Алая Башня

1.

Трое мужчин сидели на корточках у колодца. Закатное небо окрашивало мир охрой и багрянцем. Один из мужчин был белым, и звали его Амальрик. Двое других, в лохмотьях, жилистые, чернокожие, были ганатами. Их звали Гобир и Сайду. Скорчившиеся у ямы в земле, сейчас они больше всего напоминали стервятников.

Неподалёку тощий верблюд шумно чавкал, перемалывая жвачку, а две заморённых клячи тщетно тыкались носом в песок в поисках корма. Мужчины угрюмо жевали финики. Внимание чернокожих без остатка было поглощено едой, но белый то и дело косился на алеющее небо или вдаль на равнину, где уже сгущались тени. Он первым заметил всадника на холме. Тот натянул поводья так резко, что лошадь его невольно попятилась.

Этот незнакомец был огромного роста. Кожа его, более тёмная, чем у спутников Амальрика, полные губы и вывернутые ноздри говорили о преобладании негритянской крови. На нем были широкие шёлковые штаны, собранные у лодыжек, прихваченные кушаком на толстом животе. На поясе красовался отточенный ятаган, столь тяжёлый, что немногие смогли бы удержать его одной рукой. Ятаган этот лучше всяких слов говорил темнокожим сынам пустыни о том, кто перед ними. Это был Тилутан, краса и гордость ганатов.

Через седло у всадника был небрежно переброшен какой-то куль. Ганаты присвистнули сквозь зубы, заметив мелькнувшую в прорезях ткани бледную кожу. Пленницей Тилутана была белая девушка. Она висела вниз головой, и волосы ее ниспадали до земли сверкающей золотистой волной.

Сверкнув в ухмылке белыми зубами, здоровяк бросил свою ношу на песок, и она упала безвольно, распластавшись на земле. Не задумываясь, Гобир с Сайду повернулись к Амальрику, и Тилутан также не сводил с него глаз: трое черных против одного белого. С появлением белой женщины что-то изменилось между ними.

Амальрик, единственный, казалось, не заметил внезапно возникшего напряжения. Он рассеянным жестом откинул назад свои тёмные волосы, безучастно скользнув взглядом по неподвижному телу девушки. Если отблеск какого-то чувства и блеснул в его карих глазах, никто не заметил этого.

Тилутан соскочил с седла, презрительно бросив поводья Амальрику.

- Займись моей лошадью, - велел он. - Джил побери, хоть антилопы мне не попалось, зато нашёл эту красотку! Брела по пустыне куда глаза глядят и свалилась, как раз, когда я появился. Видать, от жажды и усталости. Эй вы, шакалы, а ну вон отсюда! Я дам ей напиться.

Чернокожий гигант уложил девушку у колодца, смочил ей лицо и запястья и брызнул водой на пересохшие губы. Она застонала и шевельнулась. Гобир с Сайду присели на корточки, упираясь ладонями в колени, с любопытством наблюдая за ней из-за могучего плеча Тилутана. Амальрик стоял поодаль и, казалось, не проявлял к происходящему интереса.

- Сейчас придёт в себя, - заявил Гобир.

Сайду ничего не сказал, лишь облизал толстые губы.

Взгляд Амальрика безучастно скользил по распростёртому на песке телу, не задерживаясь ни на порванных сандалиях, ни на пышной гриве черных волос. Из одежды на девушке не было ничего, кроме короткого платья, присобранного на поясе. Руки и плечи ее были обнажены, а юбка на добрую ладонь не доходила до колен. Взгляды ганатов с жадностью ласкали обнажённую плоть, впитывая нежные очертания, по-детски пухлые, но по-женски округлые и соблазнительные.

Амальрик пожал плечами.

- Кто после Тилутана? - спросил он небрежно.

Негры повернулись к нему, налитые кровью глаза округлились. Затем они уставились друг на друга. Ненависть вспыхнула между ними разрядом молнии.

- Драться ни к чему, - остановил их Амальрик. - Бросим кости.

Он сунул руку под тунику и швырнул на землю два кубика. Когтистая чёрная рука мгновенно схватила их.

- Пойдёт! - кивнул Гобир. - Бросим жребий - после Тилутана, победителя!

Амальрик метнул взгляд на чернокожего гиганта, склонившегося над девушкой; мало-помалу жизнь возвращалась в ее измученное тело. Наконец веки пленницы приоткрылись, и яркие зелено-голубые глаза изумлённо уставились на похотливую чёрную физиономию. Тилутан довольно хохотнул. Сняв с пояса флягу, он поднёс ее к губам пленницы. Она машинально глотнула вина. Амальрик старательно избегал ее блуждающего взгляда; он был здесь один белый против троих чернокожих, каждый из которых без труда мог бы совладать с ним.

Гобир с Сайду склонились над костями. Сайду сгрёб их в горсть, дохнул на удачу, встряхнул и бросил. Две головы, как у стервятников, повернулись, следя за кружащимися в воздухе кубиками. И в тот же миг Амальрик обнажил сталь и нанёс удар. Лезвие скользнуло по тощей шее, рассекая гортань. Гобир, голова которого повисла на одном лоскуте кожи, рухнул поверх костей, заливая песок кровью.

Сайду мгновенно, с отчаянной ловкостью жителя пустыни вскочил на ноги, выхватил меч и замахнулся. Амальрик с трудом успел вскинуть клинок, чтобы отразить атаку. Ятаган со свистом плашмя обрушился на голову белого, оглушив его так, что тот выронил меч. Оправившись от потрясения, он с голыми руками набросился на Сайду, столкнувшись с ним лицом к лицу, чтобы не дать больше воспользоваться ятаганом. Жилистое тело под лохмотьями кочевника было подобно стали, обтянутой дублёной кожей.

Тилутан, мгновенно сообразив, что происходит, отшвырнул девушку и вскочил с диким рёвом. Точно ослеплённый яростью бык, ринулся он на дерущихся. Амальрик похолодел. Сайду отчаянно вырывался из его стальных объятий, но движения его стеснял бесполезный ятаган, которым негр тщетно пытался достать своего противника. Ноги их путались и увязали в песке, тела точно слиплись между собой. Амальрик каблуком ударил по голой ноге врага, чувствуя, как хрустнула кость. Сайду скрючился с диким воплем. Белый приготовился атаковать вновь - но в этот миг Тилутан нанёс удар. Амальрик почувствовал, как острая сталь рассекла предплечье и глубоко впилась в тело Сайду. Ганат, истошно взвизгнув, отлетел в сторону.

Изрыгая ругательства, Тилутан отшвырнул прочь умирающего, высвобождая клинок. Но не успел он нанести новый удар, как Амальрик, трясясь от страха, сам напал на него.

Отчаяние охватило его, когда он ощутил силу чернокожего. Тилутан был умнее Сайду. Он сразу отбросил бесполезный в ближнем бою ятаган и с рёвом вцепился врагу в горло. Толстые черные пальцы сомкнулись, как стальные оковы. Как ни старался Амальрик, он не мог разжать их хватку, и массивный ганат неуклонно прижимал его к земле. Как будто пёс давил крысу! Голова Амальрика ударилась о песок. Сквозь алую пелену видел он перед собой лицо чернокожего, искажённое от бешенства, с оскаленными зубами.

- Ты хочешь ее, белая собака! - прорычал ганат в ярости. - Я сверну тебе шею! Разорву глотку! Я… где мой ятаган? Я отрублю тебе башку и швырну ей под ноги!

Обезумевший от гнева, Тилутан схватил противника, поднял в воздух и вновь швырнул оземь. Затем, нагнувшись, он подобрал ятаган, стальным полумесяцем сверкавший в песке. Восторженно рыча, он бросился на врага, размахивая мечом. Оглушённый, Амальрик, шатаясь, поднялся ему навстречу.

Пояс Тилутана развязался во время схватки, и длинный конец его волочился по песку. Негр наступил на него, потерял равновесие и рухнул навзничь, выбрасывая вперёд руки. Ятаган отлетел в сторону.

Мигом придя в себя, Амальрик схватил клинок в обе руки и неуверенно двинулся вперёд. Пески пустыни плыли у него перед глазами. В подступающем сумраке он видел, как перекосилось от страха лицо Тилутана. Огромный рот раскрылся, глаза закатились, сверкая белками. Чернокожий застыл на одном колене, опираясь на руку, словно был неспособен шевельнуться. И ятаган обрушился вниз, рассекая круглую голову от макушки до подбородка.

Амальрик смутно видел, как алая полоса прочертила чёрное лицо, сделалась шире - а затем мгла окутала все и вся.

* * *

Что-то влажное и мягкое коснулось лица Амальрик. Он потянулся вслепую, и пальцы его ощутили упругую нежную тёплую кожу. В глазах у него прояснилось, и он взглянул в очаровательное лицо, обрамлённое копной пышных русых волос. Словно зачарованный, он безмолвно смотрел на неё, наслаждаясь видом полных алых губ, зовущих зелёных глаз и белоснежной шеи. И вдруг осознал, что видение что-то говорит ему. Слова звучали странно, однако в них чудилось что-то знакомое. Маленькая белая ручка провела по его лицу влажной шёлковой тряпицей, и гул в голове слегка утих. Он неуверенно сел на песок.

Ночь заткала пустыню звездчатым пологом. Верблюд все ещё пережёвывал жвачку, тихонько ржала лошадь; неподалёку лежало изуродованное тело, уткнувшись лицом в лужу крови и мозгов.

Амальрик перевёл взгляд на девушку, продолжавшую ворковать что-то на своём непонятном языке. Когда туман в голове его рассеялся, понимание пришло к нему. Порывшись в памяти среди полузабытых наречий, которые учил в прошлом, он вспомнил одно, на котором говорило сословие мудрецов в южном Кофе.

- Кто ты? Кто ты, девушка? - спросил он неуверенно, взяв ее маленькую ручку в свои.

- Моё имя Лисса, - пролепетала она в ответ, так, словно прожурчал ручеёк. - Я рада, что ты очнулся. Я боялась, жизнь оставила тебя.

- Я и сам того боялся, - проворчал он, оглядываясь на недвижимого Тилутана. Девушка содрогнулась, но не повернула головы. Рука ее затрепетала, и Амальрику показалось, он чувствует биение ее сердца.

- Какой ужас… - Голос ее дрогнул. - Точно дурной сон! Ярость - удары - кровь…

- Могло быть и хуже, - буркнул он.

Она, похоже, чувствовала малейшие изменения в его тоне и настроении. Свободная рука ее робко скользнула по его пальцам.

- Я не желала обидеть тебя. Ты проявил отвагу, рискуя жизнью ради незнакомки. Ты столь же благороден, как рыцари с севера, о которых я читала.

Он покосился на неё. В ее огромных чистых глазах не было и тени лукавства. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но, спохватившись, заговорил о другом.

- Как ты оказалась в пустыне? Откуда ты?

- Из Газаля, - отозвалась она. - Я… я сбежала. Не могла больше вынести это… Но было так жарко, одиноко, и я быстро устала. Куда ни глянь - только песок кругом… и синее небо. Песок опалил мне ноги, и сандалии быстро порвались, а во фляге не осталось воды. Тогда я хотела вернуться в Газаль, но заблудилась. Везде все одинаковое, я не знала, куда идти. Я очень испугалась и побежала туда, откуда, мне казалось, я пришла. Больше я почти ничего не помню. Я бежала, пока несли ноги.

Должно быть, я долго лежала на раскалённом песке. Помню, как встала и пыталась брести вперёд, а потом мне почудилось, кто-то зовёт меня, и увидела чернокожего на чёрной лошади, который скакал мне навстречу. Я лишилась чувств. А очнувшись, увидела, что голова моя покоится у этого человека на коленях, и он поит меня вином. А потом кто-то кричал, дрался на мечах… - Она содрогнулась. - А когда все стихло, я подползла к тебе и попыталась вернуть к жизни.

- Зачем? - спросил он ее.

Было видно, что она растерялась.

- Зачем? - Вопрос смутил ее. - Но… ты же был ранен. И… любой сделал бы то же самое. И я поняла, что ты дрался с теми черными, чтобы защитить меня. В Газале говорят, что негры злые и безжалостны к тем, кто слабее.

- Это относится не только к темнокожим, - пробормотал Амальрик. - А где он, этот твой Газаль?

- Думаю, недалеко, - ответила девушка. - Я шла весь день пешком - но не знаю, как далеко увёз меня этот разбойник на лошади. Но он нашёл меня уже под вечер, а значит, это было где-то поблизости.

- В какой стороне?

- Не знаю. Выйдя из города, я отправилась на восток.

- Город? - Он покачал головой. - В одном дне пути отсюда? Я думал, там пустыня… пустыня, что тянется до самого края мира.

- Газаль находится в пустыне, - пояснила она. - Он стоит в оазисе.

Отстранившись от девушки, он поднялся на ноги и негромко выругался, ощупывая больное горло, все в ссадинах и синяках. Затем осмотрел все три трупа, убедившись, что чернокожие мертвы. Одного за другим он оттащил их за ближайший бархан. Вдалеке затявкали шакалы. Вернувшись к колодцу, где терпеливо дожидалась девушка, Амальрик выругался вновь. У них остался лишь верблюд и чёрный жеребец Тилутана. Остальные две лошади ускакали, порвав путы.

Повернувшись к девушке, Амальрик протянул ей горсть фиников. Она с жадностью накинулась на еду, а он молча смотрел на неё, чувствуя, как нетерпение огнём разливается по жилам.

- Почему ты сбежала? - спросил он вдруг. - Ты что, рабыня?

- В Газале нет рабов, - ответила она. - Но я устала… о, так устала от этого бесконечного однообразия. Мне хотелось хоть одним глазком взглянуть на мир снаружи. Скажи, откуда ты родом?

- С запада Аквилонии, - отозвался Амальрик.

Она всплеснула руками, точно восторженное дитя.

- Я знаю, где это! Я видела на карте. Это крайняя оконечность Хайбории, а правит там Эпей-меченосец.

Амальрик вздрогнул.

- Какой Эпей? Эпей мёртв вот уже девять веков. Наш король - Вилер!

- Да, конечно, - девушка зарделась от смущения. - Какая я глупая. Конечно, Эпей правил девятьсот лет назад, как ты сказал. Но расскажи… расскажи мне о мире!

- Ну, это не так-то просто. - Он был озадачен. - Ты разве никогда не путешествовала?

- Сегодня я впервые оказалась за стенами Газаля!

Взгляд его задержался на нежной округлости ее груди.

Сейчас приключения девушки интересовали Амальрика меньше всего, и до Газаля ему не было ровным счётом никакого дела, будь тот хоть в аду.

Он хотел что-то сказать, но, раздумав, сгрёб ее в объятия, напрягшись в ожидании борьбы. Но не встретил сопротивления. Гибкое податливое тело девушки опустилось ему на колени, и она взглянула на него удивлённо, но без тени страха или смущения. Точно ребёнок, которому предложили новую игру. Что-то в ее прямом взгляде смутило его. Если бы она закричала, разрыдалась, принялась отбиваться или улыбнулась понимающе, он знал бы, как обойтись с ней.

- Во имя Митры, девочка, кто ты такая? - воскликнул он со злостью. - Ты не дурочка и не играешь со мной. И по разговору тебя не примешь за простушку, невежественную и невинную. И все же тебе, как будто, неведом мир с его пороками.

- Я дочь Газаля, - отозвалась она беспомощно. - Если бы ты увидел Газаль, возможно, ты бы понял меня.

Он взял ее на руки и опустил на песок. И, поднявшись, набросил на неё попону.

- Спи, Лисса. - Голос его прозвучал резко, ибо он не мог совладать со своими чувствами. - Я увижу Газаль завтра.

* * *

На рассвете они двинулись на запад. Амальрик посадил Лиссу на верблюда, показав ей, как держаться верхом на животном. Она вцепилась обеими руками в седло, и он понял, что прежде она никогда не видела верблюдов. Это также поразило молодого аквилонца. Это было невероятно для девушки, выросшей в пустыне. Так же, до вчерашнего дня, ей никогда не доводилось ездить на лошади.

Амальрик соорудил для девушки нечто вроде накидки. Она надела ее, ни о чем не спрашивая, как принимала все, что он делал для неё, - благодарно, но слепо, не доискиваясь причин. Аквилонец не стал говорить ей, что шёлк, который укрывал ее от солнца, носил прежде ее похититель.

Они двинулись в путь, и Лисса вновь принялась упрашивать его рассказать ей о мире, как ребёнок, вымаливающий на ночь сказку.

- Я знаю, что Аквилония лежит вдали от пустыни, - сказала она. - Между ними есть ещё Стигия и Шем, и другие страны. Но как же ты очутился здесь, вдали от родных краёв?

Какое-то время он ехал молча, ведя верблюда в поводу.

- Аргос и Стигия воюют, - произнёс он наконец. - Коф тоже вмешался в это дело. Кофийцы настаивали на том, чтобы напасть на Стигию одновременно. Аргос отправил наёмников на кораблях на юг, вдоль побережья. А армия Кофа должна была напасть с суши. Я был аргосским наёмником. Мы встретили стигийский флот и разбили его, заставив их отступить в Кеми. Нам надо было сразу высадиться, разграбить город и двинуться вдоль русла Стикса, но наш адмирал оказался слишком осторожен. Нас вёл зингарец, принц Запайо да Кова.

Мы поплыли на юг, пока не достигли кушитских джунглей. Там наконец причалили, корабли бросили якорь, и армия двинулась на восток, вдоль стигийской границы, разоряя и грабя все на своём пути. Затем мы собирались повернуть на север, нанести удар в самое сердце Стигии и соединиться с идущими с севера кофийцами.

Но тут дошли вести, что нас предали: Коф заключил со Стигией сепаратный мир. И стигийская армия уже шла нам навстречу, тогда как другие их войска отрезали нас от побережья.

В отчаянии принц Запайо решился совершить бросок на восток, в надежде обогнуть стигийскую границу и достичь восточной оконечности Шема. Но армия с севера перехватила нас. Мы развернулись и вступили в бой.

Мы сражались целый день и обратили стигийцев в бегство, но на другой день подошла армия с запада. Мы оказались между молотом и наковальней, без единого шанса на спасение. Мы были разбиты наголову, смяты, уничтожены! Почти никто не уцелел. С приходом ночи нам удалось вырваться из окружения. Со мной был киммериец по имени Конан, здоровяк, сильный, как бык.

Мы двинулись на юг, в пустыню, потому что больше идти было некуда. Конану доводилось бывать в этих местах и прежде, и он считал, что у нас есть шанс выбраться. К югу мы наткнулись на оазис, но стигийцы выследили нас. Нам вновь пришлось бежать, от оазиса к оазису, изнемогая от голода и жажды, покуда мы не оказались в пустынном бесплодном крае, где не было ничего, кроме палящего солнца и раскалённого песка. Лошади наши совсем ослабли, да и сами мы наполовину обезумели.

Затем как-то ночью мы заметили огни и поскакали туда, в отчаянной надежде, что те люди отнесутся к нам по-дружески. Но как только мы подъехали ближе, нас встретил град стрел. Лошадь Конана зацепило, она встала на дыбы и сбросила всадника. Должно быть, он сломал шею, поскольку больше не шевельнулся. А мне удалось ускользнуть в темноте, хотя лошадь издохла подо мной. Я лишь краем глаза видел нападавших. Они были худощавыми, высокими, меднокожими, в странных варварских одеяниях.

Пешком я брёл по пустыне, пока не наткнулся на троих стервятников, которых ты видела вчера. Настоящие шакалы - ганаты, из племени грабителей-полукровок. Наполовину негры, наполовину Митра ведает кто! Не расправились они со мной лишь потому, что у меня ничего не было, ради чего стоит убивать. Целый месяц я был с ними и грабил вместе с ними, ибо больше мне ничего не оставалось.

- Я и не знала, что такое бывает, - пробормотала девушка задумчиво. - Мне говорили, что в мире существуют войны и жестокость, но все это казалось так призрачно и далеко… А когда ты говоришь о битвах и предательстве, я словно вижу все своими глазами.

- Неужели враги никогда не нападали на Газаль? - Амальрик был удивлён.

Она покачала головой.

- Люди обходят Газаль стороной. Порой я видела черные точки на горизонте, и старики говорили, что это армии идут на войну, но они никогда не приближались к Газалю.

Амальрик ощутил смутную неловкость. Пустыня эта, внешне столь безжизненная, была обиталищем многих воинственных племён. Владения ганатов простирались на востоке, на юге селились тибу, никогда не снимавшие масок, а где-то к юго-западу лежало полумифическое царство Томбалку, где правили беспощадные дикари. Как же мог уцелеть город в этих местах, так что жители его даже не ведали, что такое война?

Когда он не смотрел на неё, тревожные мысли одолевали Амальрика. Может, девушка безумна? Или это демон в женском обличье, явившийся очаровать его и навлечь погибель? Но стоило лишь взглянуть на неё, хрупкую, по-детски цепляющуюся за верблюжью шею, как мрачные подозрения вмиг рассеивались. Но затем сомнения вновь настигали его. А может, он околдован? И она наслала на него чары?

Они уверенно двигались на запад, сделав привал лишь в полдень, чтобы поесть фиников и глотнуть воды. Чтобы укрыть ее от солнца, Амальрик соорудил подобие навеса с помощью своего меча, ножен и попоны. Неровный тряский ход верблюда так измотал девушку, что ему пришлось снять ее на руках. Он вновь ощутил сладкий призыв ее нежного тела, и страсть забурлила в его венах. На мгновение Амальрик застыл, зачарованный ее близостью, и лишь усилием воли заставил себя опустить девушку на землю.

Он ощутил прилив гнева, вновь наткнувшись на ее ясный взгляд и вспомнив покорность, с какой она подчинялась его воле. Словно и не подозревала, что кто-то способен причинить ей зло. Невинная доверчивость девушки заставила его устыдиться, и он подавил бессильную злость.

Они принялись за еду, но юноша почти не ощущал вкуса фиников. Он не мог отвести горящих глаз от Лиссы, пожирая взглядом ее гибкую фигурку. Как дитя, она словно и не замечала этого. Когда он поднял ее, чтобы вновь усадить на верблюда, девушка обняла его за шею руками, он не мог сдержать дрожи. Но все же посадил ее в седло, и они продолжили путь.

2.

Незадолго до заката Лисса вдруг вытянула вперёд руку и воскликнула:

- Смотри! Башни Газаля!

На краю пустыни он увидел их - шпили и минареты, нефритовой зеленью отливающие на сини небес. Не будь рядом девушки, он счёл бы это за мираж. Он с любопытством покосился на Лиссу, но та не выказывала радости от того, что наконец вернулась домой. Напротив, она вздохнула, и хрупкие плечи ее опустились.

Они приблизились, и Амальрик смог разглядеть город получше. Стены его вздымались прямо из песка, и аквилонец увидел, что крепостной вал во многих местах обрушился. Башни также пребывали в запустении: провисла крыша, щерились обвалившиеся укрепления, шпили кренились, как пьяные. Страх объял его. Неужто он попал в город мёртвых, и упырь ведёт его вперёд? Он взглянул на девушку, и паника улеглась. Никакой демон не мог бы выглядеть столь божественно! Она бросила на него странный вопрошающий взгляд, нерешительно обернулась, глядя на пустыню, а затем, обречённо вздохнув, вновь двинулась в сторону города.

Миновав пролом в зелёной стене, Амальрик заметил на улицах людей. Никто не окликнул их, когда они выехали на широкий тракт, никто даже не взглянул им вслед. Вблизи, под угасающим солнцем, обветшание сделалось ещё более очевидным. Улицы там и тут поросли травой, пробивавшейся сквозь разломы в мостовой, поросли травой и площади. Дороги и дворы усыпал слой хлама и песка. Там и тут, на месте рухнувших домов, были разбиты огороды.

Купола выцвели и растрескались, дверные проёмы зияли пустотой. Амальрик узрел единственный уцелевший шпиль, венчавший круглую красную башню на юго-восточной оконечности города. Она сияла среди руин.

Амальрик указал на неё рукой.

- Почему эта башня лучше сохранилась, чем прочие? - удивился он.

Побледневшая Лисса, вся дрожа, перехватила его руку.

- Не спрашивай об этом! - прошептала она торопливо. - Не смотри, не смей даже думать о ней!

Амальрик нахмурился. Неприкрытый страх девушки каким-то образом изменил его восприятие таинственной башни. Теперь она представлялась головой алой змеи, вздымающейся среди запустения и развалин. Рой черных точек - это были летучие мыши - вылетел из высоких черных окон.

Молодой аквилонец с опаской огляделся по сторонам. В конце концов, с чего он взял, что газальцы отнесутся к нему дружески? Он смотрел, как неспешно идут по улице люди. Когда они останавливались взглянуть на него, по коже у него почему-то бежали мурашки. Лица мужчин и женщин были красивы, а взгляды ласковы, но интерес их казался таким небрежным, таким расплывчатым и безличным… Они даже не пытались подойти ближе, заговорить с ним. Точно им не в диковинку было видеть на улицах города вооружённых всадников из пустыни!

Однако Амальрик точно знал, что это не так, и от равнодушия, с которым приняли его появление газальцы, ему делалось не по себе.

Лисса обратилась к ним, взяв Амальрика за руку, точно привязчивый ребёнок.

- Это Амальрик из Аквилонии, он спас меня от чернокожих бандитов и привёз домой.

Вежливый приветственный шепоток донёсся до него, и несколько человек приблизились, протягивая руку. Амальрик никогда прежде не доводилось видеть таких невыразительных благожелательных лиц; глаза их были ласковыми и нежными, не знающими ни страха, ни удивления. Но глаза их были не как у тупых быков; скорее, как у людей, погруженных в видения.

Взгляды их создавали ощущение нереальности; он почти не слышал, что ему говорят. Амальрик не мог понять, что за странности творятся вокруг, что это за грезящие люди-тени скользят задумчиво в развалинах древнего города. Лотосовый рай иллюзий? Но зловещая алая башня не давала ему покоя.

Какой-то мужчина, совершенно седой, но без единой морщины, заметил:

- Аквилония? Мы слышали, на вас напали… король Брагор Немедийский, если не ошибаюсь. Чем окончилась война?

- Мы победили, - отозвался Амальрик коротко, пытаясь сдержать дрожь. Девять веков прошло с той поры, как Брагор двинул своих копейщиков на Аквилонию.

Мужчина ни о чем больше не спрашивал; люди разошлись, и Лисса потянула его за рукав. В мире грёз и иллюзий она была единственным, что возвращало его к реальности. Она не была видением, тело ее было нежным и сладким, как мёд и сливки.

- Пойдём, - сказала она, - нам нужно поесть и отдохнуть.

- А все эти люди? - удивился он. - Разве ты не собираешься рассказать им, что случилось с тобой?

- Они не станут слушать, - отозвалась Лисса. - Разве что мгновение. Послушают, а затем двинутся прочь. Они едва ли заметили даже, что я уходила. Пойдём!

Амальрик завёл лошадь и верблюда в закрытый дворик, где росла высокая трава, а из разбитого мраморного фонтанчика струилась вода. Там он привязал животных, а сам двинулся следом за Лиссой. Она взяла его за руку и повела через двор, в сводчатый проход. Наступила ночь. В небе гроздьями висели звезды, обрамляя щербатые бельведеры.

Лисса вела его через анфиладу темных комнат с уверенностью, говорившей о давней привычке. Амальрик ощупью шёл за ней, не выпуская ладошки девушки. Приключение это с каждым мгновением нравилось ему все меньше. Запах пыли и тлена витал в густой тьме. Ноги его ступали то по разбитым плиткам, то по вытертым коврам. Свободной рукой он касался дверных проёмов, украшенных лепниной и резьбой. Затем сквозь полуразрушенную крышу блеснули звезды, и он увидел, что находится в просторном зале, с истлевшими гобеленами на стенах.

Они чуть слышно шуршали на ветру, точно ведьмы шептались в тени, и от шёпота их у него мурашки бежали по коже.

Затем они оказались в комнате, тускло освещённой струившимся в окна светом звёзд, и Лисса отпустила его руку. В темноте он не мог видеть, что она делает, но вдруг в комнате стало светлее: девушка держала стеклянный шар, окружённый янтарным сиянием. Она поставила светильник на мраморный стол и жестом указала Амальрику на ложе, где ворохом были свалены шелка. Порывшись где-то в углу, она извлекла кувшин золотистого вина и блюдо с едой. Там нашлись финики, но прочие фрукты и овощи, бледные и безвкусные, были Амальрику незнакомы. Вино оказалось приятным на вкус, но пьянило не больше, чем ключевая вода.

Опустившись на мраморный табурет напротив него, Лисса рассеянно принялась за еду.

- Что за странное место? - спросил ее наконец аквилонец. - В тебе есть что-то от этих людей, но в то же время ты совсем не такая, как они.

- Они говорят, я похожа на наших предков, - отозвалась Лисса. - Давным-давно они пришли в пустыню и возвели этот город на месте оазиса с множеством источников. Камень для строительства они взяли с развалин ещё более древнего поселения. И лишь Алая Башня… - она невольно понизила голос, - …только башня сохранилась с тех времён. Она была пуста… тогда.

- Предки наши, газали, некогда обитали на юге Кофа. Они славились мудростью и учёностью. Но они стремились восстановить культ Митры, давно забытый кофийцами, и король изгнал их из страны. Они отправились на юг - жрецы, учёные и учителя, а с ними и их рабы шемиты.

Они возвели Газаль посреди пустыни, но рабы вскоре взбунтовались и бежали, смешавшись с дикими племенами кочевников. С ними здесь хорошо обращались, однако до них дошли странные вести, и, получив их, они, подобно безумцам, устремились в пустыню.

А мой народ остался. Они учились добывать пищу и питье из того, что было под рукой. Знания стали их единственным спасением, ибо, когда рабы бежали, они увели с собой всех до единого верблюдов, ослов и лошадей, и всякие сношения с внешним миром оказались прерваны. В Газале есть целые залы, полные карт, книг и летописей, но все они устарели по меньшей мере на девять веков, когда предки наши покинули Коф. И никогда с тех пор нога чужестранца не ступала на улицы Газаля. И люди словно стали таять. Они грезят и настолько погружены в себя, что утратили все человеческие страсти и устремления. Город рушится на глазах, но никто и пальцем не шевельнёт, чтобы поправить хоть что-то. Ужас… - она запнулась и вздрогнула. - И когда ужас пришёл, они не могли ни воспротивиться, ни обратиться в бегство.

- О чем ты говоришь? - прошептал он, чувствуя, как мороз прошёл по спине. Шуршание истлевших занавесей в черных безымянных коридорах будило в душе потаённые страхи.

Девушка покачала головой. Затем поднялась, обошла мраморный столик и положила руки ему на плечи. Глаза ее были влажными, и страх застыл в них, и отчаяние, от которого у Амальрика комок застрял в горле. Он обнял ее и почувствовал, как она дрожит.

- Не отпускай меня! - взмолилась она. - Мне так страшно! О, я мечтала, чтобы пришёл такой мужчина, как ты. Я непохожа на остальных! Они лишь мертвецы, вслепую бродящие по забытым улицам, но я-то жива! Кровь моя горяча, и чувства бурлят в ней. Мне ведом голод и жажда, и страсть к жизни. Мне невыносимо безмолвие этих улиц, упадок и разрушение, и бесцветные обитатели Газаля, хотя я никогда не видела ничего иного. Поэтому я сбежала, мне так хотелось жить…

Она безутешно рыдала в его объятиях. Волосы струились по точёному лицу, и аромат их кружил ему голову. Девушка прижималась к нему всем телом, обнимая Амальрика за шею. Крепче стиснув ее в объятиях, он поцеловал ее в губы, затем принялся осыпать жгучими поцелуями ее глаза, щеки, волосы, шею, грудь, пока рыдания ее не стихли, сменившись страстными стонами.

Но страсть его не была страстью насильника; чувства девушки пробудились в ответ, захлестнув ее горячей волной желания. Сияющий янтарный шар, задетый неосторожной рукой, скатился на пол и погас. Лишь звёздный свет сочился в окна.

* * *

Лисса лежала в объятиях Амальрика на устланном шелками ложе, жарким шёпотом поверяя ему все свои тайны, надежды и упования - детские, трогательные, ужасные.

- Я увезу тебя отсюда, - пробормотал он. - Завтра же! Ты права, Газаль - это город мёртвых. Ты должна вернуться в мир. Он может быть жестоким, грубым, отвратительным, но это лучше, чем гнить здесь заживо…

Ночь внезапно взорвалась истошным криком, полным ужаса и отчаяния. Ледяной пот выступил у Амальрика на висках. Он пытался вскочить, но Лисса вцепилась в него.

- Нет, нет, не надо! - послышался ее испуганный шёпот. - Не ходи туда! Останься!

- Да ведь там кого-то убивают! - Он на ощупь пытался отыскать меч. Крики доносились, кажется, с соседнего дворика. Они становились все громче и пронзительнее. И мука, заключённая в них, была невыносима. Наконец крик захлебнулся долгим хрипящим рыданием.

- Так же кричали умирающие на дыбе, я слышал, - пробормотал Амальрик, тщась подавить дрожь. - Что за демоны орудуют тут в ночи?

Лисса трепетала в его объятиях, охваченная безудержным страхом. Он чувствовал, как колотится ее сердце.

- Это и есть тот ужас, о котором я говорила тебе! - прошептала она. - Ужас, обитающий в Алой Башне. Он пришёл давно; иные говорят, он был там и прежде, и вернулся, когда был построен Газаль. Он пожирает людей. Что он такое, никому не ведомо, ибо никто из тех, кто видел его, не уцелел, чтобы рассказать об этом. Возможно, это бог или демон. Поэтому отсюда бежали рабы; поэтому племена кочевников обходят город стороной. Многие были погублены чудовищем. Рано или поздно оно разделается со всеми нами и будет владеть опустевшим городом, как, сказывают, владело руинами, бывшими прежде на месте Газаля…

- Но почему же люди остались здесь и не бежали прочь?

- Не знаю, - прошептала Лисса. - Они грезят…

- Колдовские чары, - протянул Амальрик. - Чары и пустота. Я видел это в их глазах. Демон околдовал их. Митра, что за гнусная тайна!

Лисса уткнулась лицом ему в грудь, крепче цепляясь за юношу.

- Но что же нам делать теперь? - аквилонец поёжился.

- Ничего, - отозвалась она. - Твой меч бессилен против чудовища. Может быть, оно нас не тронет. Сегодня ночью оно уже схватило одну жертву. А нам остаётся лишь ждать, как овцам на заклание.

- Да будь я проклят, если допущу такое! - воскликнул Амальрик. - Мы не станем дожидаться утра, поедем немедленно. Собери еды и питья. А я выведу коня и верблюда наружу, к выходу. Встретимся там!

Зная, что неведомое чудовище уже нанесло удар, Амальрик не боялся оставить девушку на несколько минут в одиночестве. Но мурашки бежали у него по коже, когда он шёл наружу по изгибающимся коридорам, через черные залы, где шептались гобелены. Животных он нашёл в том же дворе, где оставил их. Они нервно перебирали ногами и всхрапывали. Лошадь при виде хозяина тоненько заржала и ткнулась мордой ему в плечо, словно чуя опасность, таящуюся в ночи.

Амальрик оседлал и взнуздал животных, а затем через узкие ворота вывел их на улицу. Несколько минут спустя он оказался в залитом звёздным светом дворе. И в тот же миг ужасающий вопль огласил звенящую тишину. Он доносился из той самой комнаты, где он оставил Лиссу.

Амальрик взревел и, на ходу обнажая сталь, бросился к окну. Янтарный шар горел, отбрасывая густые черные тени. Шёлковые покрывала грудой лежали на полу. Мраморный табурет перевернут. Но комната была пуста.

Тошнота подкатила Амальрику к горлу. Он пошатнулся, на миг прикрыв глаза. Ярость охватила его. Алая Башня! Должно быть, чудовище уволокло свою жертву туда!

Он метнулся через двор, по улице, к башне, зловеще сияющей в ночи. Улицы изгибались и сворачивали в сторону, и он побежал наперерез, через безмолвные тёмные дома и дворы, заросшие травой, дрожавшей на ночном ветру.

Впереди вокруг багровой башни виднелись какие-то развалины. Следы разрушения там были даже заметнее, чем в самом городе. Там явно никто не жил. И среди грязи, камней и хлама красная башня вздымалась подобно ядовитому цветку в руинах склепа.

Чтобы попасть в башню, он должен был перебраться через развалины. Амальрик бесстрашно двинулся вперёд, отыскивая дверь. Распахнув ее, он вошёл, держа наизготовку меч. И тогда глазам его открылось зрелище, какое может явиться человеку лишь во сне.

Перед ним простирался длинный коридор, озарённый тусклым сиянием, на стенах висели странные, вызывающие дрожь гобелены. Далеко внизу он заметил ковыляющую фигуру - белую, обнажённую, что-то тащившую следом - и от ужаса пот выступил у него на лбу. Затем существо исчезло, а с ним погас и призрачный свет. Амальрик оказался в кромешной тьме, лишённый зрения, лишённый слуха, а перед внутренним взором его все так же стояла согбенная белая фигура, волочащая за собой бездыханное тело по бесконечному чёрному коридору.

Он ощупью двинулся вперёд, пытаясь припомнить. Мрачная легенда, рассказанная свистящим шёпотом у умирающего костра, в похожей на череп хижине чернокожего колдуна - легенда о божестве, обитающем в багровом доме, в забытом городе, о тёмном божестве, которому поклонялись в жарких влажных джунглях и по берегам медленных печальных рек. И вспомнилось ему заклинание, произнесённое на ухо дрожащим от страха и благоговения голосом, перед которым сама ночь затаила дыхание, притихли львы у реки и даже листва замерла, не смея шелестом нарушить безмолвие.

Оллам-онга, шептал чёрный ветер в невидимом коридоре. Оллам-онга, шептала пыль у него под ногами. Пот леденил кожу, и клинок дрожал у него в руке. Он проник в дом бога, и страх стиснул его душу в костлявом кулаке. Дом бога - весь ужас этих слов вдруг дошёл до него. Все страхи предков, и страхи ещё более древние, дочеловеческие, изначальные, восстали в душе его, ужас всеобъемлющий и необъяснимый охватил его. Сознание своей хрупкой человечности давило на него в этом доме, который был домом бога.

Вокруг него дрожало едва различимое сияние. Кажется, он приближался уже к самой башне. Ещё мгновение, и он прошёл в высокую арку и принялся подниматься по непривычно широким ступеням. Все выше и выше. И чем дальше он шёл, тем сильнее охватывала его слепая ярость, последняя защита человека от всяческой дьявольщины. Он позабыл страх. Сгорая от нетерпения, он пробирался сквозь густую недобрую тьму, пока не оказался в комнате, залитой золотистым светом.

В дальнем конце комнаты широкие ступени вели к помосту, заставленному каменными сооружениями. Изуродованные останки предыдущей жертвы ещё оставались на возвышении. Рука безвольно свисала на ступенях. Мраморные ступени были все в потёках крови, подобных сталактитам, что вырастают вокруг горячего источника. Часть потёков были давними, высохшими, побуревшими; но была там и свежая кровь, ещё влажная, сверкавшая во тьме.

У подножия лестницы возвышалась недвижимая нагая фигура. Амальрик застыл, язык его присох к гортани. Сперва ему показалось, что перед ним человек. Белый гигант, стоящий, скрестив мощные руки на алебастровой груди. Но огненные шары вместо глаз не могли принадлежать человеку! В глазах этих Амальрик узрел отблески адского пламени, приглушенные последней из теней.

Фигура внезапно начала терять чёткость, контуры ее принялись дрожать… расплываться. С невероятным усилием аквилонцу удалось разорвать путы безмолвия и выдавить ужасное загадочное заклинание. И в тот же миг, как пугающие слова пронзили тишину, белый гигант замер. Застыл. И очертания его фигуры вновь сделались ясными и чёткими на золотистом фоне.

- Ну, давай же, и будь ты проклят! - истошно возопил Амальрик. - Я замкнул тебя в человеческом обличье! Правду сказал чёрный колдун! Это он дал мне заклинание! Давай, Оллам-онга! Пока ты не разрушил чары, сожрав моё сердце, ты такой же человек, как и я!

С рёвом, подобным вою урагана, тварь бросилась вперёд. Аквилонец отскочил, уворачиваясь от протянувшихся к нему когтей, сила которых во много раз превосходила силу смерча. Оставленный в сторону коготь зацепил его тунику, с лёгкостью распарывая ткань, точно истлевшее тряпье. Но Амальрик, которому страх придал сил и подвижности, успел развернуться и вонзить меч в спину чудовища, так что клинок на локоть вышел у того из груди.

Жуткий вой, полный муки и нечеловеческой злобы, потряс башню. Тварь развернулась и бросилась на Амальрика, юноша увернулся и кинулся вверх по ступеням на возвышение. Ухватив мраморный табурет, он с силой швырнул его в чудовище, карабкающееся по лестнице. Тяжёлый снаряд ударил тварь прямо в голову, увлекая ее вниз, но та встала вновь. То было жуткое зрелище. Обливаясь кровью, чудище продолжало ползти по ступеням. В отчаянии Амальрик схватил нефритовую скамью и, застонав от непосильного напряжения, швырнул ее вниз.

Вес каменной громады пригвоздил Оллам-онга к полу, и он рухнул среди осколков, в луже дымящейся крови. В последнем исступлённом усилии чудовище приподнялось на руках, глаза его остекленели. И разразилось протяжным жутким воем.

Амальрик содрогнулся от ужаса, ибо дикий вопль твари не остался без ответа. Откуда-то свысока демоническим эхом отозвались бесчисленные голоса, и изуродованная туша рухнула на залитый кровью пол. Так ушёл один из богов Куша. Мысль эта внушила Амальрику безотчётный, необъяснимый ужас.

Объятый паникой, он кинулся вниз с возвышения, отпрянув от трупа чудовища. Казалось, сама ночь кричит, обвиняя его, потрясённая свершившимся святотатством. Первобытный космический страх затмил торжествовавший победу разум.

У самой лестницы он застыл, поражённый. Из темноты, протягивая белые руки, к нему вышла Лисса. Глаза ее были заводями страха.

- Амальрик! - воскликнула она дрогнувшим голосом. Он сжал ее в объятиях.

- Я видела, - прошептала она, - как чудовище поволокло по коридору труп. Я вскрикнула и бросилась бежать. А когда возвращалась, услышала твой крик, и поняла, что ты отправился за мной в Алую Башню…

- И пришла разделить мою судьбу, - вымолвил он через силу.

Она попыталась заглянуть ему через плечо, но он прикрыл ей глаза и заставил отвернуться. Ни к чему ей видеть тело на багряном полу. Он поправил порванную тунику, но не решился вернуться за мечом. Амальрик повёл трепещущую Лиссу прочь, но, когда оглянулся, увидел, что труп поверженного божества уже не белеет среди мраморных осколков. Заклинание, заключившее Оллам-онга в человеческом обличье, действовало при его жизни, но не после смерти. У Амальрика потемнело в глазах, и все же он взял себя в руки и поторопился спуститься с девушкой по лестнице и скорее убраться из зловещих развалин.

Он не замедлил шага, пока они не оказались на улице, где жались друг к другу дрожащие верблюд с лошадью. Он второпях усадил девушку в седло и сам вскочил на жеребца, затем направился прямиком к пролому в стене. Ему не хватало воздуха, он дышал прерывисто и жадно, но ночная прохлада пустыни остудила разгорячённую кровь; здесь хотя бы не пахло затхлостью и тленом.

К луке его седла был приторочен небольшой бурдюк с водой.

Еды не было, а меч его остался в Красной Башне. Без пищи и оружия им предстояло пересечь пустыню, однако любые опасности меркли перед тем, что довелось им пережить в городе, оставшемся позади.

Без слов они тронулись в путь. Амальрик взял курс на юг; где-то там, по его расчётам, должен был найтись колодец. Рассвет они встретили, поднявшись на гребень дюны; аквилонец обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на Газаль, омытый розовым сиянием, и застыл, как громом поражённый. Лисса вскрикнула. Из бреши в стене выезжали семеро всадников; лошади их были чернее ночи, и сами они с головы до пят были закутаны в черные плащи. Но в Газале не было лошадей! Ужас объял Амальрика и, поспешно отвернувшись, он принялся нахлёстывать своего скакуна.

Поднялось солнце, сперва алое, затем золотое, и, наконец, белое, раскалённое и не знающее пощады. Беглецы ехали, изнемогая от жары и усталости, ослеплённые безжалостным сиянием. Несколько раз они позволили себе смочить губы водой. А за спиной, не сбавляя хода, скакали семеро всадников в чёрном.

Наступил вечер; солнце, багровое и распухшее, склонилось к кромке окоёма. Ледяной рукой страх стиснул сердце Амальрика. Преследователи настигали их.

Тьма наступила, и черные всадники приблизились. Амальрик взглянул на Лиссу, не в силах сдержать стона, девушка посерела от усталости, едва держась в седле. Жеребец аквилонца оступился и рухнул в песок. Солнце опустилось; луну заслонила тень огромной летучей мыши. В кромешной тьме звезды багровели, точно тлеющие угли, а за спиной Амальрик услыхал шорох, словно налетел ветер. Чёрная тень вырвалась из чрева ночи, сверкнули искры адского огня.

- Беги, девочка! - выкрикнул он в отчаянии. - Беги… спасайся! Им нужен только я!

Вместо ответа Лисса соскочила с седла и крепко обняла его, прижавшись всем телом.

- Я умру вместе с тобой!

Семь черных теней выросли, затмив собою звезды; они неслись на них, точно беспощадный ветер. Зловещий огонь полыхал в пустых глазницах.

Но что-то прервало их стремительный бег. Лошадь пронеслась мимо Амальрика, едва не задев его. Послышался глухой звук удара - это таинственный всадник врезался в гущу нападающих. Пронзительно заржал жеребец, и трубный голос разразился ругательствами на неизвестном аквилонцу языке. В ответ из темноты донеслись встревоженные голоса.

Впереди, похоже, завязалась битва; слышался топот копыт, звуки ударов, лязг стали, а громоподобный голос от души сыпал проклятиями. Вдруг из-за облаков появилась луна, высветив совершенно фантастическую сцену.

Всадник на гигантском жеребце кружился, рубил и колол пустой воздух, а навстречу, сверкая ятаганами, летела дикая орда. Вдали, на гребне холма ещё мелькнули фигуры семерых черных всадников - и растворились; лишь плащи взметнулись в последний раз, подобно крыльям летучей мыши.

Дикари, окружившие Амальрика, попрыгали на землю и взяли его в кольцо. Жилистые руки схватили их, худые смуглые лица злобно скалились. Лисса, не выдержав, закричала.

Но чья-то мощная длань раскидала нападавших, и человек на огромном жеребце пробился через толпу. Нагнувшись с седла, он в изумлении уставился на Амальрика.

- Чтоб я сдох! - взревел он. - Амальрик-аквилонец!

- Конан!.. - Амальрик был потрясён. - Конан! Живой!

- Да, кажется, поживее твоего, - раздался ответ. - Клянусь Кромом, парень, вид у тебя такой, словно все демоны пустыни охотились за тобой этой ночью! Что это за твари? Я объезжал лагерь, чтоб проверить, нет ли где засады, как вдруг луна погасла, точно свечка, и я услышал странный шум. Конечно, я поскакал взглянуть, в чем дело, и не успел опомниться, как нарвался на этих демонов. Я бросился на них с мечом… Кром, глаза у них горели в темноте, как огонь! Я уверен, что зацепил одного, но, когда появилась луна, они исчезли, точно их ветром сдуло. Люди то были или демоны?

- Твари из самого ада! - Амальрик не мог сдержать дрожи. - И не спрашивай меня ни о чем больше. Есть вещи, о которых лучше не говорить вслух.

Конан не стал настаивать и не выказал недоверия. Он верил не только в ночную нежить, но и в духов, леших и гномов.

- Да, я гляжу, ты и посреди пустыни себе красотку найдёшь, - заметил он, меняя тему разговора, и улыбнулся Лиссе. Та ещё теснее прижалась к Амальрику, со страхом поглядывая на маячивших во тьме дикарей.

- Вина! - воскликнул Конан. - Давайте сюда бурдюк!

Схватив протянутую ему кожаную флягу, он сунул ее Амальрику.

- Дай глотнуть девочке и выпей сам, - велел киммериец. - Потом возьмём вас в седло, и - в лагерь! Вам надо поесть, передохнуть и выспаться как следует. Я вижу, вы едва держитесь на ногах.

Им подвели лошадь в богатой сбруе, и услужливые руки помогли Амальрику забраться в седло. Затем он поднял Лиссу, и они двинулись к югу, окружённые татуированными смуглокожими дикарями. У многих лицо до самых глаз было скрыто повязкой.

- Кто он такой? - тихонько спросила девушка, обнимая возлюбленного.

- Конан, киммериец, - отозвался тот. - Парень, с которым мы плутали по пустыне после разгрома войска. А с ним те самые дикари, что его подстрелили. Я был уверен, что он мёртв, когда оставил его, что он пал под их копьями. А теперь вижу, что он цел и невредим и, похоже, встал во главе племени.

- Страшный человек… - прошептала она.

Аквилонец улыбнулся.

- Просто тебе раньше никогда не доводилось видеть бледнолицых варваров. Он бродяга, разбойник и убийца, но у него есть свой кодекс чести. Думаю, нам нечего бояться.

Но в душе Амальрик отнюдь не был в этом уверен; в какой-то мере он предал киммерийца, когда бросил его в пустыне на произвол судьбы. Но ведь он не знал, что Конан жив! Сомнения терзали аквилонца. Северянин всегда был предан друзьям, однако к остальному миру не питал и тени жалости; это был прирождённый воин и дикарь. И Амальрик страшился и подумать, что будет, если Конан возжелает его Лиссу.

Позже, вдосталь наевшись и выпив в лагере, разбитом дикарями, Амальрик сидел у костра перед палаткой Конана; Лисса, закутавшись в шёлковое покрывало, устроилась рядом, опустив голову ему на колени. Сам Конан сидел напротив, и отсветы костра играли на его суровом лице.

- Кто эти люди? - спросил его аквилонец.

- Воины Томбалку, - ответил варвар.

- Томбалку! - воскликнул Амальрик. - Так это не легенда?

-Как видишь, нет, - кивнул Конан. - Когда пала моя проклятая кобыла, я от удара лишился чувств. А когда очнулся, эти негодяи уже связали меня по рукам и ногам. Это меня разозлило, и пару верёвок я порвал, но они связали их ещё быстрее, так что мне даже руку высвободить не удалось. И все же моя сила их поразила…

Амальрик молча уставился на киммерийца. Тот был высок ростом и широк в плечах, как Тилутан, но у него не было ни унции жира. Доведись им с ганатом встретиться в бою, он голыми руками свернул бы чернокожему шею.

- Они решили не убивать меня на месте, а отвести в город, - продолжил тем временем Конан. - Подумали, что такой здоровяк будет долго мучиться под пыткой, чтобы доставить им удовольствие. Короче, привязали меня к лошади без седла и отправились в Томбалку.

Р.И.Говард. Черновик без названия.

Конан осушил свою чашу и ухмыльнулся, глядя на тлеющие угли костра. Его глаза, привыкшие к тьме и опасностям, сверкнули в полумраке, когда он вернулся к своему прерванному повествованию. Амальрик подался вперёд, а Лисса, хоть и старалась скрыть интерес, невольно придвинулась ближе.

- Итак, эти стервятники притащили меня в свой город, - весело пророкотал киммериец. - И, клянусь Кромом, это было ещё то зрелище! Томбалку - настоящий рассадник хаоса, где остатки былой цивилизации безвозвратно утонули в кипящем варварстве. Представь себе, Амальрик: циклопические стены древней стигийской крепости, чёрные и щербатые, как зубы мертвеца. А к ним, точно гнезда ласточек, прилепились тысячи глинобитных хижин чернокожих дикарей и грязные шатры шемитов. Воздух вонял потом, кровью и дешёвым вином. В этом котле варились все отбросы юга: кочевники-шемиты, беглые стигийцы, дикари из джунглей - все, у кого кинжал был острее совести.

Меня, связанного и злого, как медведь в капкане, протащили через ревущую толпу к полуразвалившемуся дворцу. Воины, что пленили меня, всё шептались о своей правительнице, почтительно называя её «рыжеволосой ведьмой». У меня зародились смутные подозрения, уж больно знакомое прозвище, но я держал их при себе.

Когда меня впихнули в тронный зал, я увидел её. И, Кром, я не смог сдержаться! Я расхохотался так, что стражники отшатнулись, решив, что я спятил.

Амальрик удивлённо присвистнул.

- Потому что на троне, заваленном шкурами, вальяжно развалившись, сидела моя старая знакомая! Авантюристка из Гиркании - Рыжая Соня! Она была одета, как дикая казачка с реки Запорожка: белоснежная рубаха с таким глубоким вырезом, что любой мужчина мог потерять голову, не дожидаясь топора палача; алые шёлковые шаровары, заправленные в высокие сапоги; тонкую талию стягивал кушак, а на рыжих волосах, заплетённых в толстенную косу, криво сидела варварская золотая корона. Она курила трубку, щуря свои наглые зелёные глаза, и иронично мне улыбалась. Вокруг неё, точно псы, сидели её военачальники: напыщенные стигийские ренегаты, бородатые шемитские князья и чернокожие вожди с костями в ноздрях. А юные нагие рабыни лениво обмахивали её опахалами из павлиньих перьев.

Вся эта свора стервятников враждебно уставилась на меня. Они тут же загалдели, требуя моей головы. Кричали, что белый чужак - плохая примета, что меня нужно немедленно принести в жертву… Но Соня молчала, лишь хитро улыбалась. Затем она сделала едва уловимое движение рукой, и из тени за троном выступила мулатка-мамба, придворная колдунья. Она носила стигийское имя Нитокрис. И не спроста, в жилах чертовки смешалась кровь стигийских аристократов и чёрных колдунов, и красота её была поистине дикой, тревожащей. Так вот, мамба властно вскинула руку, и шум в зале мгновенно стих.

Низким, красивым голосом она заявила, что великие Лоа, духи, что говорят с ней в ночи, поведали ей, будто моя судьба - послужить делу возвышения Томбалку. Вожди и князья тут же заткнулись. Видно было, что эту ведьму они боятся больше, чем гнева своей царицы.

Тогда и Соня подала голос. Она приказала своим рабыням - шемиткам и негритянкам - увести меня, помыть и одеть, как подобает гостю, а не пленнику. Я ухмыльнулся и поклонился ей - почтительно, но с такой иронией, что она непроизвольно фыркнула в свою трубку. И вот тогда началось самое интересное...

Конан ухмыльнулся, подбросил в костёр сухую ветку, и в пляшущем свете пламени его лицо показалось высеченным из гранита.

- Рабыни, хихикая и перешёптываясь, повели меня в купальни. И что это были за купальни! Остатки былой стигийской роскоши: огромный бассейн, выложенный зелёным мрамором, вода в котором подогревалась какими-то древними механизмами. Воздух был тёплым и влажным, пахнущим благовониями. Едва мы вошли, девки, не выказав и тени смущения, тут же скинули с себя свои фривольные одежды. Шемитки, негритянки... все молодые, гибкие, с упругими телами, блестевшими от масел. Они окружили меня, и их умелые пальцы быстро избавили вашего покорного слугу от грязных лохмотьев. Затем девчонки завели меня в тёплую, дымящуюся воду...

Конан прервал рассказ и громко, раскатисто расхохотался, видимо, вспомнив что-то приятное. Амальрик хмыкнул, качнув головой, а щёки Лиссы залились густым румянцем, и она уткнулась лицом в колени своего защитника.

- Скажу так, - продолжал киммериец, подмигнув Амальрику, - их умелые руки смывали не только грязь пустыни, но и всю усталость из моих мышц. Они мыли меня, тёрли благоуханными губками и всячески ублажали, пока я не почувствовал себя заново рождённым.

После омовения меня облачили в чистые одежды: широкие белые шаровары, свободную рубаху и мягкие сапоги. Сверху накинули тяжёлый шёлковый халат, расшитый золотом. В таком виде рабыни привели меня в личные покои царицы.

Соня уже ждала меня. Комната была застелена коврами, в курильницах дымились благовония. Она полулежала на огромном ложе, заваленном шёлковыми подушками, и в своей обычной манере хитро ухмылялась. На ней была лишь тонкая, почти прозрачная ночная сорочка, которая больше открывала, чем скрывала её великолепное тело. Перед ложем стоял низкий резной столик, заставленный всевозможными яствами и кувшинами с вином, сверкавшим в свете масляных ламп. За спиной Сони, неподвижная, как статуя из чёрного дерева, стояла Нитокрис. Мамба хмуро и испытующе глядела на меня своими бездонными глазами, и от её взгляда по коже бежали мурашки.

Рабыни поклонились и бесшумно удалились, закрыв за собой тяжёлый занавес.

- Ну что стоишь, варвар? - промурлыкала Соня. - Бери стул, садись. Отведай дары Томбалку. Ты, должно быть, изголодался.

Как ты знаешь, дружище, меня не нужно упрашивать дважды. Я с грохотом придвинул тяжёлый табурет к столу и со звериной жадностью набросился на угощение. Рыжая бестия смотрела, как я ем, с ленивой усмешкой, но, её глазки весело блестели. Клянусь Кромом! Даже на полных губах Нитокрис промелькнуло нечто похожее на улыбку.

Наконец, слегка утолив голод, я откинулся на спинку стула, вытер рот тыльной стороной ладони и впился взглядом в гирканку.

- А теперь рассказывай, рыжая дьяволица. Как, во имя всех демонов, гирканская бродяга, которую я в последний раз видел в захудалой таверне в Аргосе, уселась на трон в этом змеином гнезде?

Соня томно откинулась на подушки.

- История стара, как мир, Конан. Удача, предательство и острый кинжал в нужный момент. После Аргоса я прибилась к пиратам с Барахских островов. Славные были деньки! Мы грабили торговые суда, жгли прибрежные города… Но удача - продажная девка, она вечно отворачивается от меня. Нас подкараулил стигийский военный флот. После кровавой бойни меня, одну из немногих выживших, взяли в плен.

Её зелёные глаза потемнели, превратившись в два холодных изумруда, а из горла вырвалось низкое рычание.

- Я пыталась бежать. Трижды. Но меня ловили. И секли плётками, как упрямую скотину. - Она невольно коснулась спины. - Клянусь, я ещё посчитаюсь с этими поклонниками Сета! Каждый шрам на моей спине будет стоить им реки крови! В конце концов, им надоело со мной возиться, и меня продали в рабство. Моим покупателем стал жирный чернокожий боров по имени Сукумбе - тогдашний царь Томбалку, который лебезил перед Стигией и искал её дружбы.

Соня усмехнулась, но в её усмешке не было веселья.

- Едва увидев меня, этот старый хряк воспылал страстью. Меня омыли, нарядили в шёлковые тряпки и приготовили к ночи любви. Я уже точила ноготь, чтобы вцепиться ему в глотку, но в мои покои проскользнула она. - Соня кивнула на чернокожую. - Мамба сказала, что ей было видение от великих Лоа: с севера придёт рыжеволосая дьяволица, которая свергнет узурпатора Сукумбе и поведёт Томбалку к величию. Она предложила мне помощь и дала вот это. - Соня легонько хлопнула по кинжалу, что лежал рядом с ней на ложе.

- Когда Сукумбе ввалился в покои, тяжело дыша от похоти, он набросился на меня, как голодный шакал... и получил добрый кусок стигийской стали прямо в своё жирное сердце. Из-за занавеса тут же появилась Нитокрис с двумя рабынями. Мы утащили эту тушу в катакомбы, которыми пронизан весь этот проклятый дворец. А на утро мамба созвала всех военачальников и придворных. Разыграв целый спектакль, она объявила, что отступник Сукумбе был унесён разгневанными духами в ад за свои грехи. А затем вывела меня, уже в царской мантии, и заявила, что по воле тех же духов править теперь буду я.

- И все поверили? - удивился я, пристально глядя на Нитокрис.

- О, нет, - протянула Соня. - Эхнатон, беглый стигийский принц и главный военачальник Сукумбе, поднял шум. Он обвинил жрицу в измене и колдовстве. Тогда мамба лишь презрительно рассмеялась. Она подошла к изумлённому стигийцу, который был вдвое выше неё, и просто ткнула своим тонким пальцем с острым, как игла, ногтем ему в грудь.

Соня сделала паузу, наслаждаясь эффектом.

- Через секунду Эхнатон схватился за горло. Он хрипел, что не может дышать, его лицо из медного стало сизым, потом почернело. И он рухнул замертво. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как мухи вьются над толпою. После этого никто не посмел возразить. Все эти гордые вожди и князья попадали на колени и присягнули мне на верность.

Она звонко расхохоталась.

- Так я стала правительницей мифического Томбалку!

* * *

Конан ухмыльнулся, глядя на ошеломлённого Амальрика.

- Вот, что рассказала мне рыжая бестия, пока мы сидели в её покоях, - подытожил он. - После этого в разговор вмешалась колдунья. Нитокрис заявила, что дворцовый переворот, мол пошёл Томбалку на благо. Соня, оказывается, не только улучшила жизнь своих новых подданных, отменив некоторые самые жестокие поборы Сукумбе, но и с рвением принялась за реорганизацию армии.

Мамба продолжала напыщенно говорить, как это принято у чернокожих, а Соня только важно кивала, но я видел в её зелёных глазах огонь амбиций, который мог бы сжечь дотла целую империю. Гирканка заявила, что у неё далеко идущие планы. Например, отомстить стигийским ублюдкам за свой плен и унижения. «Но для этого, - сказала Соня, глядя прямо на меня, - мне потребуется опытный полководец. Воин до мозга костей».

Конан сделал паузу и самодовольно усмехнулся.

- Ну, я и говорю, без ложной скромности: «Такой как я?». Она расхохоталась и кивнула. Кром, такие авантюры мне всегда были по душе! Шанс пограбить богатейшие южные провинции Стигии, да ещё и во главе целой армии дикарей? Я согласился, не раздумывая ни секунды.

Варвар одним махом осушил свой бурдюк до дна и кинул его на песок.

- Так я стал генералом при рыжей дьяволице, - он подмигнул Амальрику. - Ну и её любовником… да и не только её. Теперь я делю ложе сразу с двумя женщинами - с царицей и её верховной жрицей. Пускай последняя и смотрит на меня волком, когда я выбираю рыжую.

Конан снова раскатисто расхохотался, и его смех был полон первобытной жизненной силы. Внезапно он посерьёзнел и наклонился к Амальрику, - его взгляд стал острым и прямым.

- И вот поэтому, дружище, я предлагаю тебе поехать со мной в Томбалку. Мне нужны такие опытные офицеры, как ты. Люди, на которых я могу положиться, когда мы поведём нашу орду на север. Там будет славная резня и богатая добыча!

Амальрик нахмурился. Он бросил взгляд на Лиссу, которая испуганно прижималась к нему. Картина дикого города, нарисованная Конаном, - этого рассадника авантюристов, разбойников и безжалостных головорезов - была последним местом, куда он хотел бы привезти эту нежную, словно пустынный цветок, девушку. Но киммериец был прав - в пустыне их ждала лишь смерть от жажды или от клинка какого-нибудь кочевника. У него попросту не было иного выхода.

Тяжело вздохнув, аквилонец, скрипя сердцем, кивнул.

- Я согласен, Конан. Мы поедем с тобой.

3.

Два дня они ехали сквозь раскалённое горнило пустыни, и мир, казалось, свёлся к трём простым вещам: безжалостному белому солнцу в синем небе, жёлтому морю песка под копытами коней и неутолимой жажде, иссушавшей горло. К исходу второго дня, когда солнце, багровое и распухшее, начало клониться к горизонту, вдали проступили смутные очертания. То был легендарный Томбалку! Но даже живописный рассказ Конана не мог подготовить Амальрика к подобному зрелищу - город походил на обломок челюсти какого-то доисторического титана, жадно впившегося в плоть пустыни.

Когда они подъехали ближе, аквилонец понял, насколько точен был киммериец в своих описаниях. Основанием города служили циклопические, почерневшие от времени стены древней стигийской крепости, сложенные из базальтовых глыб, казалось, неподвластных руке человека. Но на этом древнем, умирающем скелете бурлила, кишела и разрасталась новая, дикая жизнь. Словно грибы после дождя, к массивным стенам лепились убогие глинобитные хижины чернокожих, а целые кварталы состояли из грязных, пропахших дымом шатров шемитов-кочевников.

Едва их отряд миновал полуразрушенные ворота, их поглотил оглушительный рёв и смрад. Воздух был густым, его можно было резать ножом. В нём смешались запахи пота тысяч немытых тел, едкий дым навозных костров, острый дух пряностей, кислый запах пролитого вина и вездесущая вонь верблюдов. Уши закладывало от какофонии звуков: зычные крики на десятке варварских наречий, звон молотов в кузницах, ржание коней, визг женщин и хриплые боевые песни, которые горланили воины, тренируясь на пыльных плацах.

Город казался одним гигантским, кипящим военным лагерем. Куда бы Амальрик ни посмотрел, он видел воинов. Вот отряд чернокожих гигантов из Куша, чьи мускулистые тела блестели от масла, отрабатывал удары копьями, двигаясь в едином, смертоносном ритме. Вот группа горбоносых шемитов в полосатых халатах яростно торговалась за коня, то и дело хватаясь за рукояти кривых сабель. У стены таверны, больше похожей на сарай, лениво прислонились несколько стигийских изгнанников в чешуйчатых доспехах; их холодные, жёсткие глаза с надменным безразличием скользили по толпе.

Повсюду здесь кипела жизнь: на импровизированном плацу мускулистые воины рубились на мечах под хриплые крики сотников; обозные шлюхи с наглой краской на смуглых лицах зазывали мужчин в свои шатры; маркитанты громко расхваливали свой товар - от дешёвого вина до краденого шёлка и нагих рабов.

Амальрик, как профессиональный воин, не мог не отметить дикую силу, что таилась в этом хаосе. Здешний люд был рождён для битвы, их колыбельной был лязг стали, а единственным законом - право сильного. Но как благородный человек, выросший в Аквилонии с её чёткими правилами и кодексом чести, он чувствовал и глубокое отвращение. Это было гнездо стервятников, готовых в любой момент вцепиться друг другу в глотку.

Лисса, бледная как полотно, вцепилась в его руку. Для неё, выросшей в призрачной, меланхоличной тишине Газаля, это бурлящее море грубой, животной жизни было настоящим адом. Каждый крик, каждый грубый хохот заставлял её вздрагивать. Она жалась к Амальрику, как к единственной опоре в бушующем океане варварства, и её широко раскрытые глаза были полны ужаса.

А вот Конан чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он восседал на своём громадном жеребце, словно варварский бог, вернувшийся в своё дикое святилище. Киммериец зычно хохотал, отвечая на приветствия своих воинов, хлопал по плечу бородатого шемитского шейха-изгнанника, отпускал сальную шутку в адрес пышногрудой обозной девки, и весь этот хаос, казалось, был подчинён его воле. Он был сердцем этой дикой орды, её неоспоримым вожаком.

Отряд медленно продвигался к центру города, к полуразрушенному дворцу, мрачно возвышавшемуся над глинобитными лачугами. Чем ближе они подъезжали, тем более дисциплинированной становилась стража, тем острее и холоднее были взгляды, провожавшие чужаков. Хаос улиц сменялся напряжённой, затаившейся силой. Они вступали в логово львицы.

* * *

Путники спешились у подножия массивной лестницы, ведущей во дворец. Здешняя стража разительно отличалась от разношёрстной толпы на улицах. Это были высокие, молчаливые чернокожие гиганты из Куша, сжимавшие в руках длинные копья с широкими лезвиями. Их лица были холодны и бесстрастны, словно стигийские погребальные маски, но в глубине тёмных глаз таилась холодная жестокость. Воины были профессиональными убийцами, но и они почтительно расступились перед Конаном, пропуская небольшую процессию к тяжёлым бронзовым вратам.

Тронный зал встретил их гулким эхом и таинственным полумраком. Воздух здесь был спёртым, пахнущим пылью веков, чадящим жиром факелов и кислым вином. Амальрик, привыкший к светлым, просторным залам аквилонских замков, почувствовал себя так, словно вошёл в древнюю гробницу. Выцветшие фрески, изображавшие кошмарных змееголовых богов Стигии, взирали со стен пустыми глазницами, их древняя магия, казалось, ещё цеплялась за осыпающуюся штукатурку. Но варварство и здесь заявило о себе: рядом с древними барельефами размещались грубо прибитые к стенам трофеи - черепа вражеских вождей, ободранные знамёна побеждённых племён и экзотическое оружие из далёких южных земель.

Военачальники и придворные, столпившиеся у трона, молчали, и эта тишина была куда более угрожающей, чем рёв улиц. Десятки хищных глаз впились в пришельцев, оценивая, изучая, выискивая малейшую слабость.

И посреди этого молчаливого сборища головорезов, на своём чёрном троне восседала она.

Амальрик замер. Он видел королеву Аквилонии, закутанную в шёлк и горностай, чья власть была сокрыта за придворным этикетом и сталью королевских рыцарей. Он видел стигийских принцесс, чья красота была холодной и ядовитой, словно у змей. Но он никогда не видел ничего подобного Рыжей Соне.

На высоком троне из чёрного дерева, заваленном леопардовыми шкурами, вальяжно развалилась молодая женщина. Рыжая Соня - неистовая дьяволица, родившаяся в привольных степях далёкой Гиркании. Её рыжие, как пламя, волосы были заплетены в толстую косу, перехваченную золотыми кольцами. Белоснежная вышитая рубаха, какие носят дикие казачки с реки Запорожка, была распахнута на груди, не скрывая, а лишь подчёркивая гордые и упругие очертания её высокой груди. Тонкую талию перехватывал алый шёлковый кушак из Турана, за который был заткнут длинный кинжал в ножнах, усыпанных самоцветами. Возможно, именно им она расправилась с Сукумбе - недавним правителем Томбалку… Просторные шёлковые шаровары были заправлены в высокие сапоги-ботфорты из мягкой кожи. На её голове криво сидела грубая варварская корона из чеканного золота, а на плечи был небрежно накинут алый королевский плащ, подбитый мехом чёрной пантеры. Она лениво курила длинную трубку из вишнёвого дерева, иронично улыбаясь и выпуская кольца сизого дыма.

Сила царицы не нуждалась в подтверждении. Она исходила от неё, как жар от огня. Она не сидела на троне - она владела им, как львица владеет скалой, с которой обозревает свои владения. В каждом её ленивом движении, в том, как она держала свою трубку, в ироничном изгибе её полных губ, чувствовалась абсолютная уверенность в себе. Её красота была не изнеженной красотой цивилизации; это была опасная, дикая красота идеально выкованного клинка. Амальрик вдруг понял, эта женщина не царица дикого края, она - воплощение самой войны - прекрасной, жестокой и опьяняющей. Взгляд аквилонца, против воли, вспыхнул от восхищения.

В тот же миг он почувствовал, как напряглась стоящая рядом с ним Лисса, и, опустив взгляд, увидел, что ее тонкие пальцы побелели, сжимая рукав его кожаной куртки. В глазах девушки, таких чистых и невинных, плескалась жгучая ревность. Она молчала, покорно и тихо, но её страдание было почти осязаемым. Почувствовав внезапный укол раскаяния, Амальрик нежно пожал ей руку, с ласковой улыбкой взирая на свою возлюбленную. Несомненно, Соня была прекрасной женщиной, но аквилонец уже отдал своё сердце деве из Газаля…

Соня лениво махнула трубкой в сторону Конана.

- Глядите-ка, Кром не дал моему генералу бесследно сгинуть в песках, - промурлыкала она. - Он даже привёл с собой компанию.

Она перевела взгляд на Амальрика, и её зелёные глаза цепко и оценивающе прошлись по его фигуре.

- Это Амальрик, аквилонец, - усмехнувшись, заявил Конан. - Хороший рубака. Я обещал ему капитанский чин в нашей славной армии. А это его девушка, Лисса.

Соня благосклонно кивнула Амальрику, её улыбка стала шире.

- Нам позарез нужны толковые офицеры, особенно из западных земель. Добро пожаловать, капитан. - Затем её взгляд скользнул по Лиссе, и в нём не было ничего, кроме холодного безразличия. Она отвернулась, давая понять, что аудиенция окончена.

* * *

Но не успел Амальрик поклониться, как из тени у трона выступила другая фигура. Он сразу узнал ее. Это была Нитокрис - мамба, верховная жрица, о которой рассказывал Конан. В её жилах текла кровь стигийских аристократов и чернокожих колдунов, и это смешение породило тревожащую, змеиную красоту. Кожа цвета тёмного мёда, точёные черты лица и огромные, бездонные чёрные глаза, в которых, казалось, отражалась сама ночь. Жрица была одета в полупрозрачное платье шитое, видимо, для какой-то стигийской принцессы. Впрочем, оно идеально подходило и мулатке, выгодно подчёркивая плавные изгибы ее сладострастного тела.

Нитокрис пристально воззрилась на Амальрика и Лиссу, и её колдовские глаза внезапно испуганно расширились. Она отшатнулась, словно от удара.

- Смерть! - сдавленно прошептала мамба. - Нет… хуже! Немёртвая погибель крадётся за ними!

Внезапно её шёпот перерос в пронзительный, леденящий душу вопль. Она вытянула дрожащую руку и ткнула пальцем в Амальрика и Лиссу.

- Смерть крадётся за ними! Чёрная тень Алой Башни следует за чужаками по пятам! Я чувствую её хладное дыхание!

Придворные, до этого взиравшие на спутников Конана лишь с враждебным любопытством, отшатнулись. Суеверный ужас, дремавший под тонкой оболочкой варварской гордости, мгновенно ожил, требуя пустить кровь. По залу пронёсся испуганный ропот, послышался скрежет оружия, вынимаемого из ножен.

- Они принесут гибель великому Томбалку! - завыла Нитокрис, впадая в исступление. - На них проклятие древнего бога! Их нужно убить! Содрать с живых кожу! Немедленно принести в жертву, пока тень не пожрала нас всех!

Толпа дикарей, готовая разорвать на куски святотатцев, начала медленно сжимать кольцо вокруг новоприбывших.

Амальрик отреагировал мгновенно. Не имея оружия, он оттолкнул за спину оцепеневшую от ужаса Лиссу, и его тёмные глаза холодно и жёстко прошлись по лицам ближайших воинов. Он был один и безоружен против сотни, но любой, кто сделал бы ещё один шаг, заплатил бы за это своей кровью.

- Довольно!

Соня не повышала голоса, но в нём звучала такая ледяная властность, что он обрушился на замершую толпу, подобно удару хлыста. Гирканка не встала, лишь подалась вперёд, и вся её ленивая грация исчезла, сменившись хищной, напряжённой позой пантеры перед прыжком. Её пронзительные зелёные глаза превратились в два ледяных осколка.

- Нитокрис, уймись! Я же сказала, они мои гости. И я не позволю диким суевериям и бабским припадкам лишать мою армию толковых офицеров из-за всяких сказок о вампирах и призраках!

Мамба медленно пришла в себя. Дрожь утихла, но ужас в её глазах не исчез.

- Но, моя царица… видение… - прошептала она.

И тут громовой хохота Конана потряс своды зала. Он нарочно смеялся громко, вызывающе, и в смехе его была вся первобытная мощь человека, что верит лишь в силу своей руки и остроту верного клинка.

- Бред припадочной бабы! - пророкотал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. - Кром! Сколько я этих колдунов да пророков повидал на своём веку! Большинство из них плохо кончили, - он белозубо улыбнулся мрачной жрице, - с моей сталью в глотке!

Соня тоже улыбнулась, полностью разделяя скептицизм киммерийца.

Насмешка варвара подействовала на толпу отрезвляюще. Сочетание ледяного гнева их царицы и презрения её могучего генерала пересилило даже мистический ужас дикаря. Воины смущённо опустили оружие.

Губы Нитокрис изогнулись в странной улыбке. Она низко поклонилась Соне, но взгляд ее был устремлён на Амальрика.

- Я повинуюсь, моя царица, - прошипела жрица. И, прежде чем растаять в тенях у трона, её тихий, но отчётливый шёпот пронёсся по притихшему залу, заставив кровь похолодеть в жилах Амальрика: - Проклятие Оллам-онги чёрной тенью падёт на Томбалку, и когда мёртвые восстанут, ни один из нас не останется в живых.

* * *

Знойная южная ночь опустилась на Томбалку, но тишины так и не принесла. Город-лагерь гудел, как потревоженный улей, и этот гул проникал в распахнутое настежь окно царской опочивальни. Внизу, в лабиринте улиц, плясали сотни костров, отбрасывая дрожащие, кровавые отсветы на стены глинобитных хижин. Из темноты доносился низкий, гортанный гул - то ли боевая песнь, то ли ритуальное песнопение чернокожих воинов, чей ритм был древним, как сама эта выжженная земля.

Покои Рыжей Сони были воплощением варварской роскоши. Огромное, широкое ложе было завалено грудой тончайших шёлковых одеял, пуховых перин из Стигии и шкур экзотических зверей. Воздух был пропитан ароматами сандала, мускуса и волнующим запахом женского тела после любви.

На этом ложе, подложив могучие руки под голову, развалился Конан. На его губах играла самоуверенная, сытая улыбка человека, утолившего все свои аппетиты. Он был наг, и свет луны, льющийся в окно, выхватывал из полумрака рельеф его рубленых мышц и сеть старых шрамов, украшавших могучее тело.

Рыжая Соня стояла у окна, полностью обнажённая, подставив распалённое страстью тело ночной прохладе. Таинственный лунный свет обливал её фигуру, превращая кожу в полированный алебастр. Он очерчивал сильную линию её спины, соблазнительную округлость ягодиц и длинные, стройные ноги. Свет серебристыми нитями прочерчивал тонкие рубцы на её лопатках - зловещее напоминание о недавнем стигийском плене. Огненно-рыжие волосы гирканки, распущенные и разметавшиеся по плечам, казалось, впитывали лунный свет, превращаясь в призрачное серебряное пламя. Она была похожа на дикую богиню войны, отдыхающую после битвы и с удовлетворением взирающую на покорённый ею мир.

Конан любовался этой необычной женщиной молча, его глаза хищно блестели в полумраке.

- Ты хороша, рыжая дьяволица, - пророкотал он наконец. - Вид, что заставил бы самого Сета позабыть о своих змеях. Но куда подевалась наша подруга? Я думал, Нитокрис разделит с нами веселье.

Соня медленно повернула голову, и её губы тронула ироничная улыбка.

- Наша придворная волшебница сегодня не в настроении для плотских утех. Она сослалась на неотложные ритуалы.

Киммериец удивлённо приподнял бровь.

- Ритуалы?

- Именно, - гирканка отошла от окна и с кошачьей грацией опустилась на край ложа. - Сказала, что знамения тревожные, и ей нужно поговорить с духами. Заперлась в своих покоях и что-то напевает там дурным голосом.

Конан грязно выругался себе под нос.

- Кром, никогда не доверял этому отродью! Колдуньи и жрицы - вечно плетут свои сети из лжи и страха.

Соня звонко расхохоталась.

- Но это не мешает тебе делить с ними ложе, варвар. Особенно, если они так красивы, как Нитокрис.

Киммериец хмыкнул, не найдя что возразить. Он и впрямь не мог устоять перед змеиной, тёмной красотой мамбы.

Соня подползла к Конану; обвив его могучую шею руками, она положила свою рыжеволосую головку на могучую грудь киммерийца. Гирканка помолчала, прислушиваясь к гулкому стуку его сердца.

- Конан, - тихо спросила она, - ты веришь её словам? Тому, что она кричала в тронном зале?

Мужчина почувствовал, как женщина на его груди слегка напряглась.

- Сегодня она была чертовски убедительна, - продолжила Соня. - Этот ужас в её глазах… он был неподдельным. На миг даже я почти поверила в её бредни о проклятии.

Конан лишь усмехнулся в темноте.

- Бредни и есть. Когда я наткнулся в пустыне на твоего нового капитана с его девчонкой, на них и вправду пытались напасть какие-то ублюдки, закутанные в чёрные плащи с головы до пят. Но стоило мне взмахнуть мечом, как вся эта нечисть убралась восвояси, точно тени на рассвете.

Он крепче прижал гирканку к себе, его рука уверенно легла на её упругую ягодицу и отвесила звонкий, одобрительный шлепок. Соня лишь тихо хихикнула в ответ.

- А то, что опасается доброй стали, - прорычал киммериец ей в самые губы, - того Конан не боится!

И он завершил свой нехитрый вывод долгим, яростным поцелуем, заставляя Соню забыть о тревожных пророчествах и тенях, что, возможно, уже сгущались над Томбалку.

4.

Прошло несколько дней. Дней, наполненных лязгом стали, хриплыми командами и запахом пота и пыли. Амальрик, верный своему слову, с головой ушёл в муштру доверенного ему войска. Постепенно он осваивался в этом кипящем котле дикости, находя мрачное удовлетворение в том, чтобы навязывать свою аквилонскую дисциплину местному сброду головорезов.

Однажды днём, когда солнце стояло в зените и безжалостно жарило пыльный плац, его почтили своим визитом Конан и Рыжая Соня. Амальрик как раз гонял до седьмого пота конную сотню, состоявшую в основном из жилистых, бородатых шемитов - прирождённых наездников, но совершенно не признающих строя. Аквилонец, чей голос сорвался от крика, заставлял диких кочевников снова и снова выполнять сложные манёвры, добиваясь слаженности там, где царил лишь дикий индивидуализм.

Царица и её генерал с одобрением наблюдали за этой картиной.

- Хочешь превратить этот сброд в аквилонских драгун, капитан? - с усмешкой крикнула ему Соня.

Амальрик резко осадил коня, отдавая честь сверкнувшим на солнце мечом.

- Это будет довольно сложно, госпожа, - хмыкнул он, вытирая пот со лба. - Их проще научить летать, чем держать ровную линию в атаке. Но я буду стараться.

Конан и Соня переглянулись и расхохотались. Этот ответ, в котором смешались почтение, солдатский юмор и суровая правда, пришёлся им по душе.

Пока Амальрик, кажется, нашёл своё место в этом новом мире, Лисса все ещё пыталась привыкнуть к нему. Жизнь в Томбалку была полной противоположностью её родному, умирающему Газалю. Там царили тишина и тлен, здесь - рёв и неукротимая, грубая жизнь. Соня, в порыве царской щедрости, одарила девушку множеством дорогих платьев и украшений, выделив ей в услужение нескольких юных темнокожих рабынь.

Однако всё это не приносило Лиссе радости. Однажды ночью, когда звуки города наконец начали стихать, они с Амальриком, после занятия любовью, лежали обнажённые на широком ложе. Девушка прижалась к его сильному телу и тихо пожаловалась:

- Мне не нравится здесь, Амальрик. Этот город пропитан злом. Я чувствую его кожей.

Аквилонец, целуя её в плечо, возразил:

- А Газаль разве был райским местечком? Мы бежали оттуда, спасаясь от демона.

- Да, ты прав, - согласилась Лисса, ластясь к нему, как котёнок. - Но там было зло иного рода. Газаль был обителью древнего, нечеловеческого зла. А Томбалку… это гнездо человеческих пороков. Рассадник дикости, жадности и беззакония.

- С этим не поспоришь, - с кривой усмешкой согласился Амальрик, обнимая её крепче. - Но сейчас нам просто некуда деваться. Конан - диковатый, но честный человек, на него можно положиться. Да и Соня, похоже, благоволит нам.

Лисса помолчала, а затем её голос понизился до едва слышного шёпота.

- Я боюсь не их, - прошептала она ему на ухо. - Я боюсь её. Эту чёрную бестию… Нитокрис.

Амальрик напрягся.

- Она что-то сделала тебе?

- Нет, но… мне кажется, она шпионит за мной. Сегодня утром, когда я принимала ванну, у меня возникло стойкое ощущение, что за мной наблюдают. Я отослала рабынь прочь, выбралась из воды и осмотрела стену напротив.

- И что? - спросил аквилонец, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

- Вспомни, что говорил Конан, - напомнила Лисса. - Этот стигийский дворец пронизан потайными ходами. И Нитокрис, как придворная колдунья, знает их все. Я уверена, там есть смотровая щель! Эта бестия шпионит за нами, Амальрик! Она желает нам зла, я видела это в её глазах!

Амальрик молчал, но он чувствовал, как волосы начинают шевелиться у него на затылке. Слова Лиссы упали на благодатную почву его собственных подозрений. Что за дьявольские козни зреют под этой крышей? Что за интриги плетутся в тени древних, пыльных коридоров? В этот миг он остро пожалел, что согласился остаться в этом разбойничьем гнезде.

* * *

Следующим вечером главный зал стигийского дворца содрогался от дикого веселья. Соня, верная своему слову, устроила пир в честь скорого выступления в поход - пир, достойный орды варваров, готовящихся утопить южные границы Стигии в реках крови.

Когда Амальрик и Лисса вошли в зал, их оглушил рёв сотен глоток, грохот барабанов и пронзительные, дикие трели зурны. Воздух был тяжёлым и горячим от дыхания толпы, дыма факелов и запаха жареного мяса. На длинных, грубо сколоченных столах громоздились целые туши зажаренных быков и кабанов, горы диковинных фруктов и лепёшек. Рабы, сгибаясь под тяжестью амфор, сновали между столами, подливая в деревянные и роговые кубки густое, терпкое вино, от которого туманился разум и разгоралась кровь.

В центре зала, на помосте, устланном шкурами, извивались в неистовом танце почти обнажённые девушки - смуглые шемитки с монистами, звеневшими в такт их движениям, и гибкие, как пантеры, чернокожие танцовщицы из Куша, чьи блестящие от пота тела изгибались под гипнотический ритм барабанов.

На высоком помосте, за главным столом, восседали правители этого хаоса. Конан, отбросив всякую церемонность, уже вовсю орудовал кинжалом, отрезая огромные куски мяса и запивая их вином прямо из кувшина. Заметив Амальрика, он махнул ему окороком.

- Садись, аквилонец! - проревел он, перекрывая шум. - Перед большим «делом» нужно хорошенько наесться и напиться! Мёртвым уже ничего не понадобятся!

Рядом с ним, прекрасная и опасная, словно пламя, сидела Рыжая Соня. Она подняла свой золотой кубок, приветствуя новоприбывших, и её зелёные глаза весело сверкнули в свете факелов.

Амальрику и Лиссе выделили почётные места. Аквилонец, как наёмник, отдал должное щедрости царицы, но Лисса чувствовала себя потерянной и напуганной. Эта вакханалия была ей чужда. Она робко пригубила вина и съела лишь несколько фиников, с тоской глядя на грубые, обветренные лица воинов, искажённые пьяными гримасами.

В разгар пира Соня внезапно поднялась со своего места. Музыка мгновенно стихла, и сотни глаз устремились на неё. Она вскинула свой кубок.

- Воины Томбалку! - голос гирканки, сильный и звонкий, наполнил зал. - Вы - лучшие рубаки юга! Скоро мы поведём вас на север, в жирные земли Стигии! Мы сожжём их города, заберём их золото и их женщин! Мы напоим наших коней водой из Стикса! За победу! За славное воинство Томбалку!

- За победу! - взревел в ответ Конан, вскакивая на ноги.

- ЗА ПОБЕДУ! - многоголосым эхом отозвался зал, и воины, вскочив, осушили свои кубки.

Музыка и крики грянули с новой силой. Лисса, бледная и измученная, склонилась к Амальрику.

- Прошу тебя, - прошептала она, - позволь мне уйти. Я больше не могу выносить этот шум…

Её тихий шёпот был почти не слышен, но Соня, обладавшая слухом рыси, услыхала его. Она весело рассмеялась.

- Конечно, дитя! Иди отдыхай. Тебе нужно набираться сил, пока твой капитан будет завоёвывать для тебя стигийское золото!

И в этот момент, словно соткавшись из теней, появилась Нитокрис.

- Позволь мне проводить госпожу Лиссу в её покои, моя царица, - промурлыкала мамба своим низким, чарующим голосом. - Негоже ей бродить одной по ночному дворцу.

Лисса вздрогнула, её глаза наполнились страхом. Но встретившись с холодным, испытующим взором Сони, она подавила свой испуг. Отказаться - значило проявить слабость и недоверие, оскорбив колдунью, а значит, и царицу.

- Благодарю, госпожа Нитокрис, - с трудом выдавила она, поднимаясь. Покои, выделенные им, и впрямь находились в том же крыле, что и апартаменты царицы и её жрицы. Отказываться было бы попросту глупо.

* * *

Нитокрис взяла Лиссу под руку. Амальрик увидел, как длинные, смуглые пальцы жрицы, украшенные серебряными кольцами в виде змей, властно сомкнулись на тонком запястье девушки. Лисса заставила себя улыбнуться, но её улыбка вышла по детски жалкой и беззащитной. Когда мамба повела её прочь, она на мгновение обернулась, и её тёмные, бездонные глаза встретились с глазами Амальрика. В этом взгляде не было ничего, кроме холодной насмешки и плохо скрытого торжества. Аквилонца пробрал озноб, словно по его спине скользнула ядовитая змея.

Едва женщины скрылись за тяжёлым занавесом, он наклонился к Конану, который уже тянулся за следующим кувшином.

- Конан, я не доверяю этой женщине, - вполголоса сказал он. - Взгляд, которым она одарила Лису … В нём таилось недоброе обещание…

Киммериец лишь отмахнулся, вытирая жирные губы тыльной стороной ладони.

- Ерунда! У тебя чересчур богатое воображение, аквилонец. Нитокрис предана Соне, как волчица своему вожаку. Вся её власть держится на царице. Она не посмеет и волоса тронуть на голове твоей девчонки, пока та под защитой Сони. Это было бы самоубийством. Успокойся и пей вино!

Но слова варвара не успокоили Амальрика. Он остался сидеть в напряжении, вслушиваясь в дикий гвалт пира, который становился всё громче и разнузданнее. К этому времени праздник окончательно превратился в дикую оргию. Полководцы и сановники, пьяные до невменяемости, стаскивали с помостов обнажённых танцовщиц, и не скрываясь, предавались с ними грубой страсти прямо на усыпанном объедками полу.

Снаружи, в городе, веселье достигло своего апогея. Сотни воинов развели огромные костры. Ритмичный бой барабанов слился в единый, оглушающий гул, похожий на пульс самой преисподней. Почти обнажённые женщины, с распущенными волосами и безумным блеском в глазах, плясали у огня, и их дикие, экстатические движения больше походили на ритуал какого-то тёмного культа, чем на весёлый танец. Черные глаза сверкали неистовым весельем и первобытной страстью…

И вдруг, сквозь этот рёв и грохот, донёсся иной звук.

Он был тонким, далёким, но таким пронзительным, что прорезал пьяный угар, как раскалённая игла. И это был не крик разнузданного веселья. Это был истошный, полный смертного ужаса вопль мужчины. За ним последовал другой, захлебнувшийся в булькающем хрипе. А потом - чистый, безошибочный лязг мечей, бьющихся о щиты. Звук настоящей, отчаянной битвы.

* * *

Музыка оборвалась на полутакте, словно невидимая рука схватила музыканта за горло. Смех застыл на пьяных губах. Грохот барабанов снаружи сменился глухими, беспорядочными ударами и затих. В огромном зале воцарилась внезапная, оглушающая тишина, в которой далёкие крики и лязг стали прозвучали с ужасающей отчётливостью.

В одно мгновение опьянение слетело с Конана и Сони, как ненужная шелуха. Варвар был уже на ногах, отбросив в сторону кувшин с вином. Его глаза, ещё минуту назад затуманенные хмелем, превратились в две холодные щели, а рука сама легла на рукоять огромного меча. Соня не двинулась с места, но вся её расслабленная поза исчезла, сменившись напряжённой, смертоносной грацией хищника, почуявшего врага.

Амальрик тоже вскочил, его сердце гулко забилось о рёбра. Крики на улице становились всё громче, всё отчаяннее. Это была не битва - это была настоящая бойня!

Все присутствующие в зале, протрезвев от ужаса, со страхом смотрели на свою царицу, прислушиваясь к нарастающему грохоту сражения. Амальрик сглотнул, внезапно почувствовав, как по залу пронёсся ледяной холод, не имевший ничего общего с ночной прохладой. Казалось, незримая длань тьмы простёрлась над Томбалку. Аквилонец бросил взгляд на Конана и Соню и по их мертвенно-бледным лицам и мрачной решимости в глазах понял - они ощутили то же самое. Это было не нападение соперничающего племени. На Томбалку двинулось древнее зло!

С коротким, яростным рыком Соня вскочила на ноги, выхватив меч из ножен.

- За мной! - бросила она, и в её голосе звенела сталь.

Не дожидаясь ответа, гирканка бросилась к выходу, её алый плащ взметнулся, словно кровавый стяг. Конан с криком, подобным рёву льва, последовал за ней, его собственный клинок сверкнул в свете факелов. Амальрик, забыв о своих страхах, побежал следом. За ними, спотыкаясь и толкая друг друга, устремились напуганные полководцы и придворные, инстинктивно ища защиты у своих лидеров.

Они вырвались из дворца на широкую площадь, и то, что предстало пред их взором, повергло бы любого смертного в шок и трепет.

5.

Томбалку пылал.

Огонь, родившийся где-то на восточной окраине, уже пожирал целые кварталы глинобитных хижин и шатров, вздымая к звёздному небу гигантский столб чёрного дыма и багрового зарева. По полуразрушенным, залитым жутким светом улочкам, метались обезумевшие от ужаса люди - воины, отчаянно сжимавшие, ставшее вдруг бесполезным оружие, истошно визжащие женщины, прижимавшие к груди плачущих детей, торговцы, тщетно пытавшиеся спасти свой скарб.

А на них, из мёртвой чёрной пустыни, катилась неумолимая лавина смерти. Это была армия, шагавшая в кошмарной тишине склепа, нарушаемой лишь монотонным, шаркающим звуком тысяч ног.

Приглядевшись, Амальрик издал сдавленный, испуганный вскрик. Рядом с ним грязно выругался Конан. Даже Рыжая Соня, не знавшая, казалось, страха, побледнела, как смерть.

Атакующие уже давно не были людьми!

Их иссохшие, пергаментные лица были мертвенно-бледны, а в пустых глазницах горел нечестивый, алый огонь. И в этот миг давно ссохшиеся, растрескавшиеся губы издали один-единственный, леденящий душу возглас, который слился в гипнотический хор - боевой клич давно мёртвой эпохи:

- ОЛЛАМ-ОНГА!

Упыри были одеты в странные, потускневшие от времени лакированные доспехи, покрытые ржавчиной и вековой пылью. Их костлявые руки сжимали старинное, зловещего вида оружие - зазубренные мечи, секиры с лезвиями в форме полумесяца и длинные копья с чёрными наконечниками. Над их молчаливыми рядами зловеще развевались истлевшие чёрные знамёна, на которых был вышит единственный символ - Алая Башня.

Немёртвая армия не знала ни пощады, ни ярости битвы. Она действовала с холодной, методичной жестокостью жнеца, собирающего урожай.

Воины Томбалку, храбрейшие из храбрых, дикари, не боявшиеся ни бога, ни дьявола, пытались встать на пути призрачной армии. Амальрик видел, как огромный чернокожий вождь, чьё тело было покрыто ритуальными шрамами, с рёвом бросился на передовой отряд, круша черепа своей шипастой палицей. Мгновение - и упыри сомкнулись вокруг него. Не было ни честного поединка, ни славной битвы. Его просто разорвали на куски, как дикие псы разрывают кабана. И тут же немёртвые твари набросились на окровавленные ошмётки, припадая к ним и с отвратительным, чавкающим звуком выпивая ещё не остывшую кровь.

Жены воинов и маркитантки, следовавшие за армией, пытались спастись бегством, но упыри двигались с неестественной, пугающей скоростью. Вот один из них настиг молодую шемитку с ребёнком на руках. Он вырвал дитя из её объятий и с замогильным хохотом разорвал его пополам. А затем, отбросив тело, схватил обезумевшую от горя мать. Сорвав с неё одежду, упырь грубо сжал хладными пальцами ее тяжёлую грудь, впившись гнилыми клыками в женскую шею, с нечестивой жаждой алкая жизнь до последней капли.

Истошные крики, предсмертные стоны, отчаянный женский визг и дикий, замогильный хохот упырей смешались в чудовищную симфонию смерти. В мгновение ока оживлённый город превратился в ад на земле, в кровавый пир для армии мертвецов.

* * *

Площадь перед дворцом превратилась в бойню. Кровавый прилив немёртвых захлёстывал последних защитников, и их отчаянные крики тонули в монотонном, замогильном хоре упырей. Страшный бог Алой Башни пришёл отомстить!..

Конан быстро оценил ситуацию. Он видел, как его лучшие воины, храбрейшие из дикарей, гибли, разрываемые на куски, как их неистовая ярость оказалась бессильна против неумолимой орды.

- Кром! - прорычал он, схватив за плечо застывшую в оцепенении Соню. Её лицо, освещённое заревом пожаров, было бледным и окаменевшим. Она смотрела, как её армия, её королевство, её мечта обращаются в прах. - Соня! Очнись! Пора уносить ноги!

Гирканка вздрогнула, её зелёные глаза сверкнули яростью и бессилием.

- Бежать? Оставить их?!

- Они уже мертвы! - рявкнул киммериец. - А мы будем следующими, если не поторопимся!

Соня с болью закусила губу.

- Но сперва, - добавил Конан, уже разворачиваясь к дворцу, - нужно прихватить Лиссу. И твою подругу-колдунью! Мы не оставим их этим тварям!

Амальрик, чьи мысли были заняты лишь одним - спасти Лиссу, уже бежал ко дворцу, судорожно сжимая в руке меч. Киммериец и гирканка последовали за ним.

Коридоры, ещё недавно полные пьяного веселья, теперь были охвачены паникой. Нагие рабыни и полураздетые придворные с воплями метались из стороны в сторону, не зная, куда бежать. Герои, не сбавляя хода, врезались в эту обезумевшую толпу. Амальрик расталкивал бегущих плечом, Соня - эфесом меча. Конан же действовал проще: если кто-то не успевал вовремя убраться с его пути, тяжёлый кулак варвара с глухим стуком врезался в чью-то грудь или лицо, и несчастный отлетал к стене, освобождая дорогу.

* * *

Амальрик с грохотом выбил дверь в свои покои. Зрелище, представшее перед авантюристами, заставило их замереть на пороге.

На огромном, смятом ложе, совершенно обнажённая, лежала Лисса. Её нежное тело было опутано яркими шёлковыми лентами, привязывавшими её руки и ноги к столбикам кровати. Рот девушки был грубо заткнут кляпом, и из её широко раскрытых, полных ужаса глаз текли слёзы. Она отчаянно извивалась, пытаясь вырваться, но лишь туже затягивала шёлковые путы.

Над ней, сжимая в руке длинный, изогнутый стигийский кинжал, склонилась Нитокрис. Глаза мамбы горели безумным, фанатичным огнём, а на губах застыла жуткая, торжествующая улыбка. Она уже заносила клинок, намереваясь вонзить его в трепещущее сердце несчастной девушки.

- Лисса! - взревел Амальрик, бросаясь вперёд.

Но аквилонца остановила рука Конана, мёртвой хваткой впившаяся в его плечо.

- Постой! - рыкнул киммериец. Он глазами указал разъярённому Амальрику на рыжеволосую гирканку.

Соня стояла на пороге, её лицо исказилось.

- Нитокрис!.. - голос гирканки сорвался. - Во имя всех богов, остановись! Что ты делаешь?!

Мамба медленно повернула голову. Она смотрела на Соню безумными, полными слёз и обожания глазами.

- Я спасаю тебя, моя царица! - захлёбываясь, закричала она. - Это они! Эти проклятые чужаки! Они навлекли на нас гнев древнего Оллам-онги! Из-за них его немёртвое воинство пришло по наши души!

Её голос поднялся до истерического визга.

- Они отняли тебя у Томбалку! Они отняли тебя… у меня! Они лишили меня моей царицы! Теперь только кровь святотатцев может умилостивить посрамлённое божество! Кровь очистит нас!

Жрица взметнула кинжал над головой, лезвие зловеще блеснуло в свете факелов.

Но Соня оказалась быстрее.

Её движение было почти невидимым - молниеносный выпад, короткий взмах руки. Кинжал, который она всегда носила за поясом, со свистом рассёк воздух. С глухим, влажным звуком он вонзился в тело мамбы, точно между её прекрасных высоких грудей.

Нитокрис замерла. Она сперва с недоумением посмотрела на торчащую из её тела рукоять, украшенную рубином. Затем перевела неверящий, полный смертельной обиды взгляд на гирканку. С её губ сорвался тихий стон, и она медленно, как сломанная кукла, осела на пол.

Амальрик, освобождённый от хватки Конана, бросился к Лиссе. Не тратя времени на узлы, он с яростным рыком разорвал шёлковые путы, освобождая дрожащую девушку из плена.

* * *

Лисса с глухим плачем припала к широкой груди Амальрика. Он сорвал с кровати тяжёлое покрывало и закутал её, прижимая к себе и шепча ласковые слова, которые сам едва слышал за стуком собственного сердца.

В этот момент рык Конана заставил их обоих вздрогнуть. Варвар стоял у окна, глядя на ад, в который превратилась площадь.

- Кром и все демоны преисподней! - проревел он. - Да их тьма! Нескончаемая река мертвецов! Томбалку обречён, Соня! Против этих упырей не поможет даже самая добрая сталь! Пора смываться!

Соня, стоявшая над телом своей жрицы, до боли сжала кулаки, её костяшки побелели. Глаза женщины были полны горечи и ярости, от осознание полного краха честолюбивых замыслов. Но гирканка была воином до мозга костей. С тяжёлым вздохом она разжала кулаки и нехотя кивнула:

- Ты прав, варвар.

Вчетвером они выбежали в коридор. И тут же отпрянули. Дворец уже не был их крепостью. По тускло освещённым галереям, методично убивая мечущихся в панике слуг, уже шагали воины Алой Башни. Их было ещё немного, но их костлявые, уродливые морды и горящие алым огнём глаза вселяли первобытный ужас. Лисса издала тихий стон, готовая упасть в обморок, её ноги подкосились. Амальрик едва успел подхватить ее на руки.

- Аквилонец! - рявкнул Конан. - Защищай девчонку! Тыл - твой! Не дай им подобраться к нам сзади!

Амальрик, не говоря ни слова, кивнул. Он прижал к себе полубесчувственную Лиссу, выставив вперёд свой длинный меч. Его задача была не из лёгких - отступать, защищаясь, не имея возможности для манёвра.

А впереди уже развернулся танец алой смерти.

Конан и Соня, встав плечом к плечу, превратились в единый вихрь разрушения. Они были воплощением двух ликов войны: варвар - её неостановимой, сокрушительной мощью, гирканка - её смертоносной, безупречной грацией.

Киммериец ринулся вперёд, издав рёв, от которого, казалось, задрожали каменные стены. Его огромный меч обрушился на первого упыря. Клинок варвара разнёс в щепки древний щит, проломил ржавый шлем и расколол череп мертвеца, как гнилой орех. Чёрная, густая кровь, похожая на дёготь, брызнула на стены. Конан не останавливался. Он крушил и рубил, его меч ломал кости, отсекал конечности… Каждый удар сопровождался яростным рёвом киммерийца. Он был самой стихией разрушения, прорубающей просеку в этом мёртвом лесу.

Рядом с ним, словно огненный смерч, кружилась Соня. Её клинок не крушил - он звонко пел. Гирканка двигалась с немыслимой скоростью, её тело ловко изгибалось, уходя от когтистых лап и зазубренных клинков. Её меч мелькал, как серебряная молния. Вот она присела, пропуская над головой свистящую секиру, и её клинок по дуге вспорол упырю сухожилия на ногах. Когда тот рухнул на колени, второй молниеносный выпад отделил его голову от плеч. Соня парировала удар копья, и её лезвие, скользнув по древку, отрубило мертвецу кисти рук, а затем вонзилось ему точно в глазницу. Гирканка не кричала, её губы были плотно сжаты, а в зелёных глазах горел холодный, смертельный огонь.

Амальрик отступал шаг за шагом, прикрывая Лиссу своим телом. Его аквилонский стиль, рассчитанный на дуэльный поединок, здесь был почти бесполезен. Упыри не фехтовали. Они перли напролом, размахивая оружием, пытаясь схватить, разорвать. Один из них, с провалившимся носом и горящими глазницами, бросился на них, игнорируя острие меча. Амальрик нанёс точный укол в грудь, но клинок лишь с отвратительным хрустом пробил иссохшую плоть. Мертвец не остановился! Он продолжал идти, насаживаясь на меч, и протягивал когтистые руки к Лиссе. В ужасе аквилонец нажал на эфес всем весом, вырвал клинок и нанёс отчаянный рубящий удар по шее, едва успев отделить голову твари от плеч, прежде чем её когти коснулись девушки.

* * *

Они почти пробились к широкому вестибюлю, ведущему к выходу, когда путь им заступила новая тварь. Она появилась из тёмного арочного прохода, и остальные упыри в страхе отпрянули от неё.

Это был гигант, возвышавшийся над ними, как древняя статуя смерти. Он был закован в почерневшие от времени лакированные доспехи, украшенные жуткими иероглифами, а его шлем венчали два огромных, изогнутых рога. В костлявых руках, обтянутых серой, пергаментной кожей, он сжимал чудовищную секиру о двух лезвиях, каждое из которых было похоже на кровожадный полумесяц. Из-под забрала шлема горели два багровых, ненавидящих огонька, а из его груди вырвался низкий, утробный вой, от которого, казалось, задрожали сами камни дворца. Размахивая над головой своим жутким оружием, мертвец двинулся на беглецов.

Соня, не раздумывая, бросилась на него первой. Её движение было стремительным и прекрасным, как полёт ястреба. Она ринулась вперёд, намереваясь проскользнуть под неуклюжий замах гиганта и вонзить свой тонкий клинок в щель поддоспешника.

Но тварь оказалась удивительно быстрой. Она не стала замахиваться для сокрушительного удара. С пугающей скоростью упырь попросту отмахнулся закованной в латную рукавицу левой рукой. С глухим, тяжёлым ударом бронированная рука врезалась в висок гирканки. Соня, вскрикнув, отлетела в сторону, словно тряпичная кукла, и с силой ударилась о мраморную колонну. Меч выпал из её ослабевших пальцев.

- Соня! - крикнул Амальрик, но Конан уже был там.

Рык варвара стал ответом на торжествующий вой мертвеца. Не давая гиганту добить гирканку, киммериец атаковал. Секира со свистом обрушилась вниз. Конан, обладавший звериной реакцией, отпрыгнул в сторону, и тяжёлое лезвие с оглушительным скрежетом высекло сноп искр из мраморного пола, оставив на нем глубокую борозду.

Начался смертельный танец. Гигант был воплощением неумолимой, всесокрушающей силы. Он вращал своей секирой, превращая пространство вокруг себя в зону дико свистящей смерти. Каждый удар был способен разрубить Конана напополам. Но киммериец не принимал бой в лоб. Он был пантерой, кружащей вокруг разъярённого быка. Он уворачивался, скользил, отступал, заставляя нежить в ярости крушить колонны и стены. Куски мрамора и штукатурки дождём сыпались вокруг.

Конан понял, что парировать эти удары бесполезно - его меч просто разлетится на куски. Нужно было подобраться ближе, внутрь смертельной дуги секиры. Выждав момент, когда гигант, вложив в удар всю свою нечестивую силу, в очередной раз вогнал лезвие в каменный пол, варвар ринулся вперёд.

Он сократил дистанцию прежде, чем тварь успела высвободить своё оружие. С рёвом киммериец врезался в мертвеца плечом. Раздался сухой треск, словно ломались гнилые ветки - это прогнулись рёбра под древним доспехом. Гигант пошатнулся. Он отшвырнул бесполезную теперь секиру и попытался схватить Конана своими когтистыми руками. Раздавить его!

Но варвар был чересчур близко. Его меч взлетел вверх, но не для рубящего, а для колющего удара. Он с силой вогнал клинок в щель между нагрудником и набедренником. Однако тварь, казалось, не почувствовала боли. Она продолжала тянуть к нему свои лапы. Тогда Конан, пригнувшись, нанёс отчаянный, дикий удар по ноге гиганта. Сталь с отвратительным хрустом перерубила кость и сухожилия чуть выше колена.

Гигант покачнулся и с грохотом рухнул на одно колено. Он взревел - на этот раз от бессильной ярости - и попытался подняться. Но Конан уже был над ним. Его лицо превратилось в маску первобытного бешенства. Он вскинул свой огромный меч над головой. Клинок со свистом опустился вниз, обрушившись на шею мертвеца у основания рогатого шлема. Раздался чудовищный хруст. Голова гиганта, всё ещё закованная в шлем, отделилась от тела и, прокатившись по полу, замерла у ног гирканки. В пустых глазницах упыря тлел угасающий алый огонь.

* * *

Конан, тяжело дыша, стоял над поверженным исполином, с его меча стекала густая чёрная жижа. Но киммериец не дал себе и секунды на передышку. Развернувшись, он подбежал к Соне, которая, все ещё сидела на полу. Разбитый висок окрасился кровью. Он грубо схватил гирканку за плечи и встряхнул.

- Очнись, женщина! Не время для отдыха!

Авантюристка яростно тряхнула головой, отгоняя туман, застилавший сознание. Из её уст вырвался поток отборны ругательств. Конан весело оскалился. Соня быстро приходила в себя! Её взгляд сперва с изумлением уставился на поверженную тушу упыря, затем переместился на варвара, с ног до головы покрытого кровью мертвецов. В зелёных глазах воительницы, впервые за всё время их знакомства, Амальрик увидел невольное уважение…

Конан повернулся к остальным упырям. Те, увидев гибель своего вожака, замерли в нерешительности, их алые глаза злобно мерцали в полумраке. Воспользовавшись этой паузой, киммериец сделал шаг вперёд. Он вскинул свой окровавленный меч, и из его глотки вырвался оглушительный, нечеловеческий рёв. Это не был крик ярости цивилизованного человека; это был первобытный боевой клич его народа, рождённый в диких, заснеженных землях Киммерии - язык, которого не слышали в этих южных краях тысячи лет.

Взрыв дикой, необузданной жизненной силы подействовал на нежить сильнее любого оружия. Даже упыри, не знавшие страха, отшатнулись от первобытной ярости Севера. Нежить попятилась, освобождая проход.

- К конюшням! Живо! - рявкнул Конан.

Авантюристы бросились по коридору, превратившемуся в галерею кошмаров. Несколько упырей, оправившись от шока, кинулись им наперерез, но были встречены сталью. Герои прорубились сквозь нестройные ряды мертвецов и ворвались в конюшни. Там тоже царил хаос - перепуганные насмерть кони бились в стойлах, ржа и ломая перегородки.

Не теряя времени, Конан подбежал к огромному вороному жеребцу с дикими глазами и вскочил ему на спину, усмиряя животное железной хваткой коленей. Соня, отправив меч в ножны, взлетела на спину прекрасной белоснежной кобылы. Амальрик подхватил Лиссу, усадил её на могучего каурого скакуна и вскочил в седло следом.

Беглецы вылетели из конюшен прямо в пылающий ад. Город превратился в один гигантский костёр. Здания рушились, изрыгая в небо тучи искр, воздух был раскалён и наполнен запахом гари и жареного мяса. Они неслись сквозь этот кошмар, перемахивая через трупы и горящие балки.

И тут за спиной послышался новый звук - тяжёлый, ритмичный топот множества копыт. Из дыма и пламени позади них вырвались преследователи. Это были чёрные, ужасные всадники на иссиня-чёрных конях с горящими глазами. Они не издавали ни звука, но их молчаливая, неумолимая погоня была страшнее любого яростного клича.

Амальрик обернулся. От суеверного ужаса волосы встали дыбом у него на затылке. Это были те же твари, что преследовали их во время бегства из проклятого Газаля! Лисса, то же узнав давешних призраков, сдавленно всхлипнула, уткнувшись в грудь аквилонца.

- Быстрее! - взревел Конан, нахлёстывая своего жеребца.

Они мчались по главной улице, ведущей к западным воротам. Чёрные всадники стремительно настигали их. Одно из копий со свистом пролетело у самого уха Амальрика. Лисса испуганно вскрикнула. Впереди, прямо над дорогой, нависал свод старого, охваченного пламенем здания. Оно трещало и стонало, готовое рухнуть в любую секунду.

- Прорвёмся! - крикнула Соня, припадая к шее своей кобылы.

Беглецы пустили своих скакунов в отчаянный галоп. Они пронеслись под пылающей аркой, как три тени, выпущенные из преисподней. И в тот же миг, когда они уже вырвались на свободу, за их спинами раздался оглушительный грохот.

Огромное здание рухнуло, погребая под тоннами камня и горящего дерева кошмарных преследователей. Семь черных всадников Оллам-онги так и не появились из пламени… Но дорога назад была отрезана.

* * *

Время близилось к полуночи, когда всадники остановили своих измученных лошадей на вершине холма в миле к западу от Томбалку. Они были похожи на призраков, вырвавшихся из самой преисподней: с ног до головы залитые запёкшейся кровью - своей и чужой, - а их некогда богатые одежды превратились в жалкие лохмотья.

Авантюристы оглянулись. Вдалеке, в клубах чёрного дыма и алого пламени, умирал Томбалку. Он больше не ревел, словно издыхающий титан. Город тихо догорал, озарённый изнутри зловещим заревом пожарища. Огонь пришёл с востока, там, где упыри проломили городскую стену и схлестнулись в кошмарной битве с обречёнными защитниками. Теперь шум битвы более не доносился до всадников. Наступила мёртвая, неестественная тишина. Упыри, истребив всё живое, видимо, удовлетворились содеянным и убрались восвояси - обратно в мёртвые пески.

Конан мрачно усмехнулся, и этот звук прозвучал в ночной тишине, как скрежет камня о кость.

- Вот и нет больше Томбалку! А какие были перспективы… - Он сплюнул на землю. - Видимо, придётся нам поискать счастья в ином месте. Я лично двинусь на побережье Куша. У меня там остались друзья - правда, и враги тоже, - сяду на корабль в Аргос. А вы?

- Пока не думал об этом, - глухо отозвался Амальрик, одной рукой прижимая к себе дрожащую Лиссу.

- Девочка у тебя славная, - Конан ухмыльнулся. Лунный свет блеснул на его зубах, неестественно ярких на фоне измазанной сажей и кровью кожи. - Не можешь же ты таскать её за собой по всему свету, от одной бойни к другой.

Аквилонец недобро ощерился, почуяв насмешку в словах Конана. Он властно притянул Лиссу к себе и обнял за талию, его свободная рука демонстративно опустилась на рукоять меча. Конан усмехнулся ещё шире.

- Не бойся, - бросил он, - у меня никогда не было такой нужды в женщинах, чтобы отбивать их у друзей. Тем более, когда мой бок греет такая красотка. - Он хмыкнул, бросив взгляд на мрачную, молчаливую гирканку, которая, казалось, не видела и не слышала ничего, вперив взгляд в пепел своего королевства. - Если вы вдвоём отправитесь с нами, то сможете вернуться в Аквилонию.

- Я не могу вернуться в Аквилонию, - с горечью ответил Амальрик.

- Почему нет?

- Мой отец погиб в стычке с графом Терентием, любимцем короля Вилера, и всем нашим родичам пришлось отправиться в изгнание, дабы подручные Терентия не расправились и с нами.

- А ты разве не слышал? - искренне удивился Конан. - Вилер умер полгода назад, и теперь королём стал Нумедидес, его племянник. Говорят, он дал отставку всем миньонам прежнего короля и призвал на родину изгнанников. Я это слышал от шемитского купца. На твоём месте я бы поспешил домой. Новый король наверняка найдёт для тебя тёплое местечко при дворе. Забирай с собой Лиссу, сделаешь её графиней!

Аквилонец ошеломлённо смотрел на него. Эта новость, принесённая варваром посреди выжженной пустыни, дарила ему будущее, о котором он и мечтать не смел.

- А я снова выйду в море, - продолжал Конан, поворачиваясь к Соне. - Эй, рыжая, пойдёшь со мной к весёлому береговому братству на Барахских островах? Пиратствовать всяко веселее, чем править кучей дикарей.

- Я лучше сдохну, - процедила сквозь зубы гирканка, тоскливо глядя на свои пылающие амбиции.

Конан подъехал к ней. Не слушая её вялых протестов, он властно притянул женщину к себе и впился в её губы поцелуем - грубым, яростным, но полным дикой страсти и жажды жизни. Соня сперва пыталась для виду отбиваться, но затем её руки сами собой обвились вокруг могучей шеи киммерийца.

Амальрик с Лиссой переглянулись, и на их измученных лицах впервые за эту страшную ночь появились слабые улыбки.

Отстранившись от Сони, Конан победно оглядел своих спутников.

- Решено! - заявил он. - Доставим молодёжь в Аквилонию, а потом - айда на Барахи! Пора смыть доброй дракой этот гнилой привкус колдовства!

Конец