Албасты

Зеркало озера поблескивало, как бока радужной форели, что Виктор байке выуживал из речки на обед по четвергам. Иссык-Куль лениво переваливался в своей каменной чаше и волны едва набегали на берег. Небо было ясным, блекло-синим от жары. Солнце нещадно пекло затылок, но прятаться в тень не было ни сил, ни желания.

Пригревшись на теплой гальке, старшеклассник Каныбек щурился, разглядывая другой берег, и бросал плоские камешки по водной глади. Вот один пропрыгал целых пять раз! Даже у Марселя — немого соседского мальчишки — больше четырех раз не выходило!

Веснушчатое лицо загорелого круглолицего парня почти улыбалось. Как же здорово сидеть вот так у синего почти что моря. Каково чудо — соленое озеро посреди гор! А ведь реки в него впадают пресные и не вытекает ни одной. В Баткене такого не увидишь. Даже Торт-Куль покажется лужей в сравнении с Иссык-Кулем!

Вдруг меж бровей парня появилась недовольная складка. Где-то там, на северной стороне чудо-озера, сейчас бурлит жизнь. Пансионаты выплевывают в озеро шумных постояльцев, которые едят и пьют прямо на берегу, и оставляют после себя кучи мусора. Люди такие безответственные!

Местная легенда гласит: в древности на месте озера был город, чьи жители прогневали духов — и те затопили его в наказание. Если современные люди доведут древних духов, как они накажут безответственных на этот раз? Может, озеро высохнет, лишив их такого замечательного места для отдыха?

— Как думаешь, в прошлом ты была плохим человеком?

По влажной гальке метнулась тень.

Каныбек повернул голову налево и встретился с огромными глазами. Блестящими, круглыми и черными, как спелая смородина из сада Эрики эже. Чернильные волосы колыхались вокруг бледного лица. Сквозь это лицо можно было разглядеть очертания кустов облепихи, что теснились на берегу.

Она сидела на корточках, чуть наклонившись к нему. Фигура напоминала женскую, поэтому Каныбек обращался к ней в женском роде. Высокая, больше двух метров. Худая, как одичалый тайган. В белоснежном балахоне до пят. Призрачная кожа ее была почти белой, а кисти рук и ступни — темно-серыми, будто она целую вечность бродила по остывшему пожарищу, собирая богатый урожай пепла. Легкая прозрачность иногда окрашивала ее кожу в цвета пейзажа — то в зеленовато-оранжевый, как кусты облепихи, то в красный, как Каджысайские склоны, а то в бледно-голубой, как небо. Длинные волосы стелились за ней вихрами черного дыма и даже свежий горный ветер был не в силах тот дым развеять.

Запустив очередной камешек в воду, парень снова посмотрел на фигуру слева. Не мигая, она следила за каждым его движением и, казалось, вот-вот что-то скажет. Но она всегда молчала. У нее не было рта. Только огромные глаза на плоском лице, похожем на маску.

— Отвечай, когда спрашивают. Что за манеры, — удрученно пробубнил Каныбек.

Он схватил с земли большой журнал с надписью «Бухгалтерский учет», поднялся и побрел к дороге.

Бледная тень и дымными волосами задержалась на несколько секунд у кромки озера, вглядываясь в прозрачную воду. Распрямившись, она последовала за парнем, тяжело шлепая большими серыми ступнями по влажной гальке.

Прыгая с камня на камень Каныбек казался совсем мальчишкой. Но остановившись на обочине, он повернулся, и албасты увидела взрослого юношу. Загорелого, высокого, хорошо сложенного. Белая рубашка, черные брюки, огромные очки в круглой оправе и этот журнал с синей обложкой придавали ему вид городского зазнайки. Были бы в том журнале и правда вереницы чисел и расчетов, а не ряды стройных мелких букв с зарисовками чудовищ… Тогда бы не сжималось в полупризрачной груди черное сердце, не дрожало бы безротое лицо от немого крика: «Остановись, мой мальчик! Они придут за тобой и я не смогу защитить тебя…».

Она встретила его десять лет назад.

Боль, что не знала выражения, разрывающая сердце шестилетнего мальчика, привлекла албасты. Она не знала голода, скитаясь по приграничным районам Баткена, но с такой силой столкнулась впервые. Разбитая на миллион осколков, душа хранилась в хрупком теле, и по лицу его едва ли можно было прочесть, что он чувствовал.

От его дома осталась лишь куча самана вперемежку со стеклом и деревом. Жилище, построенное на славу — непогода его стенам нипочем, землетрясения тоже — рассыпалось, как песочное тесто под сильным кулаком. Как печенье, что Айгуль-эже привозила с базарчика по воскресеньям. А начинкой этого горького курабье стали родители и старшие сестры Каныбека.

Он играл в солдатиков у стены сарая, в большом металлическом тазу, опрокинутом набок. Снаряд разорвался, залетев в окно. Сравняв с землей глиняный дом и снеся пол стены деревянного сарая. Взрыв завалил таз, прямо на мальчика до того, как обломки успели серьезно ранить его. Это и спасло маленького Кану.

В айыле разбомбило несколько домов, многие жители были ранены, но погибли только родные Каныбека.

Мальчика приютили соседи. На время. Пока родственники не заберут.

Сельский фельдшер осмотрела его, но в город забирать не стала. Сестра Кыяза — отца Каныбека —, которой в тот же день позвонила милиция, сказала, что отвезет племянника в Бишкек, мол, там больницы получше! Оскорбленная медсестра обработала рану и перевязала голову мальчика, даже не спросив, как он себя чувствует.

Голова кружилась, но если не шевелиться, то было терпимо. Поужинав лепешкой с каймаком и сладким чаем, Кану изо всех сил старался удержать их в себе. Атаке говорил, что отказываются от угощения только неблагодарные манкурты.

Каныбек лежал на тошоке, до самого подбородка укрытый старым облезлым чапаном. Над виском повязка побурела от спекшейся крови. Шея чесалась от прикосновения к ней облезлого меха с воротника чапана. Но мальчик не двигался и что-то шептал себе под нос.

Огромная светлая фигура появилась в крошечной комнатушке после полуночи. Подпирая головой деревянный потолок, она стояла в углу у двери. Только длинные черные волосы развевались вокруг белого неподвижного изваяния, как тени сотен змей. А в больших черных глазах светились жуткие огоньки.

Мальчик смотрел на высокую фигуру, но в глазах его не было ни страха, ни удивления. Он отвернулся к стене и зашептал громче, считая от одного до десяти. Ковырнул пальцем давно не беленую стену и старая глина посыпалась за рассохшийся плинтус, тихо шурша.

За стеной послышался храп энешки. Мальчик замер на секунду и тут же спрятался с головой под чапан, поджав ноги.

Албасты в недоумении наклонила безротую голову. Что же такого страшного было в храпе за стеной? Не бледный огромный призрак напугал малыша, а всего лишь безобидный звук.