Алалия

ПРЕДИСЛОВИЕ

На взорванном небе растекаются соки заката. Обжигающий глаза пламень синего, красного, зеленого цвета, густой – его хочется съесть. Ангел перочинного ножа – покровитель обреченных - намазывает им соски, и жидкий огонь стекает по его большой красивой груди. Он подвешен над городом, огненный шторм пожирает строения и облизывает стопы мученика. Новые всполохи возникают в такт стуку сердца. Разорванные линии проводов качаются в вихре подобно волосам горгоны. Оттуда не доносится криков, только давящий гул в клетке разрушения. Вакуум разъединения, где бессмысленная сила бьется о стену собственной формы.

Придя в себя, я вижу на полу осколки разлетевшейся кружки. Всегда когда случается что-то похожее: бьется посуда, вилка вылетает из розетки от перенапряжения – накатывают образы. Единственное что человек хочет сделать с миром – разрушить его. Довольно. Этот человек хочет видеть мир в огне. Всепожирающее, очищающее пламя. Если сердце обречено на ад может ли ему сделаться горячее от земных чувств. Почему ненависть, свист летящей пули и дробление костей считать проявлением божественного – ненормально, но при этом мешать все высшее с грязью вполне обыденно. Любовь не потому жестока, что у нее такая природа уничтожительная для человека, она лишь кажется жестокой, потому что через нее любое проявление низкого и животного смотрится полюбовно. Я хочу сам отмерить и точно выверить, сколько в черепной чаше убийцы и любовника рая и ада. В каких случаях монополия на насилие считается законом, и когда разбитая кружка становится руинами города. Если человек не так прост, но обречен, для чего он нужен? Мы были слеплены, чтобы разделить чью-то печаль, а если так, то кем бог себя возомнил? Будет ли иметь смысл творение, которое создано не с жаждой отделить боль. И какого будет творению понимать, что его исторгли из себя безвозвратно, и тому, кто исторг так легче. Разрушить все до основания, а те, кто останутся задохнуться от трупной вони. Облака смрада уйдут в вечность, доберутся до звезд, звезды завянут и опадут мертвыми лепестками с цветка эмпирея. Нам нужно по предназначению стать поборниками чего-то поистине страшного, чтобы быть услышанным - чем меньше мы умираем, чем дальше отдаляемся от дикой животной души, тем спокойней взор создателя, скука и смущениесоскальзывают с его опущенных седых бровей. Он, несомненно, стар – накопить так много обид и сожалений способен только обрюзгший старик с послабевшим желанием и обвисшими яичками. Единственное, что помогает ему лелеять мысль о дебильной молодости это наблюдать за нами и месте где мы живем. Каменные джунгли – почему же они так называются? Потому что это джунгли, по крайней мере, должны были ими оставаться. Для кого сделаны эти кирпичные коробки, кому нужны накатанные асфальтом дороги, ведущие от одного магазина к другому. Я скажу - это точно сделано снобом, который сильно поверил что он человек. Джунгли. Просто кто-то посмеялся над нами. В разных ипостасях зло всячески искушало избранника богов, он героически не поддавался, оставался верен своим идеалам и мог их защитить, почему же мы поддались на искушения самого избранника. О доброте мира, о красоте, мы так страстно влюблены в свои животные начала и в то же время смешно прикрываем волчьи уши старухиной косынкой. И вот однажды «первый человек» оторвался от обсасывания мяса с костей соплеменника, став «первым попугаем». Вся жизнь человека – обезьянничать, силясь уподобиться красивой картинке. Давно пора было понять, что конечная цель, апофеоз нашего существование – быть уничтоженными. Вдох и выдох. А любовь – она не наша, просто не отсюда. Живое сердце бьется, обращает на отброшенную тень уставший лик, вызывая чувство жалости, Он жалеет о былом, воспоминания бередят ему раны и так появляется любовь. Где-то плачут ангелы, по радуге вен после дождя небо молит вскрыться. Говорят, ангелы не могут выдержать божественного света и долго глядя на него сходят с ума. Их глаза слезятся от ничтожного вида творца, догадываюсь я, или они оплакивают его. Лживая идея о красоте, любви, красоте любви кряхтит на смертном одре, при всем уважении, она скоро кончится. Истина всегда конкретна, мир зданий и человека по нему двигающегося описал уже полный круг и успел завернуться в спираль. Нам нужен новый бог или лучше боги. Боги новой любви, имя которой НЕНАВИСТЬ, бронзовыми насекомыми реками выйдут они из пней срубленных небоскребов, прополют звериными когтями асфальт, чтобы сеять эдемские деревья, как петрушку. Дома превратятся в руины, само понятие «дом» покроется паутиной, человека выгонят на голую выжженную землю, там неприкаянная душа утолит тоску по разрушению, и наконец, раствориться, разжижиться в глине.

В бессонных полу лунатических бдениях членовредительства и тупой мастурбации две фигуры обрастали плотью, представ холоду улиц из открытого окна. Не смущаясь сердцем, не мешая зубами, они глотали друг-друга, готовясь к очередному прыжку из утробы на воздух и в утробу. Хлюпающая биомасса на кровати, выворачивается из кожных складок на пределе удовольствия. Губы сами тянуться к чмокающим присоскам, проявляющимся на коже. Порыв изнутри затягивает его с головой, и вот в моменте - он часть тяжелой кричащей кучи. Ушные полости наполняют голоса и соки, выделяемые железами существа. Они сливаются в поцелуе в котором больше слов, языки сплетаются, вьют липкую нить по продолинам мозга. Слизь натекает на веки, перекрывая последний выход. «Говори, говори, говори», – вздрагивают чужеродные мышцы во рту. Кислотные выделения вытравляет узоры на склере. «Говори», – язык набирает в объеме и уже душит безгласный провал.

«Что говорить?».

«Чего ты хочешь» - мясной мешок прильнул ближе, слушая кожей.

«Всего… все что есть, - «поцелуй» чуть не выломал ему зубы, пришлось думать заново, заглянуть поглубже в себя, - Когда ждешь – все проходит, ожидание в четырех стенах как наждачка, рука мастера хватает за голову и стирает все черты. Желание такого овала – заглянуть вовнутрь, приспособиться к миру, запасенному для таких как он, увидеть таких же, безо рта и глаз, отброшенных в себя.

«Под кожей у человека много секретов, философия ножа говорит своим детям, как порхают лепестки словно бабочки»

«Почему бы не выпустить на волю ваших бабочек?».

«Живя в мире слитым бестелесным духом, схватившись душами, кто сказал, что они не совьются подобно прутам железной клетки. Мы же видим – ты ярко представляешь, как те люди войдут в тебя, ты войдешь в них.

Храм этого тела заметно потерял в осязаемости, свет фонаря чуть ли не просачивался, отдавая сукровичной желтизной – всему виной глаза на которые было потрачено много сил.

«О, теперь мы видим, что у тебя внутри – ничего хорошего там нет, но разве это плохо? Думаешь нет места таким чувствам, не с кем их разделить? У тебя большое сердце и все равно, чем оно наполнено».

«Кто вы?».

«Мы покажем тебе, что все устроено как нельзя лучше, чего можно достигнуть с новой любовью».

«И что я должен делать?».

«В книге долгой ночи записано, что новая любовь будет названа ненависть».

На готовящейся заре отделимое желудка яркими красками стекало по эмалированной белизне. В позе испуганной кошки он навис над унитазом и так провел весь вечер. Пронесло так, словно тварь заразила его через слюну или подмешала некое инфернальное рвотное, чтобы душу разжижило и вынесло наружу. И вот она плавала в сортире, ничтожная и ненужная его новой жизни. Тело шатает, он чувствует себя коньком на каруселе. На постели выделяется маслянисто черное пятно, лужа как если бы выживающий из ума старик обмочился во сне. Так с перепугу он и подумал. Подсыхавшая ткань пахла необычно и на вряд ли мочой, мощный запах пота вперемешку с едким нефтяным духом или другой подспудной химозы. Затянув потуже ремень, чтобы джинсы не сползали с бледного живота, накинув куртку цвета потрошеной тушки из мясного ряда, он собирался побродить. Сапоги с налипшей грязью заняли свое место. Сквозняк подвывал, как то жалобно, по-собачьи, мешая захлопнуть дверь. Скатился по слепому подъезду и, наконец, встретился с городом. С особым запахом выжаренной пыли, тревожным шумом с окраин, гудящими моторами и стуком рельс, круглосуточными магазинами. Рядом группка отморозков с почерневшими лицами; здесь хохочут, через метров триста раздается еще гулкий смех, где-то вдали вскрики и лай собак. На весь район разбивается витрина и, кажется, вот-вот пойдет стеклянный дождь. Пройдя несколько кварталов, он вышел к набережной, высохшей, с запахом сточных вод, по бетонным островкам которой рыскали крысы. Плеск и стук камня о камень ударили по ушам – он заметил пару на вечерней прогулке, мужчина похлопал ладонями, обтирая пыль, и собирался уходить, но напоследок сказал что-то такое, чем привлек внимание.

«Какие мерзкие крысы! В коллекторе труп и всем плевать, они, наверное, еще заразные».

«Ну ничего себе, труп?».

«Говорят, та женщина была в секте, повернутой, сама же себя и довела до ручки».

«От одиночества должны быть попала - с богом настроить общение куда проще».

«Ага, только потому что он не отвечает. Люди не научились разговаривать друг с другом, и думают, что сами для себя то они лучшие собеседники. Никогда не слышал что бы сбежав в свой уютный мирок, они до чего-нибудь договаривались, обычно это конечная, как для дамочки из канализации».

«Интересно, а если бы когда-нибудь творец соблаговолил ответить одному из них?»

«Интересно с кем бы они говорили. Если даже каждый человек имеет внутри себя хоть немного божественный искры, сомневаюсь, что для каждого отведена равная мера, мир несправедлив так почему чудес должно быть поровну».

«То есть может в мире найтись такая душа, которой достался весь божественный замысел апельсина?».

«Боюсь, он будет чересчур оранжевый, чтобы жить свою человеческую жизнь. Уверен, есть в мире человек, которому досталась вся полновесность ада, какой он ведет диалог с собой?».

Парочка исчезла в тени арки и словно слилась с плоскостью стен, только легкие струи пара от горячего дыхания виднелись в свете дворовых фонарей.

«Какой-то псих подсматривает за нами».

«Не бойся, покажись ему».

Провода заискрились звездопадам под ноги, с пугающей недвижностью тихой тьмы смешивался полный хаос, зной, жар полуденного солнца и песчаные глыбы, остовы древней столицы свалены в трещины, над ними женщина и мужчина. Радужное свечение, шедшее, как будто от витража за спиной, отрывает кусок другого мира и теперь его реально рассмотреть. Глотку схватывает приступ. Он слышит пронзительный гудок за спиной. Ослепленного светом фар, бледного не то от дозы, не то от страха его пытаются объехать. «Новая любовь… ненависть» - кажется, звучит в голове, но это зовут из образовавшегося туннеля. «Если сильно ударить по машине – водитель остановиться, либо переедет» - пронеслось в голове. Шины визжат по асфальту, чуть не сбили. «Точно, укололся» - заключает молодняк битком набитый в салоне. Кулаки истерично мнут капот, после такого из машины ожидаемо вываливается толпа.

«Разворачивайся!» – кричит он и не слышит сам себя. Идиотское мычание, гуление, впавшего в детство наркушника надоедает слушать, грузным ударом его кладут на землю и в еще более бойком расположение духа въезжают в туннель. Музыка из колонок отзывается эхом в глубине, огни уже далеко от арки, видно, что они набирают скорость, пытаются выехать. «Разворачивайся!». Разбились метрах в трехста от начала дороги, и потом взрыв. Огонь с запахом бензина достает своим жаром до позвоночника.

«Шесть человек… Иди к нам и вкуси аромат» - ветер задул с той стороны и выгнал наружу пепел и золу: обрывки одежды, частички краски, свернувшийся волос.

Щелчок. Шипение. Экран загорается синим. По кабелю, поток электронов выводит новости прошедшей ночи. Женщина в малиновом пиджаке читает с телесуфлера: «Проливные дожди обрушились на… объявлен максимальный уровень опасности… В районе… при невыясненных обстоятельствах взорвалась машина - погибли шесть человек», - тела мельком возникают в кадре, - «Конфликт между… начавшийся из-за убийства солдата не пришел к мирному соглашению - … воспользовалась правом начать войну» - камера пугающе облетает сцену казни, в полном объеме валится то, что обычно запрещено на телевидении. Передача меняется сама собой, цвета нагреваются. «Новый передовой способ самоудовлетворения, - перед ведущим лежит овощ, пробитый стальной трубкой, рядом на столе - моток колючей проволоки, - продеваем проволоку до упора, затем аккуратно вынимаем трубку…». Происходит замыкание, сквозь болезненно-фиолетовые помехи оранжевые стены замыкают кадр, наэлектризованные души воют в оранжевой камере пыток, палач в фартуке и ректальных перчатках крутит в руках проволоку. «Посмотрите на рваное отверстие в этой тыкве - бесподобно, вы получите такой же эффект, благодаря всего двум предметам которые есть у каждого дома!».

Вот уже с минуту ломятся в дверь. «Валя, это я, открой!». Надо открыть. На пороге стоит она с пакетом, в пакете яблоки и груши и много всякой всячины, обычно такие пакеты носят в больницу. «Ну, привет, почему так долго не открывал, я зайду?». Марина входит, ставит пакеты на стол, начинает хозяйничать. Старая подруга, они общались и в школе и в институте, создавалось ощущение, что она останется с ним на всю жизнь, потому что так сложилось, Марина сейчас, марина из прошлого – везде одинаковая, одинокая вроде Марина. «Ты почему работу бросил? - Валя виновато улыбнулся, махнув рукой, - Бледный ты какой-то, извини, на прошлой неделе зайти не получилось, видишь, до чего довела тебя». На столе появилось два апельсина, полные цветом, ярко оранжевые. «И вот еще, - она протянула дощечку с детским рисунком, ему хотелось сказать, что точно знает от кого она, - да-да, это Саша сделал, мы лепили из пластилина, тема была свободная, и он вылепил тебя». Слепой мальчик по-своему изучал его, касаясь лица и волос. Валя коснулся рукой лица Марины, чтобы она поняла, как мальчик нарисовал портрет. Шапка из цельного куска черного пластилина, поверх телесного цвета массы, размазанной по доске, неужели он сейчас так выглядел. Ты перестал приходить, я понимаю, может тебе по-своему тяжело находиться с этими детьми, но ты и сам многого не понимаешь, не понимаешь этот рисунок. Что он мог бы сказать, что он хотел сказать, Саша и другие дети немногим могут поделиться, в основном они берут и то очень мало, это ломает их. Порой достаточно сказать «я ненавижу» или «я люблю» и мир встанет на свои места, это сильные слова, самоценные, а можешь ли ты определить или понять, чего больше в этом рисунке. Там то что не названо. Без слов наше отношение с окружением размывается, все что мы видим, тает на глазах».

В памяти вставали ее черные локоны и красные губы, как этими красивыми губами она говорила красивые слова, они захлестывали с головой, когда по детству читала ему стихи. Сейчас все ушло, выцвело, проведи по краскам ее лица и оно рассыплется.

Рукой с просвеченными венами она тянет пульт, только не это, думает Валя. Пульт делает «пуск» и телевизор с мясом вырывают со стены, стекло бьется об пол и осколки пластика разлетаются по комнате. Что ей сказать, что десять минут назад огоньки коробки выстроились таким образом, в такой шифр, чтобы зародить желание разрушить в ответ. Что там была комнатка и в этой комнатке мучили людей, он это видел – такое не должно существовать. Марина не услышала ничего, не поняла, пожелала скорее поправляться, с испуганными глазами убежала в подъезд, там надела куртку, туфли и уже ушла с концами. На него глядел обиженный портрет, не то мальчик слепил его таким омерзительным, а он сразу не заметил, почему он так ему противен. После большого пальца осталась колея от губ до лба, пустота посреди лица, он вытирал пластилин до полнейшей размазни. На мгновение в груди все замерло, дыхание перехватило, он почувствовал на языке вкус кислорода – что-то сгорело в его руках. Он уничтожил, он убил маленькое безвредное ползающее по сердцу, заглядывающее в душу. Перед ним предстала жуткая картина: смятый пластилиновый Саша ползал в темноте, как слепой щенок. За последние два дня он стал для себя невыносим, чувство кипело и кровь давала пену, и чад поднимался к небу. Где же кроме него самого находилось то, что мешало ему теперь жить. Из шкафов полетели старые пледы, бумажки, лампочки, когда альбомы всплывали на горизонте из хлама, он ложил их рядом – собралась приличная стопка. На балконе воспылал костер. Его лица на фотографиях сворачивались в огне одно за другим, сгорает утренник в детском саду, сгорает время, где он в пиджаке на первом сентября, сгорает его бледное тело около реки, сгорает Марина в парке, потому что рядом Валя. Ритуал саморазрушения окончен, его било тремором, по шее стекал холодный пот. «Ангелы пришли» - так он прозвал таинственных незнакомцев, которые сейчас на кухне делили апельсин на дольки. Некая странность присутствовала в них, кажется им нравилось играть в людей или подобное они проворачивали с издевкой.

«Вы правы, все нужно снести, все, чтоб камня на камне не оставить!».

«Мы не вчера родились, не первый день по земле ходим, давно… давно…».

«Небо коптим» - подсказал мужчина в кожаных перчатках, весь в татуировках и безрукавке в сеточку.

«Да, небо коптим. Все снести? Ну а она как же, прямо по ее лицу катком? А в зеркало вон посмотри, - она подняла с пола размазанный портрет, - самого себя мочить рука не дрогнет? Вам попробуй вдолби о жизни вечной, что все вы здесь раздражаете, волнуете, и никогда то вы не задумывались, что может мешаете кому. Ну дал он волю чувствам, один раз, может вспоминал кого-то, может оплакивал… в момент душевного потрясения люди так меняются, иногда седеют! И она, да что ты в ней нашел, Валентин, не стоит она божьей печали, нет такой вещи на земле, чтобы слезу из него выбить…».

«Издеваются», - подумал Валя.

«Дурак неблагодарный, на вот, - в рот попала долька и мед растекся по языку, - это чтоб ты знал, что у нас здесь все серьезно. Эту ночь протянешь – будешь с нами, а нет…» - она показала на портрет.

Татуированный достал из кожаных штанов самодельный ствол и положил на стол рядом с кожурой.

Свет с улицы падает на часы – полтретьего ночи. В тапочках сидеть холодно, но окно закрывать не хотелось, так хотя бы можно услышать город, что он есть и гудит, а не только комната с нависшей темнотищей. Сейчас он рассматривал необычную конструкцию обреза, покрытого на редкость искусными узорами и виточками с отсылками на христианство первых веков нашей эры, сделанными на костях. Заметил он эту особенность не сразу, а лишь приглядевшись в таинственное сцепление деталей очевидно из хрящей и костных структур не то маленького животного, не то младенца. Да и пахло от него специфически. Валя постарался напрячь голову и понять, что произошло за последние сутки. Столько смертей он не видел за всю свою жизнь, складывалось будто жил он до этого в сыром неприметном уголку, а сейчас все горит, все пылает, он – мышка и заполз в печь, и понял это потому что кто-то большой, размером с бога, например, проснулся и топит эту печь. «Вряд ли к этому причастны ангелы, да и не ангелы они вовсе – может преступники, но какого-нибудь мирового масштаба, что информация о них засекречена, просто все так навалилось в одну кучу и невозможно стало разобраться, что к чему идет». С месяц он видел горящий город в своих снах, небо дрожало от зноя, над всем, неопровержимой точкой в пространстве находился сияющий шар, потом, словно сменился ракурс, шар просвечивался, лучи шли откуда-то позади, и как будто огромный прожектор выделял человеческую фигурку в прозрачной скорлупе. Город превращался и в гнездо, и в задохшийся от пыли-золы сарай с качающей свет лампочкой, где вольфрамовой нитью скручен человечек. Нить лопается от перенапряжения, бесцветная пелена слепит, глаза зудят из-за стеклянной пыльцы. Костяшками он трет их до красноты, красный расползается как плесень в чашке петри, заражает вирусами из-подо льдов сознания; что зарыла цивилизация – растопил свет, и болезнь из каменного века липнет к стенкам организма. Четко видны ее очертания, как под микроскопом, пустые тельца сцепленных головастиков проводят тантрический ритуал движением жгутиков по мембране клетки. Движения полны допотопной эротики, клетки начинают непрерывной рост, эволюционируя под кожей. Двуполое существо отягощает своим присутствием, оно продолжает расти – изнутри его заливает белым светом, порами идет сперма. Самопал блестит подобно скальпелю на операционном столе, Валя поднимает ствол, Валя взводит курок, Валя целит в паразита гнездящегося в голове.

Звук шагов, каблуков по половицам очень смутил. Давить на спусковой крючок было тяжелее, чем он думал, страшное сопротивление с другой стороны, но он все-таки увидел огненные всполохи и немного оглох. Валя очухался на полу, ощущал боль и видел Марину. Она тяжело дышала, локоны растрепались из пучка, от пальто еще пахло улицей. «4:50» - показывал электронный циферблат. Самопал который все это время она держала в своих тонких, белых руках, она положила на полку рядом с часами, затем потянулась к Вале. «Откуда у тебя оружие, совсем крыша поехала? Я всю ночь не спала, звонила тебе - ты не брал, решила зайти перед работой, а ты здесь, с ружьем у виска, идиот». В дверь в этот момент постучали, можно было догадаться, что на выстрел сбегутся соседи. Марина пошла проверять кто там – стоял один старичок из квартиры сверху.

«У меня у друга шкаф упал, ничего страшного, идите спите».

«Ага, шкаф, девочка, я в Афгане воевал – у вас стреляли, какие шкафы, сейчас менты приедут - разберутся…».

Она затащила его в коридор, разорвала на себе воротник и пригрозила, что если тот кому-нибудь позвонит, она сама вызовет полицию, но уже на деда за попытку изнасилования. Он немного осел и поковылял к себе, обозвав Марину малолетней шалавой.

Валя перебрался на диван, Марина осталась и возилась с лекарствами ища успокоительное.

«Ты должен мне все сейчас рассказать».

«Не смей, Валентин, помни - мы теперь твоя семья».

Он взял самопал с полки и лег с ним в обнимку.

«Положи обратно или я уйду и больше не вернусь, ты меня слышишь?».

Ей надоело - она забрала черную железяку и пошла прятать ее в другую комнату.

Пока никого не было, Валю схватил по ногам жар – совсем голая Марина ползла по нему: «Валенок!» и исчезла, как только вернулась настоящая Марина.

«Послушай, я не смогу тебе помочь, если ты мне ничего не расскажешь» - он взял из ее рук желтоватое драже, запил стаканом воды. Много лет прошло с тех пор, как он видел ее лицо так близко и закрученные черные пряди, ниспадавшие на карие глаза. Фоном для этих глаз всегда оказывалась весна с рыжими листьями или речка или просто места с обилием зелени. Когда они встречались, даже будучи в компании округа отдавала все соки, все самое интересное происходило с ними, что Валя не смог забыть и по сей день. Он уткнулся ей в плечо, громко рыдая, много людей из-за него пострадали, он сам, и страх сковал его. Марина обняла и поцеловала жесткие волосы, пахнущие бензином.

«Ничего, я тебя в обиду не дам, останусь здесь, а завтра, - она глянула на часы, - то есть сегодня кое-куда сходим».

Уже светало, а они все сидели на голых половицах, вспоминая о своем.

«В десятом классе, помнишь, конкурс, нужно было снять кино, и по сценарию я в машину к Лениному отцу садилась. Вы его нарядили в пальто дедовское, в шляпу и очки такие, как у шпионов, и подъехал мужик точь-в-точь в такой же машине и одет был так же – я чуть с ним не уехала когда он подозвал».

Валя кивнул, мол, помнит.

«А как мы таблеток наглотались и нас пэпээсники остановили. Мы давай бежать от них, а они за нами, нас в тупик на швейном загнали и все пацаны перелезли, а пэпээсники вот-вот уже из машины выходят и ты меня подсадил, я перелезла, а сам дубинками получил и в участок поехал».

Валя показал на лбу, что у него была огромная шишка после того случая.

«Бедняга. А как на нас собаки напали, и ты меня на своем горбу домой тащил. Ты еще тогда сказал… - Валя сидел, не шелохнувшись, - ты сказал, что псинка впереди самая главная, ты помнишь, она была маленькая, но шла впереди, оттопырив хвост… Ладно, пора уже, собирайся».

В автобусе с утра толкучка. «Чего вам?» - Валя достает из-под куртки кулачок с мелочью. Они приехали в интернат со стороны парка, еще рано и дети спят. Встретился знакомый сторож, они постояли, покурили пока Марина шла ко входу. Позже приехала газель с продуктами, он помогал разгружать, погулял по территории – ничего необычного. Деревья голые, бытовка обгнила, горки листьев желтых, клумбочки бедные до лета пустые. Уже холодно, сторожок пригласил к себе опрокинуть для согрева – Валя отмахнулся, да и Марина показалась на крыльце и звала его. После улицы прозвучала щеколда, затем больничная тишина и характерный запах мытых полов, мокрой пыли. За ним следует двухцветный коридор и оконные рамы пульсирующие от урагана.

«Разыгрался как… Знаешь, я заметила, когда дети совсем маленькие они дружны, не обижают друг-друга, нет этого соревновательного духа – быть первым во всем и наплевать, что я для этого толкнул Машу в лужу и, что маша плачет. «Мне наплевать» приходит к ним года в три-четыре, осознавая себя, свою самоценность, начиная уважать себя, Валя, они начинают ненавидеть других! Сама собой в них не растет только любовь, о такой мелочи можно забыть и не успеть. Присвоив детям роль недоростков, путающихся под ногами, в нашем горьком дыму, под колесами машин, наших «взрослых» чувств и желаний, ты не успеешь оглянуться, как в совсем еще невинных глазах загорится взрослая ненависть. Никак не любовь, это большой труд привить ее маленькому человеку.

Валя кивнул и они вошли в игровую. С первого даже с десятого взгляда не поймешь почему этих детей бросили, все занимались привычными делами – играли по группкам или по одному, чтобы не мешали другие. На ковре разбросанные листики с незаконченными рисунками, солдатики в хаотичном порядке – живые стояли, лежали павшие, куклы заняты чаепитием из пластиковых кружечек, есть и те с растрепанными волосами без платьев отброшенные от подружек. Но последи за ребенком в его непримечательной деятельности и отчетливее станут дефекты, как душевные раны до поры скрытые и перед сном могущие нагрянуть во всей полноте. Кто-то слеп и, держа в руках цветные кубики, крутит головой, больше прислушиваясь к окружению. Лишенные слуха не отзываются, когда говорит воспитательница. Дети с психологическими расстройствами: ушедшие в себя или отстающие в развитии. От поразивших видений облика ангелов Валя подумал, возвышаясь над комнатой, что он попал в отделенное от мира пространство, заброшенное, где дети являют символы божеств исчезнувших со страниц истории, игра - их попытка уподобиться тем, кто творит не кукольные домики, а циклопические небоскребы с живыми людьми. Храм, возведенный в глуши без посетителей богом, что забрал себе все, а им оставил мечты и память.

В углу за столиком сидел Саша и рисовал. Валя тронул его слегка за плечо, мальчик ничего не видел, но сразу отличил ладонь тяжелее женской.

«Валя это ты? – Валя потрепал его за волосы, - ты не по-настоящему не говоришь, Марина Игоревна рассказала, что раньше ты говорил».

Она странно на него посмотрела, он дважды открыл рот, но не смог ничего сказать. Валя собрался уходить, когда мальчик окликнул его и показал новый рисунок: Валю и Марину. Абстракция, где лишь угадывается человек, а суть ему понравилась, цвета перемешивались, и части рисунка лежали друг на друге – там они держались за руки. Он сложил листик два раза, пожал руку Саше и вышел. Марина шла его провожать.

«Если хочешь я могла бы после работы зайти?».

Валя кивнул и побрел к воротам.

Домой он поднимался, смутно предчувствуя настроение ожидавших гостей. Отомкнув дверь, Валя непринужденно ступил за порог.

Человек с оружием на изготовке вскрикнул и криком был выстрел в упор, за его спиной полчища солдат, с облегчением выдохнувшие пули, танки опустошали дула и бомбы, пущенные установками закрывали небо.

Удар об пол, как бы это странно не звучало, привел его в порядок, он вернулся в свою квартиру. Над ним навис лысый мужчина в фиолетовом пиджаке и рубашке в зарослях цветов.

«Ты что фокусов никогда не видел, давай поднимайся, разговор есть» - после этих слов его грубо протащили за ноги до кухни. За столом уже сидела женщина в тройной вуали, платье с воланом и длиннополой шляпе с непомерно пушистым пером, сейчас, когда мужчина, перешагнул через него и уселся за стул, Валя заметил, что на нем брюки из змеиной кожи.

«Почему вы так одеваетесь… странно?».

«Не представляешь, как хотим быть на вас похожи… и надо же себя как то развлекать, у нас дом пустой – стол и стул - не нажили как то. В общем, это лирика, Валентин, ты нас очень разочаровал. Мы тебя предупреждали – путь тернист, полон печали и идти придется по горящим углям, а ты взял и девку приплел. Зачем?».

Сгнивший апельсин, покрытый плесенью, лежал на ее красных ладонях. Вернувшись в дурдом со свежего воздуха мозги Вали прояснились и нацепившим халаты чудовищам не так просто будет вновь натянуть на него смирительную рубашку.

«Она будет приходить, когда ей захочется».

«Мне надоело, он нам не подходит!».

«Знаешь, Валентин, когда понимаешь, как фокус устроен, становится очень обидно, - дуло обожгло Вале щеку, - боишься, все боятся».

Он закрыл глаза и только услышал, как щелкнул спущенный курок. Самопал оказался не заряжен. Внезапно его череп так сдавило, что закрались сомнения о затерявшемся патроне, он ощутил мерзостный привкус. Ему в глотку запихнули тот самый испорченный фрукт, тянуло вырвать.

«Нет, жри!», - она бы запросто сломала ему челюсть, если бы надавила чуть сильнее.

Мгновение ему казалось, что глаза выпали из орбит и покатились по полу, такое головокружение началось. До последнего он верил в реальность выстрела и лицо его, перетертое в кровь.

2. ЭНТУЗИАЗМ

Веки не успели открыться, как после крепкого сна, Валя проснулся. Легкий ветерок с запахом смолы и трав задувал под сложенные локти. Он сидел за столом с простыми угощениями, накрытом белой скатертью. Приближался вечер, растопляя печь заката, сквозь переплетения сирени и фонарики освещали собрание. Тихий деревенский простор произвел впечатление на городского человека, ему хотелось бояться и восторгаться, и мысль эта посетила его, когда заметил на стуле, опершего подбородок о спинку печального ангела; его хотели испугать – он восторгался. Задумчиво под ветками яблонь. Стяжками-невидимками вплетали в дикой местности свои образы, свой по молочному белый лик вплетала рыжая, собирая цветы ниже по холму. Рыжая заняла место, букет, положив рядом с незнакомкой давно неподвижно сидевшей напротив. Ужасно несло канализацией от мокрого платья и сырых волос, налет грязи подчеркивал оттенок кожи характерный мертвецам. Рядом сидела Марина с Сашей. И черты гостей складывались одной печалью являвшейся причиной застолья. Печаль пронизывала колоски в поле, рваные облака, как подол опозоренной невесты, в шелесте веток – памятные вздохи. Бутылка вина янтарного цвета, винограды и яблоки – нетронутые подношения.

«Для чего это?» - сказал Валя в пустоту.

«Есть и пить» - не отрываясь от игры с волосами мертвеца оповестила рыжая.

«Тоже, наверное, что-то значит?».

«Если откусишь – закатиться солнце, а отопьешь из этого бокала из горного хрусталя – осушиться море, - рассмеялась она сквозь зубы, - было б все так просто, я сам бы не дурак откушать, но это просто еда, а все, что тебя окружает просто земля».

«Тебе недостаточно этой дикой земли, Валентин?» - устало спросил тот, под деревом.

«Кто вы, зачем мучаете людей?».

«Мы те, кто обречены ждать конца, конечно, нам ведомо, что он будет, мы сам конец. Называй нас как хочешь ты и дюйм наших качеств не опишешь словами. Однажды ты был близко, поэтому тебе посочувствовали, ты был так близко, поймешь ли, что выкристаллизовались, как камни в почках, в твоем теле две души: я и он. И ты был похож на нас, и ты был одним из нас».

Немой вопрос застыл у Вали на губах, когда своими глазами увидел, как закончилась казавшейся вечной агония женщины из канализаций.

«Похож сердцем полным ненависти. Объясню тебе на понятном примере христианской парадигмы: мятежей было еще очень много, оглянись вокруг – в ад низвергнуты все. И мы верили в человека который решиться все закончить. Этой женщиной мы увлеклись до тебя, как и бесчисленным множеством других. Болезнь лишила ее всех чувств, она была идеальной кандидатурой, но, ослепленные успехом, мы переусердствовали, и она покончила с собой. Позже мы встретили тебя, Валентин, и отдали тебе все, что у нас осталось…».

«Марина говорила, что нашла меня с обрезом у виска».

«Можно тебе похлопать, ты умело сопротивлялся. Сопротивлялся правде, твой мир будет теперь печальнее, чем это тихое место, внемли нам, это твое проклятие. Мы проклинаем тебя, мы трижды проклинаем твою глупость. Твоя Марина может изведала заботу за немощными детьми, следующую за этим не утихающую боль».

Поодаль темнел неясный бугорок, рыжая взялась за его часть, чтобы повести к столу, зловеще скрипели железки и вздрагивала видимая тьма. Свет цепи фонариков вначале упал на прилежную бороду, но редкую как дождик на новогодней елке и домашний халат, ниспадавший на колеса инвалидного кресла. Серая нижняя губа на отсутствующем лице тянулась книзу, выдавая невероятную усталость мозга и вместе с тенью от надбровных дуг - появившимися, предположительно, в ходе неусыпных дум по поиску решения неведомой Вале проблемы – говорит о том, что тщедушное тело вошло в состояние той старости, граничащей со смертью.

«Нам тоже должно заботиться о близких».

«Мы вечные сиделки», - с этими словами она обхватила пораженную ревматизмом руку и поднесла ко рту, сидящего в кресле бокал с вином, наклонила, и золотистые струйки побежали по бороде, оставив капли подобные нераскрывшимся почкам.

«Я хочу чтобы ваша жизнь была такой же. Когда кто-то из людей будет вопрошать за судьбу чтобы перед глазами стояла эта картина: безмозглый старик которого поит молодая рука девушки, не достающей сил выбраться из под гнета отца. И речь тут вовсе не о благородстве и совести: мы все здесь жертвы».

За спиной Саши оказался сидящий под деревом и вцепился в незрячие очи – продемонстрировать недуг.

«Твой мальчик никогда не увидит свет, ему никогда не познать женщину, ему останутся голоса вокруг и собственный голос который сведет его с ума».

Затем крепко схватил Маринины волосы, она не даже не шелохнулась, и, видимо, пребывала в некоем трансе, при котором глаза остаются широко открытыми.

«А она не сможет быть с тобой всегда, лелея твою немощь. Рано или поздно ей надоест, ее занятие – растить ублюдков, отберет у нее все время, высосет все соки… кого-то мне напоминает».

Валя уже давно не слушал заунывный призыв, а заметил, как в одной из лампочек, отбрасывая огромную тень на застолье, плавает человечек, скованный стеклянной скорлупой. И ему привиделся город из снов, с разорванными линиями проводов, качающимися в огненном вихре подобно волосам горгоны. Огонь пожирает строения и лижет стопы мученика. В этом была своя ирония, потому как по приближении ангела, он сквозь подошву ощутил жар, которым пылала в недрах здешняя почва.

«Последний раз прошу, Валентин» - он встал на одно колено и вынул из внутреннего кармана пиджака уродливый самодельный обрез. Валя поднял взгляд на старика, с приоткрытым другим ангелом воротом, обнажившим седую грудь. Вино на вкус оказалось чересчур крепким и переслащенным, он начал получать терпкое удовольствие от вечера, и только следил за плавными движениями в лампочке, и не вызывала более интерес умоляющая поза протягивающего ему оружие.

Мужчина встал, стряхнул пыль с брюк, поправил костюм, непривычно смерил неудавшееся заседание, как будто лопнула последняя нить, связывающая его с человеком и с человеческим обликом, и разлетелся фонарик зачаровавший Валю от выстрела, а последующий громовой раскат заложил уши. Наступила непроглядная темень, словно невидимая рука набросила на них, как на заигравшихся детей, черное одеяло.

«Раздели с нами чашу, которую пьем мы»

Его подхватил ветер и в состояние полета над бездной он увидел одну из немногих предстоящих мук: замирать в страхе перед виртуальным присутствием хаоса, знаком, которого явилось белесое тело огромного червя, вьющего далеко по геометрии мрака неумолчный зев.

Время за полночь. Марина все-таки пришла, они долго сидели на кухне, ничего не говоря, чего-то ожидая друг от друга. Валя подливал из чайника кипятка, он все думал о том, понимает ли она его бессловесную речь, угадывает ли в великом молчание полуобраз того, что не сказано.

«Я больше не хочу. Ты, наверное, злишься, что я рассказала мальчику про тебя, просто с чего-то решила, что он может тебе помочь. Но теперь я поняла, что больше ты не придешь и даже уедешь не попрощавшись. Я помню, как все началось: Это было зимой шесть лет назад, мы тогда надолго расстались, я уехала в другой город учиться, а когда вернулась - ты не говорил ни слова. Сколько я тебя знаю, ты всегда интересовался непостижимыми вещами, идеями, тебя тянуло к искусству во всех его проявлениях, ты крутился в специфических кругах нашего города: богема, студенты-философы, практикующие тантру лжеаскетов, орфические ритуалы. Я читала твои тетради, когда хотела разобраться, что произошло, и про армянских язычников и про герметические науки я давно знала. Позже ты сдружился с очень религиозной семьей, про них у тебя много жутких подробностей, как муж запирал жену в подвале без света, накаченную под завязку, и через раструб нашептывал ей, подражая допотопному ритуалу, когда неофита спускали в яму с Зевсом, открывающим тайну бессмертия. Когда я узнала, что вы собирались вместе улететь в Африку, как участники ритуала я очень за тебя испугалась, отчасти потому что понимала что ты воспринимаешь все всерьез, отчасти потому что боялась не сошел ли ты с ума.

И вот я, сидя в общежитие, увидела в интернете новость, которая повергла всех в шок: мужчина принимавший роды у собственной жены прикончил себя и ее, когда понял, что малыш родился мертвым. Я не знала, что ты был там. В тот день ты собирался к ним в гости, а войдя, увидел лужу крови и его с засунутым в рот дулом настоящего ружья. Ты подошел к мертвому младенцу, зрелище ребенка всего в слизи и необрезанной пуповиной настолько тебя поразило, что, вернувшись домой, ты хотел покончить с жизнью. Тебя затаскали по следствиям, тебя замучили обыски. На допросах постоянно отсылали к твоему увлечению древними религями. Однако тебя отпустили за неимением доказательств.

И пока ты лежал в обнимку с пародией на то самое ружье, я нашла и прочла новые записи, что с недавнего времени к тебе стали наведываться мистические фигуры: мужчина и женщина. Ответь хотя бы самому себе про эти шесть долгих лет».

Вале отчего-то представился рыцарь в поле, уста его сомкнуты обетом молчания или эта стигма наложена по своей воле. Он бил язычников от Багерии до Суматры, но небесный владыка не хотел смилостивиться, а заразил безумием, чтобы рыцарь навсегда забыл о цели своего обета, чтобы затерялся в джунглях. За что его подвергли столь жестокому наказанию, аборигены не давали ответа, но по пути он вспомнил одну историю: как когда-то встретил ангела просящего помощи, ангел был на сносях, но рыцарь спешил и убил божьего младенца. А еще он вспомнил адрес дома, где был шесть лет назад.

После того как он уложил Марину спать, предоставив всевозможные удобства своего скромного жилища, сам он какое-то время не спал. А потом сон отбило напрочь, когда решил заглянуть в тот дом. Пройдясь по квартире и покидав в сумку первое, что попадалось под руку, он оказался перед диваном, где спала она. И так сладок был ее сон под черными локонами, разбросанными по подушке, носочками в полоску из-под одеяла, что ему хотелось отпустить и рухнуть рядом, забраться под полог этих волос и щекой ощутить теплый воздух, но тут же понял – наступит завтра и все повторится, довольно эгоизма, пора.

Валя прыгнул в трамвай, в вагон с рабочими, едущими с ночных смен, единственный из всех он ехал стоя, напряжение хватило бы сигануть в окно. Старый город встречал разукрашенными казачьими домами, глубже бараками и, ближе к лесу, поместьями с оградами в кустах ежевики и камнеломки. Квадратик пересеченного окна маякнул в темноте или рассвет насквозь просвечивал здание. Идя вдоль деревянной стены, послышались голоса, должно быть пустое пространство давно заняли бездомные. Как быстро все пришло в упадок, удивлялся Валя, дом и без того старый, теперь годился под снос. А правда в том – она действительно была и, слава богу, выразить ее словами он не мог – что не в гости он шел, а находился там с самого начала и до конца. Под крыльцом с петушком, на ступеньках оставались следы, такой слой пыли намело. С момента, когда начались схватки и до самого конца. Переговоры бомжей терялись в топоте Валиных ботинок, в комнате над огоньком скучились горки обносок, их грязные лица обсмотрели его, подпустив поближе. В затхлом помещении, на матрасе лежала она, не молодая, не старая, в тряпье не по размеру, с капельками пота и с животом. Мокрые волосы прилипли ко лбу, а под ним бегающие от страха глаза, суженные зрачки и отражение в них антиподов Леваны. Бабка-повитуха, показавшаяся в свете горелки, чуть придавленная не столько дешевой водкой, сколько присутствием самого Вали, видя как он медлит не хотела ждать, и так на него уже накидывали дырявую куртку, но Валя решился и ветер захлопнул дверь.

С плачем младенца из соседней комнаты, где потеплее, ему на руки полилась ледяная вода. Старуха поставила ковшик на подоконник занявшийся синим небом и закурила. Сигарета между пальцами с длинными когтями, неуместными даже в таком возрасте, придавали ее образу сказочности, вышедшему из долгой ночи. Зелье тлело, раздуваемое сквозняком из форточки, а повитуха осматривала сонного Валю, тут ее непомерно обвисшая грудь заворочалась, секунду размышлений он догадался, что она что-то прячет под затертой рубашкой. В промежутке пуговиц показалась пушистая кошачья мордочка, потом еще одна – серая, другая – рыжая, белая, черная, пока стан богини целиком не облепили котята. Они мяукали, младенец плакал – уши счесывало звуковым потоком, и как будто с сердца отскакивал нагар, будто оно меняло чешую и вот новоиспеченное оно ловит солнечных зайчиков. Громко дышал на пороге косматый пес, чавкал с зажатой костью в лапах. Желвак погрузился в пасть, животный зрачок покосился на Валю, аппетитно хрустнув челюстями, и в миг верхнюю сносит дробью, оставив тело агонизировать с вывалившимися из глотки частями обреза. Почерневшее мясо дымится, отпугивая запахом Валю, тот вовремя спохватился и помчал к вокзалу.

В квартире Марина еще не проснулась, стояла тишина и отзвук полуденного жара. И ему предоставлено разворошить все это громогласным призывом. Валя опустился на пол рядом, прервав Маринин сон. Она подвинулась поближе чтобы посмотреть на него – Валя опирался о спину. Их лица поравнялись, чего он и ждал, чтобы дотянувшись до уха сказать. Сквозь спутанную густоту локонов чуть слышно прорывался голос, Марина опешила слушая, а Валя, замирая на дравших горло гласных, не останавливался.