуть теплее, чем для человеческого ребенка. В нее вот эти противовоспалительные размельчай по таблетке. Ну и рыбий жир, капсулы, вот они. Раздавливай по одной, видишь, баночка? Ах, да, и бутылочка с соской... Кстати, как раз вечер, вот сейчас и покормишь на пробу. Давай, папаша!

Бокей все делает медленно и сосредоточенно, четко по инструкции. Малыш, одурманенный лекарством, сначала вяло жует соску, но как только первая струйка смеси касается языка, начинает активно сосать. Да, это не запах мамы, не молоко мамы... Но это еда! Это жизнь! Он не обречен. Он еще поборется!

— Кормить.. Ну... как сможешь. Хотя бы два раза в день, — Турсынбек задумывается, неохотно добавляет: — Сайгачонок в неволе... Хм. Без родительницы и табуна. То есть, некому показать, научить...

— Думаешь, начнет биться о стены?

— Скорее всего, — Турсынбек разводит руками: — Да ведь сам понимаешь. И взрослый-то сайгак способен убраться о любую ограду! А тут... Черт, ну... Ладно. Чего заранее-то... Если что не так — зови меня.

Когда ветеринар уезжает, Бокей еще долго сидит в деннике, слушая мерное дыхание насытившегося и затихшего на соломе в позе «песочная кучерявая кочка» сайгачонка. Пусть Тулпара и пришлось отдать, но в его стойле снова дышит живое существо, а скоро раздастся и топот копыт. И не так важно, что совсем маленьких и раздвоенных.

— Аксак, — шепчет егерь Бокей. — Батыр Аксак*.

Дни складываются в недели, и конюшня, хранившая дух Тулпара, окончательно становится домом для нового обитателя. На сытной смеси и рыбьем жире сайгачонок растет не по дням, а по часам. С каждым днем он прибавляет в весе и на его лбу уже обозначились твердые, как камень, шишки. К сентябрю они превратятся в маленькие острые рожки, а через полтора года увенчают голову Аксака изумительные прозрачные рога в форме лиры.

За этим украшением и гордостью маргачей (самцов сайги) без устали ведут охоту браконьеры. За ними охотятся в свою очередь егеря: каждый день Бокей объезжает на джипе степь, высматривая корыстных добытчиков. Да, приходится оставлять малыша одного, но что поделать! Важно защитить его соплеменников от посягательств недобрых людей.

Ездит по степи Бокей и думает, как там Аксак, не бьется ли о стены? Тяжело содержать сайгаков в неволе: слишком нервные они, и знают только один способ спасения — бег. В попытке выбраться на волю ранят себя иногда до смерти.

Возвращаясь вечером Бокей тщательно оглядывает доски денника, но не видит на них ни крови, ни шерсти. А в глубоких глазах-маслинах Аксака не находит он панического страха. Это и удивляет и радует его.

— Ай, молодец, — негромко говорит Бокей, протягивая бутылочку. — Ай, умница. Хорошо вел себя? Вижу, что хорошо! Ну, тогда пошли наружу, немножко подвигаешься, разомнешь мышцы, потренируешь ножку.

Прихрамывает еще сайгачонок, но так приятно смотреть как он уже пытается перейти на иноходь, с интересом смотрит за забор, «делает свечку», чтобы увидеть побольше. Любуется Аксаком Бокей и оглядывается вокруг, покачивая головой: ох, и мал двор, слишком мал... Скоро тесен он станет сайгачонку. Хорошо бы, чтобы к тому времени колено совсем зажило.

— Любой сайгак — неврастеник и параноик. Срывается в бегство от любого чиха.

Так говорит два месяца спустя заехавший ветеринар Турсынбек егерю Бокею. Юный Аксак уже начал менять курчавую детскую пуховую шубку на плотную песочного цвета шерсть — настоящую взрослую броню от солнца и ветра. Увлеченно двигается он по двору, внимательно обнюхивает бархатным носом-пылесосом забор, фырчит, бежит вдоль... И вдруг резко, кузнечиком, подпрыгивает на месте — вертикально вверх, всеми четырьмя копытами повиснув в воздухе. Красивое, завораживающее зрелище... А, главное, оно означает, что совсем зажила ножка у Аксака!

Но вместо того, чтобы восхититься, Турсынбек говорит Бокею ту самую фразу про «неврастеника и параноика».

— Только так они и выжили, — отвечает егерь Бокей с вызовом. — Все травоядные пугливы. Даже огромный северный лось! И понятно ведь — почему.

Знает он, к чему клонит его друг. И заранее не согласен.

— Я разве говорю, что это плохо? — разводит руками Турсынбек. — Просто твой малыш... Он другой. Ты посмотри на него! Он мудр. Не истерит, а анализирует. Не ломится через забор, нет, пытается найти выход. Умен не по годам! А все почему? Жизнь заставила. Два месяца с повязкой! Хромому не убежать, не отбиться без смекалки. — Турсынбек стучит себя пальцем по лбу. — Под этими намечающимися рожками зреет мозг! Что-то он там втихаря соображает... Перед тобой будущий вожак. Такой еще даст Экибазу угля!

— Если не слишком привыкнет к человеку, — ворчливо замечает Бокей. — Иначе, если кем и станет, то будущей погибелью всего горбоносого стада. Наш запах превратится для него в привычный. Такой не уведет своих сородичей от браконьера, а поскачет ему навстречу за лакомством!

— Верно. А поэтому...

— Пора отпускать его на волю.

Бокей говорит резко, почти грубо. Не первый год он знаком с Турсынбеком, друзья они, почти братья. Знает он, что предложит Турсынбек. И Турсынбек говорит:

— Я думаю, лучше увезти в Алматы. Зоопарк примет такого красавца с радостью! Ох, какой замечательный производитель будет... Какую нервную систему передаст крепкую! Как раз такая в неволе и нужна.

— Нет, — решительно говорит егерь Бокей. — Аксак — сын степи. Он родился в ней, а не в загоне. И раз так, то в степи ему и жить.

Турсынбек снова разводит руками:

— Сам знаешь, в зоопарке он бы в два раза дольше... Пять-семь лет против десяти-двенадцати. Неужто тебе не жаль? И так малыш натерпелся! Волки, холод, битва за самок... А в неволе будет жить как хан!

— Аксак — сын степи, — упрямо гнет свое Бокей. — Родился бы он за забором, я бы и слова не сказал! А так — нет. Да ты же и сам знаешь. О зоопарке мне талдычишь, а ведь даже в питомниках тесно им! И для чего сайгак еще рожден, если не для бега? Как ему в вольере жить? Сайгаку-то? Он же почище любого скакуна... Суть вся сайгачья — в вечном движении!

— Твой хромой, возможно, как раз был рожден для другого, — не уступает Турсынбек. — Может, смысл его конкретной жизни совсем иной, а? Ты не думал об этом? Стать отцом сайгачат с крепкими нервами и пытливым умом, а не просто быстрыми ногами и душой зайца. Зоопарки и заказники не дадут сгинуть виду окончательно. И он может в этом помочь.

— Никому еще не удалось одомашнить сайгака! — упрямится Бокей. — По-настоящему... Многие пытались и у нас, и по всему миру. Но только алматинский зоопарк может хоть чем-то похвастаться. Да и то...

— Может, именно твой сайгачонок и положит начало одомашниванию! — не унимается и Турсунбек. — Может, в этом его задача! Сам говоришь, в Алматы сумели... Что если он разовьет этот успех? Ты об этом не думал?

— Думал! Днями размышлял, и все же сказал тебе: «да и то»! — настаивает Бокей. Потом вздыхает и говорит тише: — Не сгоряча я... Вижу их на воле каждый день, карту движения крупных табунов составляю... Это тебе не домашняя козочка. Древняя антилопа, которая паслась вместе с мамонтом и его пережила. А почему? Пугливая, небольшая... Как выстояла, почему не вымерла? Да потому, что она создана путешествовать. Постоянное перемещение спасает сайгу от болезней, ведь стадо не задерживается надолго на одном месте.

— Да я понимаю, но...

— Они не пьют одну и ту же воду и не едят одну и ту же траву, — увлекаясь Бокей вновь повышает голос, начинает говорить горячо: — Все время что-то новое на их пути. Их миграция помогает сохранить и степь. Все эти жалобы земледельцев, что сайгаки сжирают и вытаптывают посевы... Чушь! Антилопы, что в саванне, что у нас тут созданы как раз для того, чтобы степь жила! Они удобряют почву, переносят на копытах и в кишечнике вместе с собой все разнообразие растительного мира. Именно они и засевают пустоши, без них у нас тут будет песок, пустыня Сахара!

— Да что ты меня агитируешь?! — вклинивается в поток горячих слов Турсунбек. — Я же не говорю, что нужно всех сайгаков одомашнить и загнать в стойло! Я про твоего Аксака...

— Хорошо, давай про него! Верно, он родился хромым... — Бокей задумывается и добавляет решительно: — Но не ты поил его смесью, а я. И скажу так: ну нельзя ограничить такой неожиданно смелый характер вольером! Перед тобой не будущий отец смирных зоопарковых козлят, а умный и смелый вожак свободного табуна. Вольный рогатый кочевник!

Бокей смотрит на сайгачонка и тот вдруг снова резво подпрыгивает на месте, словно понимает, о чем спорят мужчины. Бокей радостно смеется и добавляет:

— Да, ты прав. Этот парень передаст своим детям крепкие нервы и смекалку. Но там, в степи, все это куда нужнее, чем тут, за оградой! Зачем ему это все в зоопарке-то?

— Да не ему! Его потомкам, потому что...

— Во всем мире, если и берутся разводить сайгаков, в два месяца их как раз выпускают! — перебивает Бокей. — Думаешь, ни разу не было среди них таких же смышленых? У нас тут единственный в своем роде за столько лет умник нашелся?

Сайгачонок снова подпрыгивает, высоко и грациозно и Турсынбек сдается, машет рукой:

— Ну... Как скажешь... Я ведь как лучше хотел... Да что ж... Мировой опыт... Ты все это годами изучаешь. Может, ты и прав...

Потихоньку бледнеют над ровной, как дастархан, степью звезды, и на востоке уже начинает светлеть узкая полоска неба — скоро рассвет. На темном небе ни облачка, значит, день обещает быть жарким.

Мчится в сумерках прямо по траве быстро, но аккуратно джип. На заднем сиденье машины Турсынбек обнимает слегка одурманенного сайгачонка. Сперва Бокей возражал против седативного, но друг его убедил:

— Ты сам сказал, мы привезем Аксака на место до того, как туда придет табун. А ну как он не дождется их, рванет по степи вдаль — и поминай как звали?

— Ну конечно, а типа лучше ему встретить их полусонному! И не смочь угнаться, потому что он будет зевать на ходу!

— Да пока мы доедем до твоего этого места, парень уже очухается, ты же сам сказал — часа два добираться! И как прикажешь везти его так долго? Он уже не только что вылезший из утробы младенец! Биться начнет, по машине скакать... Как бы не пришлось еще и добавить...

— Этого я тебе точно не позволю!

— Значит, держи его крепче сейчас. Видишь, немного совсем ввожу.

Долго следил за миграцией родного стада Аксака Бокей, и теперь знает, куда они сегодня направятся, как только проснутся. Лучшего места для того, чтобы выпустить сайгачонка и желать нельзя! Но как сам малыш отнесется к новой вольной жизни? Особенно теперь, когда он одурманен...

«Эх, наверное, не следовало все же его колоть!» — думает про себя Бокей, но вслух ничего не говорит. Какой смысл теперь жалеть о том, что уже сделано? Да, может, все еще хорошо пройдет!

Далеко впереди возникает блеск — наконец-то вода! Примерно два километра остается до русла, но Бокей глушит мотор.

— Дальше не поедем — поворачивается он к Турсынбеку: — Не стоит пугать сайгаков запахом бензина. Ну как он?

— Хотел я тебе сказать, чтобы ты поторопился, а то твой длинноногий малыш в окно выйдет... Хорошо, что уже приехали!

Аксак в самом деле уже вполне активно прядет ушами-локаторами и морщит горбатый нос. Бокей чувствует как гора падает с плеч — к его малышу вновь возвращается привычное любопытство! Бокей открывает заднюю дверь и тянет руки к сайгачонку.

— Ты там пока что не слишком с ним обнимайся, — ворчит Турсынбек. — Я-то нарочно в руках полынь мял... Сейчас, погоди...

Он достает из сумки связку горькой полыни и вылезает из джипа, растирает стебли и листья в руках до сока, проводит ладонями по шерстке Аксака.

—Маскировка... — бормочет он. — Давай лучше я его и дальше понесу. У моей куртки тоже травяной запах.

До водопоя они идут пешком, прячась за редкими кустами гребенчука. Бокей держится чуть впереди, постоянно оглядываясь на друга с живой ношей. На сайгачонка он смотрит с нежностью, но почти без грусти: ведь собирается и дальше следить за стадом. На ушке Аксака желтеет бирка: они с Турсынбеком установили ее несколько дней назад, хотя Бокей уверен, что отличит своего малыша среди тысяч голов и без желтого пластика.

Наконец он останавливается и указывает другу на небольшую низину, заросшую бурой травой.

— Вот тут видишь? Сайгаки пойдут этим распадком к воде где-то... — Бокей достает из куртки смартфон:— Ну… примерно через полчасика. Нам туда.

Они начинают спускаться к руслу и через каких-то десять минут Турсынбек уже бережно ставит свою ношу на землю прямо рядом с речкой. Немного осоловевшие глаза сайгачонка немедленно обращаются к искоркам на воде.

— Что ж, будем надеяться, что она его займет на достаточно долгое время, — бормочет Турсынбек и делает шаг назад.

Бокей еле удерживает себя от того, чтобы напоследок обнять Аксака. И запах человека лучше не оставлять, да и поспешить не помешает — скоро сюда подойдет проснувшийся табун. Он хватает за рукав Турсынбека и начинает быстро пятиться.

— Нам нужно залечь подальше и против ветра... Вон тот куст подойдет.

— Да до него же метров триста!

— Значит, шевелись резвее.

Они устремляются к кусту, постоянно оглядываясь. Аксак стоит, слегка качаясь на тонких ногах. Он уже отвернулся от воды и смотрит, как они отходят. Огромные черные влажные глаза-маслины кажутся печальными.

— Все же ты ему слишком большую дозу вколол! — огорченно замечает Бокей, но Турсынбек возражает:

— Да он чуть ли не в машине уже начал лягаться! Знаешь как мышцы напрягались под рукой? Не переживай, это его просто новое место сбивает с толку.

И в самом деле, они едва ли проходят половину пути, а сайгачонок уже выходит из ступора и на достаточно твердых ногах поспешно подходит к воде. Он первый раз в жизни видит речку, но инстинкт срабатывает безошибочно — Аксак опускает свой нос-хоботок и, фыркая, начинает пить.

— Видишь, видишь?! — ликует Турсынбек.

—Ладно... Шевелись быстрее, — ворчит Бокей, но невольно улыбается во весь рот.

Он очень боялся, что сайгачонок увяжется за ними и теперь чувствует облегчение.

Наконец, друзья добираются до старого куста и падают в тень. Бокей нашаривает в сумке бинокль, всматривается в холмик над руслом. Но там тихо и чисто, лишь солнце уже достаточно поднялось, лучи бьют в линзы. День будет жарким и по всем расчетам стадо устремится прямиком сюда... Но что, если нет? Что, если Бокей ошибся и они уйдут в другую сторону?

Много карт составил Бокей, знает пути миграции, и все последние дни наблюдал именно за этим поголовьем, и все-таки невольный страх сжимает его грудь. Аксак уже оторвался от воды и теперь озирается с потерянным видом. Совсем как тогда, когда едва родившись тянул жалобное «уа-уа» в ожидании мамы. Он кажется сейчас таким маленьким, таким одиноким! Может, стоило послушать Турсынбека и увезти его в Алматы?

Следующие минуты кажутся Бокею бесконечно долгими, как часы, а тишина, нарушаемая лишь криками хищных птиц — оглушающей.

И вдруг Аксак выскакивает из речки и совершает свой фирменный грациозный прыжок на месте.

Он смотрит туда же, куда Бокей направляет свой бинокль. Но что так взволновало сайгачонка? Над холмом по-прежнему ничего нет!

И тут Бокей внезапно слышит. О, какой прекрасный, ни на что не похожий звук! Смесь топота копыт и самого необычного блеяния на свете! «Хорх-хорх» издают разом сотни сайгачьих носов — что-то среднее между всхрапом лошади и хрюканьем свиньи, с неповторимыми трубными нотками.

Над холмом поднимается легкая золотая пыль и вдруг возникают словно ниоткуда рога маргачей — прозрачные, лировидные, светящиеся на солнце. Еще секунда — и вот уже их владельцы во весь рост замирают на мгновение на вершине, чтобы, наконец, с глухим стуком сотен копыт хлынуть к воде рыжим мохнатым потоком. Самцы, самки, подросшие детеныши... Весь табун тут!

Вновь взмывает в воздух Аксак, высоко и легко, прямо навстречу бегущим сородичам... И вдруг на секунду оборачивается к кусту, где притаились Бокей и Турсынбек. В бинокль хорошо виден его долгий, почти человеческий взгляд. Сердце Бокея екает... Но тут его некогда беспомощный малыш отворачивается и одним прыжком вливается в уже приблизившийся к нему живой поток. Он вновь входит в речку из которой только что пил, но на этот раз его окружают сотни представителей рыжего сайгачьего племени.

И тогда грусть окончательно уходит из груди Бокея. «Его» сайгачонок больше и не хром и не одинок.

Вот теперь ты наконец-то там где и должен быть, Аксак. Беги так долго, как сможешь. Живи свободным и быстрым!

-

Құралай (Куралай) — джейраненок; символ нежности и обаяния, красоты.

Дастархан — круглый низкий стол (30–35 см), за которым сидят на коврах или курпачах (матрасах).

Батыр — богатырь, храбрец

Ақсақ (Аксак) — хромой

Жаным — дорогой, дорогуша, ласковое обращение, выражающее нежность, заботу