Аквилон. Маг воды. Том 6

— Левее бери! Левее, говорю! Куда ты её тащишь, в стену воткнуть хочешь?

Голос Волнова разносился по холлу, и грузчик на стремянке послушно сдвинул картину влево. Старый лодочник орал во все горло, и его седые усы топорщились от усердия.

Я стоял у камина и смотрел на портрет родителей, который грузчики повесили над каминной полкой всего час назад. Отец на полотне чуть наклонил голову, словно прислушивался к чему-то за пределами рамы, а мать положила руку ему на плечо и улыбалась той мягкой улыбкой, которую я видел только на этой картине и которую не помнил в жизни.

Странное это было чувство. Я прожил больше тысячи лет в прошлом воплощении, создавал артефакты, способные сокрушать крепости, и командовал армиями магов, а сейчас стоял в доме людей, с которыми ощущал удивительное родство, хотя раньше никогда их не видел.

В холле пахло пылью и свежим деревом от распакованных ящиков. Свет из высоких окон падал на паркет из морёного дуба, и в этом свете танцевали пылинки, поднятые суетой переезда.

Волнов удовлетворённо крякнул, когда очередная картина наконец заняла своё место на стене. Двое других рабочих в этот момент протискивались через дверной проём с тяжёлым креслом, обитым синим бархатом, стараясь не порвать его о косяки.

У стены громоздились ещё несколько ящиков с пожитками, которые Лазурины заботливо упаковали, чтобы увезти с собой.

Движение у лестницы привлекло моё внимание.

Там стоял человек, которого я раньше видел среди прислуги Лазуриных, когда мы только приехали в усадьбу. Крупный мужчина в простой рабочей одежде, потёртой на локтях, но чистой, с руками, которые больше подошли бы кузнецу или камнетёсу, чем домашнему слуге.

Он стоял над ящиком, который двое грузчиков минуту назад волокли вдвоём и в конце концов бросили, чтобы передохнуть.

Мужчина присел, ухватил ящик за нижние края, крякнул и поднял его одним плавным движением, прижав к животу. Грузчики оторопело проводили его взглядами, когда он понёс свою ношу к лестнице, ведущей на второй этаж, и поднимался по ступеням так, словно нёс не тяжеленный сундук с книгами, а корзину с бельём.

Это было любопытно. Остальные слуги Лазуриных сбежали, едва узнали о смене владельца. А этот человек остался и работал так, будто ничего не изменилось.

Я повернул голову и заметил вторую фигуру.

Молодая девушка в тёмном платье с белым передником лавировала между грузчиками и сметала пыль с вещей, которые те устанавливали на прежние места.

Она двигалась осторожно, почти крадучись, и то и дело замирала, словно ожидала, что кто-нибудь заметит её и прогонит.

На вид ей было лет восемнадцать, худенькая, с тонкими запястьями и светлыми волосами, заплетёнными в простую косу.

Я жестом подозвал их обоих.

Мужчина двинулся ко мне первым. Он как раз спустился с пустыми руками, готовый взяться за следующий ящик, но остановился, когда увидел мой знак. На его лице ничего не отразилось, словно оно было вырезано из дерева, но он сразу направился ко мне, и походка его была как у человека, который привык подчиняться без лишних вопросов. Остановился в трёх шагах, выпрямился и замер, глядя куда-то поверх моего плеча.

Девушка подошла следом, и её щёки горели таким ярким румянцем, что я на мгновение подумал, не заболела ли она. Она вертела в руках метёлку, переступала с ноги на ногу и смотрела в пол, не решаясь поднять глаза.

— Почему вы не ушли с остальными? — спросил я.

Девушка открыла рот, оглядываясь на мужчину, словно ища у него поддержки.

— Мы… нас взяли недавно совсем, — начала она тихим голосом. — Месяц только работаем. Это мой дядя, Гаврила, а я Нюта, то есть Анна, но меня все Нютой зовут с детства. Мы из деревни приехали, работу искали, а нигде не брали, потому что без рекомендаций никому не нужны, а у нас рекомендаций не было, потому что мы раньше нигде не служили, только в деревне жили, а там служить негде, там все сами работают…

Она запнулась, набрала воздуха и продолжила ещё быстрее, словно боялась, что я её перебью:

— А потом Лазурины нас взяли, потому что им дёшево надо было, они мало платили, но хоть кормили и угол давали, а теперь если вы нас прогоните, нам идти некуда, совсем некуда, на улицу только, и дядя молчит, потому что он всегда молчит, он не умеет просить, но я умею, я прошу вас, дайте нам шанс, мы будем хорошо работать, честно работать, только не выгоняйте, пожалуйста!

К концу этой речи голос её дрожал так сильно, что последние слова она почти прошептала, а в глазах стояли слёзы, готовые пролиться в любую секунду.

Слуги мне были нужны, это было очевидно. Дом большой, работы много, а я не собирался сам топить печи и мыть полы. Эти двое не сбежали с остальными, что говорило либо об их отчаянном положении, либо о чём-то похожем на порядочность. Скорее первое, но и это годилось.

— Можете остаться, — сказал я.

Нюта вскинула голову, и лицо её просветлело. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, и я увидел, как первая слеза скатилась по её щеке. Но это уже была слеза облегчения, а не страха.

— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо вам, мы будем стараться, честное слово, вы не пожалеете!

Гаврила не сказал ничего, но он медленно наклонил голову в молчаливом поклоне, и в этом простом жесте было больше достоинства, чем во всех изысканных реверансах придворных, которых я навидался в прошлой жизни.

— Нюта, — я указал в сторону арки, ведущей к кухне, — приготовь чай. Надеюсь, ты с этим справишься.

— Да, конечно, сейчас, сразу! — она подхватила юбку и почти побежала в указанном направлении, всё ещё прижимая к груди метёлку.

Гаврила проводил её взглядом, потом повернулся ко мне, коротко кивнул и пошёл обратно к ящикам. Очередной сундук он подхватил с пола с такой лёгкостью, будто тот был набит пухом, а не книгами, и понёс к лестнице своей неторопливой, основательной походкой.

Надёжный работник, подумал я, глядя ему вслед. Молчаливый, сильный, без лишних вопросов и жалоб. Таких ценили в любую эпоху, и если он окажется ещё и честным, то мне повезло найти его.

Время шло, и грузчики постепенно заканчивали свою работу. Волнов уже охрип от команд и теперь только показывал руками, куда что ставить, а грузчики кивали и делали всё сами, понимая, что спорить с бывшим боцманом выйдет себе дороже.

Дзинь!

Со стороны кухни, донёсся резкий звон.

Это был безошибочно узнаваемый звук посуды, разбившейся о каменный пол.

* * *

Нюта сидела на коленях посреди кухни, а вокруг неё по каменному полу растеклась лужа воды и разлетелись осколки розового фарфора. Она подняла на нас заплаканное лицо, и губы её задрожали.

— Я не нарочно, — выдохнула она голосом, который срывался на всхлипы. — Она выскользнула, я держала, а она выскользнула, я отработаю, только не выгоняйте, пожалуйста!

В кухне пахло кислым молоком, которое кто-то забыл вылить, и старой сажей из печи. Свет из высоких окон, выходящих на озеро, играл бликами на медной посуде, развешанной вдоль стен, и на мокром полу вокруг девушки.

Я перевёл взгляд на осколки. Фарфор, густо-розовый, как дешёвые леденцы на ярмарке, и по этому розовому фону разбросаны аляповатые цветочки. На уцелевших чашках, стоявших на подносе рядом с чайником, я увидел тот же рисунок.

Надя тоже смотрела на осколки с изумлением.

— Ужасно, — произнесла она.

Нюта вздрогнула так, будто её ударили, и слёзы полились сильнее.

— Простите, простите, я знаю, что ужасно, я такая неуклюжая!

Надя моргнула и посмотрела на девушку с искренним недоумением.

— Что? Нет, я про сервиз. Посмотри на эти цветочки. Кто вообще покупает такое?

Она присела на корточки рядом с осколками и подняла один, разглядывая его так, как разглядывала бы особенно вредную бациллу в микроскоп.

— Аляпистый рисунок, дешёвая глазурь, — она перечисляла тоном врача, который ставит диагноз. — Если бы ты разбила весь этот сервиз, ты бы оказала дому услугу.

Нюта перестала всхлипывать и уставилась на Надю.

— Правда? Вы не сердитесь?

— На что тут сердиться? — Надя пожала плечами. — Ты сделала мир немного лучше.

Я подошёл ближе и посмотрел на поднос с уцелевшими чашками. Четыре штуки, все одинаково нелепые. Чайник был из того же сервиза, пузатый, с крышкой в форме распустившейся розы.

— Чашек хватит, — заметил я. — Нас трое, чашек четыре. А сервиз всё равно придётся выбросить, когда буду покупать нормальную посуду.

Нюта всхлипнула последний раз и вытерла щёки пальцами. Надя заметила это, достала из кармана платок и протянула девушке.

— Возьми, так будет удобнее.

Нюта взяла платок и прижала его к глазам. Надя тем временем уже потеряла к ней интерес и разглядывала печь в углу кухни, облицованную изразцами в сине-белых тонах с рисунком волн и рыб.

— Интересная планировка, — сказала она. — Окна выходит на озеро, много света. Здесь было бы здорово устроить лабораторию.

Я не стал уточнять, что кухня предназначалась для приготовления еды, а не для лабораторных исследований. Яркие занавески на окнах, жёлтые с красными маками, резали глаз и совершенно не сочетались ни с медной посудой, ни с сине-белой печью. Буфет тёмного дерева хранил за стеклянными дверцами ещё больше розового фарфора.

Девушка поднялась с колен, выбросила осколки в ведро и взяла поднос с уцелевшими чашками.

— Куда нести?

Я замешкался, не слишком знакомый с планировкой дома, но Надя выручила:

— В малую гостиную, — сказала она.

Надо же, у меня есть «малая гостиная», удивился я, последовав за остальными.

* * *

Волнов сидел у окна и смотрел на озеро с таким выражением лица, будто считал каждую волну и прикидывал, сколько денег уплывает мимо его кассы с каждой минутой простоя. Пальцы его постукивали по подлокотнику кресла, седые усы топорщились, а взгляд то и дело возвращался к катеру, который покачивался у причала.

Когда мы вошли, он обернулся и лицо его просветлело.

— О, наконец-то! — он поднялся нам навстречу, разминая затёкшие плечи. — А я тут сижу один, как сыч, и думаю, куда вы все подевались. Грузчики-то давно уже уплыли, ловко управились, молодцы ребята.

Нюта прошла следом за нами, неся поднос. Руки её заметно дрожали, и я видел, как она прикусила нижнюю губу, стараясь не расплескать содержимое.

Каждый шаг давался ей с видимым усилием, будто она несла не чайный сервиз, а хрустальную вазу стоимостью в годовое жалованье.

Девушка осторожно поставила поднос на чайный столик у окна, разлила чай по чашкам движениями, полными напряжённой сосредоточенности, сделала неловкий полупоклон и выскользнула за дверь, тихо прикрыв её за собой.

Волнов проводил её взглядом и покачал головой.

— Пужливая какая, — заметил он негромко. — Ровно мышка. Зато старательная, а в остальном пообвыкнется. Главное, что не сбежала, как те прохвосты.

Малая гостиная оказалась уютной комнатой с низкими потолками и тёплыми кремовыми обоями, совсем не похожей на парадный холл с его двухэтажным размахом.

Здесь всё было камернее, человечнее. Небольшой камин из тёмного камня, сейчас холодный, но явно помнивший множество зимних вечеров.

Пара глубоких кресел с чуть потёртыми подлокотниками, в которых хотелось утонуть и забыть о делах. Диван у стены, на который опустилась Надя, устроившись в углу и подобрав под себя ноги.

За окном расстилалось озеро, спокойное и гладкое в послеполуденном свете, и солнечные блики играли на воде, словно кто-то рассыпал по поверхности горсть серебряных монет.

Баржа грузчиков уже скрылся за мысом, и у причала остался только наш катер, одиноко покачивающийся на лёгкой волне.

Где-то там, в глубине озера, плавала Капля. Я чувствовал её присутствие через нашу связь — ощущение радости и любопытства накатывало лёгкими волнами. Она исследовала новые воды и была в полном восторге от их размеров и глубины. Синее озеро после городских каналов Синеозёрска и проток Трехречья, казалось ей, наверное, целым океаном.

Волнов взял одну из розовых чашек и повертел её в руках, разглядывая рисунок. Лицо его приобрело странное выражение, мечтательное и немного смущённое одновременно.

— А ничего так посудка, — сказал он с неожиданным одобрением. — Весёленькая. Цветочки, розочки. Глашеньке моей такое по душе пришлось бы, она любит, когда ярко и нарядно.

Я вспомнил расписную кружку, которую Волнов показывал у себя на пристани. Тоже с цветочками и птичками, только попроще, без позолоты. Он тогда весь светился от гордости, хотя и пытался делать вид, что ничего особенного. Глаша, значит. Повариха из столовой Добролюбова, прочно поселилась в сердце старого речника.

Надя бросила на меня вопросительный взгляд, но я только чуть качнул головой. Потом объясню.

— Иван Петрович, — сказал я, — забирай этот сервиз себе. В подарок.

Волнов вскинул голову и уставился на меня так, будто я предложил ему императорскую корону.

— Да ты что, Данила! Это ж барская посуда! Куда мне такое?

— Мне он без надобности. А Глаше, говоришь, понравится.

Волнов покраснел так, что румянец проступил даже сквозь загорелую кожу.

— Ну, это… — он замялся, не зная куда деть руки. — Нет-нет, неудобно как-то. Я ж не за подарками сюда ехал.

— Считай это памятью о нашей победе, — сказал я. — О пиратах, о суде, о возвращении усадьбы. Мы вместе через это прошли.

Волнов замолчал. Усы его дрогнули.

— Ну, ежели так… — он откашлялся. — Ежели на память, тогда конечно. Спасибо тебе, Данила. Вот уважил старика. Глашенька рада будет, это уж точно. Она как увидит цветочки эти, так и ахнет от счастья.

Надя еле заметно улыбнулась. Сервиз неожиданно был спасён от уничтожения.

— Нюта! — позвал я.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось испуганное лицо девушки.

— Да, барин?

Я хотел было попросить её упаковать сервиз, но вспомнил разбитую чашку на кухне и передумал.

— Найди Гаврилу и скажи ему, чтобы аккуратно упаковал этот чайный сервиз. В коробку какую-нибудь, с соломой или тряпками, чтобы не побился в дороге. Это подарок для Ивана Петровича.

Нюта кивнула с явным облегчением оттого, что ей самой не придётся прикасаться к хрупкой посуде, и исчезла за дверью.

Волнов сиял. Он снова взял одну из чашек и теперь разглядывал её уже как собственность, любовно поворачивая и рассматривая каждый цветочек.

Я взял свою чашку и сделал глоток.

Чай оказался таким горьким, что я едва удержался от гримасы. Передержанный, с привкусом чего-то затхлого. То ли девушка не знала, сколько нужно держать заварку, то ли просто забыла о ней в суматохе после разбитой чашки.

Надя попробовала свой чай и молча поставила чашку обратно на столик.

Волнов, наблюдавший за нами, хмыкнул в усы.

— Что, невкусно? — он даже не стал пробовать свою порцию. — Оно и видно. Ничего, научится ещё девка. Или не научится, — он философски пожал плечами.

— На кухню её точно пускать нельзя, — сказала Надя. — Старательная, но совершенно неумелая. Данила, тебе нужен нормальный персонал.

Волнов энергично закивал.

— Это ты верно говоришь, Надежда Андреевна. Без толковой кухарки в таком доме никак. Но это всё потом, потом. Сейчас другое беспокоит.

Он подался вперёд в кресле и потёр переносицу.

— Вот какое дело, Данила. Мы же больше двух неделю уже путешествуем, а собирались на три дня всего. Дело важное было, кто ж спорит. Но у меня прокат без присмотра стоит, и аж сердце болит. Федька парень толковый, но молодой ещё совсем. Мальчишка. Я его лодки считать научил, деньги принимать научил, а вот ежели клиент буянить начнёт или, не приведи господь, лодку сломает, что он делать будет?

Волнов покачал головой, и в глазах его мелькнула искренняя тревога.

— У меня тоже пациенты волнуются, — добавила Надя. — Некоторые мне даже в Трехречье звонили, хоть чарофоны есть далеко не у всех. Я им советовала к другим докторам обратиться, но они меня дожидаются.

Я кивнул, мысленно перебирая собственный список дел. Завтра должен прийти первый груз русалочьих камней от братьев Жилиных. Камни нужно принять, проверить качество, оплатить. Если меня не будет, братья могут решить, что сделка сорвалась, и продать товар кому-нибудь другому.

Волнову следует заглянуть к Шестакову, проверить, как продвигается работа над прототипами тестеров. Изобретатель обещал подготовить первую партию корпусов, и нужно убедиться, что всё идёт по плану.

И ещё нужно забрать вещи со съёмной квартиры и перевести сюда.

Вещи из квартиры были отдельной статьёй. Не столько одежда, её можно было оставить и на месяц без присмотра. Но в тайнике под половицей лежало кое-что поважнее. Записи, которые не предназначались для чужих глаз. Комната была защищена простенькими заклинаниями, но любая защита имеет пределы, особенно если хозяин отсутствует слишком долго.

— Всем нужно в город, — сказал я, поднимаясь с кресла. — Возвращаемся в Синеозёрск.

В дверь постучали, и вошёл Гаврила, неся в руках аккуратно перевязанную бечёвкой коробку. Он молча протянул её Волнову и так же молча вышел.

Волнов принял коробку бережно, как младенца, и прижал к груди.

— Ну вот, — сказал он с довольной улыбкой, — теперь можно и в путь.

Надя поднялась с дивана, и мы направились к выходу. Волнов шёл последним, неся свою драгоценную ношу, и по лицу его было видно, что этот день он запомнит надолго.

* * *

Гаврила догнал нас у самых дверей.

— Барин, — сказал он негромко, и это было первое слово, которое я услышал от него за весь день. Голос у него оказался низким и хрипловатым, будто он редко им пользовался. — А ежели Лазурины вернутся, нам-то что делать?

Надя удивлённо обернулась.

— Зачем им возвращаться? Суд проигран, поместье больше не их.

Волнов хмыкнул, прижимая к груди коробку с сервизом.

— Могут и вернуться, Надежда Андреевна. Напакостить из мести. Сжечь что-нибудь, разбить, испортить. Люди разные бывают, а уж Лазурины эти, судя по тому, что я про них слышал, из самых поганых.

Мы вышли на крыльцо, и я остановился на верхней ступени мраморной лестницы, которая широкими пролётами спускалась к воде.

По обеим сторонам лестницы сидели на задних лапках две каменные выдры. Геральдический символ рода Аквилонов. Выдры смотрели на озеро пустыми глазами из лазурита, тусклыми и безжизненными, как у слепых.

Я подошёл к ближайшей статуе и положил ладонь на холодный камень.

Маги воды всегда предпочитали защищённые места. Под водой, где элементали-стражи могли нести вечную вахту. Или на островах, окружённых водой со всех сторон. Этот мыс был почти островом: три стороны омывало озеро, и только узкий перешеек соединял его с берегом. Предки знали, что делали, когда строили здесь усадьбу.

Я закрыл глаза и сосредоточился.

Озеро ощущалось как огромный резервуар силы, глубокий и древний. Вода здесь была особенной: чистой, напоенной магией за века существования рядом с родом водных магов. Идеальный источник для того, кто умеет им пользоваться.

Я открыл магическое зрение, и мир изменился.

Контуры защитного заклинания проступили бледными линиями, вплетёнными в камень стен и статуй. Большинство из них были порваны, сожжены, разрушены. Кто-то сломал защиту грубо и намеренно, явно с помощью специального артефакта.

Наверняка Лазурины постарались, когда захватывали поместье. Без этого они просто не пробрались бы внутрь.

Плетение показалось мне знакомым. В прошлой жизни, будучи Архимагом Глубинных Течений, я создавал подобные системы десятками. То, что я видел сейчас, было сильно упрощённой версией моих собственных творений. Словно ребёнок перерисовывал буквы написанные взрослым: получалось читаемо, но коряво. Мои потомки пытались повторить работу мастера, понимая лишь основы.

Что ж, основ было достаточно. Каркас сохранился, и его можно было восстановить.

Я потянул силу из озера.

Она пришла легко, послушно, как вода, текущая по знакомому руслу. Я направил её в разорванные каналы заклинания, подправляя порванные линии, укрепляя узловые точки.

Волнов, Надя и слуги стояли позади меня, и я чувствовал их взгляды на своей спине. Для них это выглядело иначе, чем для меня.

Из озера поднимались водяные нити, тонкие и светящиеся изнутри, похожие на виноградную лозу. Они вились вверх по лестнице, вливались в камни стен, в статуи выдр. Глаза лазуритовых выдр начали светиться: сначала слабо, едва заметно, потом всё ярче.

Капля вынырнула из воды у самого причала. Я почувствовал её восторг через нашу связь ещё до того, как она заговорила.

«Данила сильный!» — булькнула она в моём сознании, и в её голосе звучало искреннее восхищение.

Я продолжал работу, не отвлекаясь. Водяные нити впитывались в камень, исчезая, но оставляя за собой восстановленные линии заклинания. Защита оживала, расправляя крылья, как птица после долгого сна.

«Красиво!» — добавила Капля, кружась над водой. — «А они теперь смогут со мной поиграть?»

Глаза каменных выдр теперь горели ровным синим светом, и я знал, что заклинание работает. Не так мощно, как могло бы работать в руках опытного мага воды с полным набором артефактов, но достаточно, чтобы защитить дом от непрошеных гостей.

Я убрал руку и открыл глаза.

«Нет, малышка» — ответил я. — «Им нельзя отлучаться, они должны охранять дом».

«Жалко», — булькнула Капля, но не сильно расстроилась.

Она нырнула обратно в озеро и уплыла куда-то в глубину, продолжая своё исследование.

Надя и Волнов уже знали мои способности, а вот новые слуги смотрели на их проявление с открытыми ртами

— Защита восстановлена, — сказал я. — Теперь нужно зарегистрировать всех, кто имеет право входить.

Я подозвал всех ближе.

— Приложите руку к статуе выдры. Заклинание запомнит вас, и после этого вы сможете свободно входить и выходить.

Надя подошла первой. Она коснулась камня ладонью и чуть вздрогнула, когда почувствовала покалывание в пальцах, но руку не убрала.

— Странное ощущение, — сказала она задумчиво. — Будто мурашки, только изнутри.

Волнов шагнул следом, всё ещё прижимая коробку с сервизом одной рукой. Вторую он положил на статую и поморщился.

— Ух ты, щиплется!

— Потерпи, — сказал я. — Это недолго.

Гаврила подошёл молча. Положил большую ладонь на камень и замер. Покалывание для него было сильнее: крупный человек, больше площадь контакта. Но он стоял неподвижно, только желваки играли на скулах.

Нюта подошла последней. Она робко коснулась статуи кончиками пальцев и тут же вскрикнула, отдёргивая руку.

— Ой! — она испуганно посмотрела на меня. — Оно… оно кусается!

— Всё в порядке, — сказал я. — Заклинание тебя запомнило. Теперь можешь проходить свободно.

Нюта потёрла пальцы и осторожно спросила:

— А что с теми, кого оно не запомнило? Что с ними случится, если войдут?

Я пожал плечами.

— Понятия не имею. Не я создавал это заклинание. Но явно оно предназначалось не для того, чтобы предлагать непрошеным гостям чай с печеньем.

Нюта побледнела и переглянулась с Гаврилой.

На самом деле я прекрасно знал, что будет. Сначала предупреждение: ощущение холода и давления, которое заставит незваного гостя остановиться. Потом сигнал тревоги хозяину, если гость не уйдёт. А если и после этого не остановится — водяные плети атакуют, захватывая и удерживая нарушителя до прибытия владельца.

Но пусть слуги гадают. Страх перед неизвестным, это лучший сдерживающий фактор. И если Лазурины вздумают подослать кого-нибудь, пусть этот кто-то хорошенько подумает, прежде чем переступать порог.

* * *

Мы спускались по лестнице к причалу. Глаза каменных выдр светились ровным синим светом, провожая нас к воде.

День клонился к вечеру, и солнце уже опустилось к верхушкам деревьев на дальнем берегу, окрашивая озеро в золотистые и розовые тона.

Вода была спокойной, почти неподвижной, и катер покачивался у причала в такт едва заметным волнам.

Волнов первым дошёл до него и уже занёс ногу, чтобы ступить на борт, когда это случилось.

Паника! Не моя, чужая.

Сердце заколотилось и мне пришлось успокаиваться резким усилием воли. Я обернулся к озеру, вглядываясь в спокойную гладь воды. Ничего. Ни ряби, ни всплеска, ни малейшего намёка на то, что происходит там, в глубине.

Только пронзительный крик.

«Данила!» — голос Капли ворвался в мою голову, высокий и срывающийся от ужаса. — «Помоги! На помощь!»

От автора

История о том, как обычный деревенский парень спас гостя со звезд и начал свой путь к власти и славе.

Немного Боярки, немного Культивации и много силы духа! https://author.today/reader/534615