Albus Corvus

°°°°°5

Как вы уже поняли, я не такого цвета, как другие носороги. Я альбинос. И этот вопрос для меня тоже не совсем ясен, потому что получается, что меня родила не моя мама, а какая-то тётка Аномалия. И если это так, то я, получается, тоже близнец, но только без совокупности. Мама говорит, что для совокупностей мой третий рог ещё недостаточно вырос. Я с ней не спорю, потому что сейчас меня интересует моя голова, тем более что третий рог растёт в другом месте.

Когда я задал этот вопрос папе — о том, кто моя мама: тётка или всё-таки моя мама, — то он в ответ хмыкнул и сказал, чтобы я не забивал свою голову дерьмом. Вскупоривая очередную банку пива и лениво отмахиваясь хвостиком от слепней, он лежал в тени фиги, гармонизируя прилегающее пространство всепоглощающим пофигизмом. И мне, глядя на него, всё стало просто и ясно, и только подумалось: как такие глупые вопросы только могли прийти в мою голову.

С тех пор я перестал мучаться от запоров, как близнецы, хотя по-прежнему страдал от отпоров, которые получал от других носорогов из нашего стада. Как говорит мой дедушка: "I am too far sensitive"... Это значит, что я не такой толстокожий, как другие носороги. Дедушка с тех пор, как вернулся из Англии, очень часто разбавляет свою речь умными иностранными словами. А ещё он привёз журнал "Нэшионал Джиографик", и они с бабушкой часто обсуждают его содержание и рассматривают картинки, закрывшись у себя в комнате.

Раньше я думал, что такой же, как другие носороги, но потом понял, что не дотягиваю до остальных, и меня это беспокоило. Ведь большинство носорогов очень любят траву. Я её тоже люблю, но с тех пор, как я стал складывать мысли в свою голову, то вдруг оказалось, что проталкивать "траву, которую мы ещё любим" через не очень большую голову — тем более если там что-то сложено — в большой живот стало труднее. Как бы получается, что траву я ещё люблю, но уже не очень. Ведь ты любишь, когда всё просто, а когда всё сложно, то мучаешься.

Я боюсь говорить об этом моему дедушке, потому что он будет недоволен. Мой дедушка любит повторять, что надо держать живот в труде, а голову в пустоте. Он говорит, что только так из дикой африканской глубинки можно вырастить современное и цивилизованное общество потребления.

Но мой папа с ним не согласен — он вообще теперь ни с кем не согласен. Мама говорит, что папа пофигист и больше не любит траву, а любит пиво. Я знаю, что это правда, но я думаю, что он пофигист потому, что ушёл от мамы и живёт под фиговым деревом. У папы теперь живот, как у дедушки, а соседи говорят, что рога тоже скоро вырастут такие же большие, если мой папа не вернётся в семью... но моему папе пофиг.

Раньше, когда я был ещё у мамы в животе, а папа ещё не был пофигистом, он часто прикладывал своё маленькое ухо от шрека к маминому огромному животу, где был я — совсем маленький — и очень много травы, "которая сейчас в животе". Я это хорошо помню, потому что, когда папа так делал, то маленькое ухо от шрека щекотало мамин огромный живот, и мама громко хохотала... а у меня случался мамин живототряс.

А потом, когда я уже родился, мама с папой поругались, и папа стал пофигистом. Он говорит, что бабы мужиков на самом деле не любят, а любят только детей от этих мужиков. А мама говорит, что мужикам главное — залезть бабам под хвостик, а на семью наплевать.

А я думаю, что на самом деле всё так и не так. Папа должен через любовь к тому, что у мамы под хвостиком, научиться любить сначала саму маму, а потом своё носорожье потомство — то бишь меня. А мама, опять-таки, через любовь ко мне постигнуть папину мужскую суть, а не ограничиваться только папиным рогом, который он не носит на носу.

Но кому нужны "мысли, которые сейчас сложены" в голове отторгнутого своим стадом альбиноса.