Александр IV, сын Александра III

Чих бомжа - русский вариант (Сергей Свой)

или

Раздавленная бабочка - американский вариант (Рэй Брэдбери)


Этот март был холодный. Санкт-Петербург еще не просыпался от зимы. В распахнувшиеся с грохотом двери трактира, что на Сенной площади, два дюжих половых выволокли что то невообразимо растрепанное, вопящее непотребные словеса и, поддав для ускорения, с двух ног пендали под рваную, всю в лохмотьях, задницу пошли обратно в помещение из которого наряду с теплом, разило сивухой и каким-то вроде бы как сьестным духаном.

Выброшенный, вопящий и воняющий невесть чем, клубок лохмотьев, поднялся и не отряхиваясь, поплелся под стенами домов по ночному городу. Долго ли коротко ли он шарахался по улицам - бог весть. Пока не уткнулся в какую то решетчатую калитку, что была возле больших кованых ворот и давай сызнова непотребно лаять и судьбу и половых - змеев ползучих.

На его вопли вышел дворник из этого дома и решив восстановить порядок, схватил бродягу за то место на лохмотьях, где у нормальных людей воротник на одежде, решил отволочь его подалее от дома. Этот же бомжара, упираясь, развернулся к дворнику и чихнул во всю мочь, ажно слюни и сопли полетели как из пульверизатора. Дворник, непотребно лаясь, отшвырнул это полу-животное и, пинками, прокатив метров десять, пошел, вытирая лицо рукавами, обратно. Зайдя в теплую дворницкую, он только собрался умыться, как раздался стук в ворота и он кинулся на двор.

Там приехал камер-лакей самого Цесаревича, снимавший в этом доме номера.

После того, как дворник распахнул перед ним калитку и согнулся в нижайшем поклоне, лакей, кивнув ему, протянул гривенник и дворник схватил монетку, ловко поцеловал руку дающую.

Камер-лакей не спел выхватить из его ладоней руку и пока шел через двор, брезгливо, принюхивался к чему-то скользкому, во что изгвоздал его руку дворник.

Вот так - "нанюхавшись" этой заразы, полученной дворником от бродяги, он вошел в свои комнаты.

Наутро он, как ему показалось, был чуть простывший, но это ничего страшного, решил этот человек.

приведя себя быстренько в порядок, он оделся и вышел на улицу, удивившись что дворник не кинулся ему распахивать калитку, даже не вышел.

"Вот скотина ..." пробормотал под нос себе и решил что в ближайшее время ему - ни копейки не подаст!

Поймал извозчика и поехал в Аничков дворец, на службу.

Придя туда, он переоделся в своих "апартаментах" и пока есть вроде время, решил на кухмистерской позавтракать, а то какое то состояние было гнетущее...

Зайдя в помещение, объяснил повару насчет завтрака и подошел к кормилице младшенького, которая аппетитно отставив зад, чего то шептала служанке на ухо.

Обняв ее, неожиданно поцеловал обернувшуюся испуганную девушку. Совместив визг девушки с хохотом довольного идиота, он пошел за стол, где его ждала каша с рыбой.

Девушка же, вытирая тыльной стороной ладони место поцелуя, отплевываясь, выскочила и пошла быстрым шагом в детскую, где еще, как она надеялась, спал Саша-ангелочек, как они все звали второго сына Цесаревича Александра.

В это милое и спокойное дите были влюблены все, кто его окружал. Он кушал хорошо, не капризничал "от нечего делать", был веселый и жизнерадостный малыш.

Забежав в детскую, она увидела что Саша уже проснулся и улыбаясь и разглядывая потолок, лежа в кроватке, что то бормотал себе.

Девушка подхватила его на руки, обцеловала и закружилась с ним по комнате.

Маленький Саша заливался смехом и тянул к ней свои ручки.

А вот к вечеру и началось ...

Ребенок начал капризничать, отказывался кушать и не хотел ни лежать в кроватке ни сидеть на руках.

Вызванный врач определил - "простуда".

Всякие порошки и прочее что он прописал не помогали.

Вызвали лучших врачей - государь Александр Второй прислал своего личного врача.

Но, увы, ничего не помогало.

Через десять дней малыш скончался ...

Вот такой "эффект чиха", или "эффект бомжа", изменил, скажу не ошибаясь - ВСЮ МИРОВУЮ историю.

Этот союз "ЕСЛИ" ... Все зависит всегда от него.

Чих паршивого бомжа и ... понеслась мадам История в другую "ветку".

-- Что ты, Минни, приснилось что то плохое?

Так говорил (теперь уже) мой отец Александр Александрович, цесаревич, обнимая мокрую от пота маму, свою жену Минни.

-- Сон, Саша, сон. Я сейчас сбегаю к Сашеньке, как он? Приснилась такая дрянь про него ...

Она, запахнув халат и обув туфли, рванула к сыну. Сын спокойно спал, улыбаясь во сне. Нянька , молодая девушка, подскочила к матери и вопросительно смотрела на нее.

-- Так, -- сказала Мария, -- утром без моего разрешения из комнаты не выходить и в комнату никого не впускать! Все понятно?!

Та испугано затрясла головой - да, как прикажете!

Минни пошла в спальню.

Александр сидел на кровати и смотрел на жену, давай, рассказывай.

Ну она и рассказала этот сон.

Полностью.

Сон

Она проснулась от собственного крика.

Минни — а в миру принцесса Дагмара Датская, супруга цесаревича Александра Александровича, — вскочила на кровати, хватая ртом воздух, и несколько секунд не могла понять, где находится. Сердце колотилось где-то в горле, лоб был мокрым от пота, а руки тряслись так, будто она только что держала в них что-то тяжелое и страшное.

Спальня была залита лунным светом. За окнами — Петербург, мартовская ночь, ветер, который гоняет по набережным поземку. Рядом, на широкой постели, заворочался муж.

— Что ты, Минни? — голос Александра был сонным, встревоженным. — Приснилось что-то плохое?

Она не могла говорить. В горле стоял ком, во рту — привкус желчи. Ей казалось, что она до сих пор чувствует запах — тяжелый, сладковатый, неживой. Запах, которым пахло в той комнате. В комнате, где маленькое тельце лежало на столе, обложенное цветами, и уже не дышало, не улыбалось, не тянуло ручки к свету.

— Минни! — Александр сел на кровати, обнял её за плечи. — Что с тобой? Тебе дурно?

— Сон, Саша, сон. — голос вырвался хриплым, чужим. — Я сейчас сбегаю к Сашеньке. Как он? Приснилась такая дрянь про него…

Она не стала дожидаться ответа. Соскользнула с кровати, сунула ноги в мягкие туфли, набросила халат поверх ночной рубашки. Александр что-то говорил ей вслед, но она не слышала.

Коридор Аничкова дворца был длинным, плохо освещённым. Минни бежала по нему босиком — туфли слетели где-то на лестнице, — и сердце её колотилось всё так же сильно, будто она опаздывала навстречу своей судьбе.

Детская была в конце коридора. Дверь приоткрыта, внутри — слабый свет ночника, тёплый, уютный. Она влетела внутрь, чуть не сбив с ног молодую няньку, которая спала на стуле у кроватки.

— Господи… — прошептала Минни, склоняясь над сыном.

Сашенька спал. Крошечный, светловолосый, с пухлыми щечками и длинными ресницами, которые отбрасывали на щёки нежные тени. Он лежал на спине, раскинув ручки в стороны, и улыбался во сне — той безмятежной, ангельской улыбкой, которая заставляла всех вокруг забывать обо всём на свете.

Минни протянула руку, коснулась лба. Прохладный. Сухой. Дышит ровно.

Она выдохнула — так, что воздух вырвался из лёгких со свистом. Схватилась за спинку кроватки, чтобы не упасть.

Нянька — молоденькая, лет семнадцати, из мещан, — проснулась от шума, вскочила, испуганно заморгала.

— Ваше Императорское Высочество… — начала она, но Минни оборвала её жестом.

— Тише.

Она ещё раз посмотрела на сына. Живой. Тёплый. Улыбается.

Приснилось. Всё приснилось.

Но запах — тот, из сна — всё ещё стоял в носу. Сладковатый, тяжёлый. Запах, который она чувствовала только один раз в жизни, когда хоронили её отца, короля Кристиана IX, и гроб стоял в часовне три дня, и воздух стал густым, как сироп.

— Ваше Высочество, вам дурно? — нянька сделала шаг вперёд. — Может, воды?

— Воды, — сказала Минни. — Да, воды.

Она присела на стул, который только что освободила нянька, и принялась ждать. Ждала, пока девушка сбегает за водой, пока вернётся, протягивая стакан дрожащими руками. Выпила. Вода была холодной, с привкусом металла — из дворцового водопровода, который был проложен здесь ещё при покойном императоре Николае.

— Ступай, — сказала Минни няньке. — Я посижу с ним.

Девушка поклонилась и вышла, оставив её одну с сыном.

Минни смотрела на Сашеньку и не могла отвести взгляда. Во сне он был таким же — улыбался, тянул ручки, гулил. А потом вдруг перестал. Сначала отказывался от груди, потом начал капризничать, потом — задыхаться. И врачи, эти важные, учёные, с золотыми стетоскопами, только разводили руками. И ничего не могли сделать. А потом он умер. Через десять дней после того, как заболел.

Она закрыла глаза, и перед ними снова встала картина из сна. Не та, где ребёнок умирает, — та была слишком страшной, чтобы её вспоминать. Другая. Та, что предшествовала болезни.

В её сне какой-то человек — грязный, страшный, в лохмотьях — стоял у ворот их дома. Или не у ворот, а где-то рядом. И чихал. И от его чиха по воздуху разлетались мириады крошечных капель, которые сверкали в лунном свете, как маленькие звёзды. А потом эти звёзды попадали в дом. И ребёнок заболевал.

— Что за глупости, — прошептала она вслух. — Глупости. Просто страхи матери. Все матери боятся за своих детей.

Но она уже знала, что не успокоится. Не сможет. Не после того сна.

---

Утром она спустилась к завтраку раньше обычного.

Александр уже сидел за столом, пил чай с молоком и читал утреннюю сводку. Увидев жену, отложил бумаги.

— Ну? — спросил он. — Как Сашенька?

— Спит. — Минни села напротив, взяла чашку, но пить не стала. — Саша, мне нужно с тобой поговорить.

— Говори.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Как объяснить мужу, что её напугал сон? Он человек практичный, не склонный к мистике. Скажет: «Минни, это просто страхи, успокойся, с ребёнком всё хорошо». Но она знала, что не успокоится.

— Мне приснилось, что Сашенька заболел, — сказала она. — И умер. Через десять дней после того, как какой-то больной человек чихнул у ворот нашего дома.

Александр поднял бровь. Потом усмехнулся.

— Минни, это просто дурной сон. Детей не убивают чихами.

— Убивают, — твёрдо сказала она. — Я читала. Есть болезни, которые передаются через воздух. Через кашель, через чихание, через дыхание. В Европе уже об этом пишут. Бактерии, которые не видны глазу, но они есть. И они убивают.

— Минни…

— Саша, я прошу тебя. — Она положила руку на его ладонь. — Я не могу жить с этим страхом. Я не могу каждую ночь просыпаться и бежать проверять, дышит ли он. Я не могу думать о том, что кто-то больной войдёт в дом, и… — голос её дрогнул.

Александр посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах она видела сомнение, но также и любовь. .

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Карантин, — сказала она. — Для детской. Чтобы никто не мог войти туда без моего разрешения. Чтобы все, кто входит, были здоровы. Чтобы никакие больные люди не могли приблизиться к Сашеньке.

— Карантин, — повторил Александр. — Как при чуме?

— Как при болезни, которая может убить моего сына.

Он вздохнул. Потом покачал головой.

— Это будет сложно, Минни. Дворец — не крепость. Слуги, прислуга, повара, лакеи. Все они приходят и уходят. Мы не можем запереть ребёнка в стерильной комнате.

— Можем, — сказала она. — Я знаю, что можем. Я буду сама кормить его. Сама купать. Сама менять пелёнки. А в детскую будет входить только тот, кто прошёл осмотр у врача.

— Врача? — Александр усмехнулся. — И какой же врач будет сидеть у дверей и проверять всех, кто идёт к нашему сыну?

— Любой, — сказала Минни. — Я найду. Я заплачу. Я сделаю всё, что нужно. Саша, я прошу тебя. Я никогда ни о чём тебя не просила. Но сейчас — прошу.

Он молчал долго. Минни смотрела на его лицо, на котором сменяли друг друга сомнение, удивление, нежность и, наконец, решимость.

— Хорошо, — сказал он. — Делай, что считаешь нужным. Я поговорю с отцом, с управляющим. Но, Минни…

— Да?

— Не сходи с ума. Ребёнку нужен воздух, солнце, жизнь. Не запирай его в золотой клетке.

— Я не запру, — сказала она. — Я просто защищу.

---

В тот же день она вызвала управляющего дворцом.

Иван Иванович Долгов — человек пожилой, опытный, служивший ещё при Николае I — явился на зов немедленно, в парадном сюртуке, с ключами на поясе.

— Ваше Императорское Высочество, — он поклонился. — Чем могу служить?

— Садитесь, Иван Иванович, — сказала Минни, указывая на кресло. — У меня к вам серьёзный разговор.

Долгов сел, выжидающе глядя на неё. Он привык к тому, что господа требуют то одно, то другое. Но то, что услышал сейчас, заставило его побледнеть.

— С сего дня, — сказала Минни, — детская его императорского высочества великого князя Александра Александровича объявляется закрытой зоной. Вход туда разрешён только мне, кормилице, няньке и врачу, которого я назначу. Все они должны проходить ежедневный медицинский осмотр.

— Осмотр? — переспросил Долгов. — Ваше Высочество, я не совсем понимаю…

— Температура, осмотр горла, отсутствие кашля и насморка, — перечислила Минни. — Если кто-то из них болен, он не входит в детскую. Взамен я сама буду ухаживать за ребёнком.

— Но, Ваше Высочество, — Долгов растерянно развёл руками, — это же… как при чумном карантине! Люди испугаются, пойдут слухи…

— Пусть идут, — отрезала Минни. — Мне плевать на слухи. Мне важно, чтобы мой сын был жив и здоров.

— Но, Ваше Высочество, — Долгов не сдавался, — а как же гости? Как же приёмы? Как же визиты родственников? Его высочество государь наследник, отец ваш, наверняка захочет навестить внука…

— Государь император, — Минни подчеркнула титул, — и наследник, как и другие родственники, будут допущены к ребёнку только после осмотра врачом. Я не делаю исключений ни для кого.

Долгов открыл рот, закрыл. Он служил во дворце тридцать лет и за эти годы видел многое: и капризы великих князей, и скандалы при дворе, и даже историю с покушением на императора. Но такого не припомнил.

— Ваше Высочество, — сказал он наконец, — я не могу приказать господам врачам осматривать членов императорской фамилии. Это выше моих полномочий.

— Я сама договорюсь с врачами, — сказала Минни. — Ваша задача — организовать порядок. Вход в детскую — только через специальную комнату, где врач будет проводить осмотр. Никто, абсолютно никто не входит без разрешения. Все слуги, имеющие отношение к детской, должны быть здоровы. Если кто-то болен — немедленно отстранять. Деньги на дополнительные расходы я выделю из своих средств.

Долгов вздохнул.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

— И ещё, — добавила Минни, когда он уже направился к двери. — Дворник. Тот, что у ворот. Пусть смотрит, чтобы никакие посторонние не шатались у входа. Чтобы никакие бродяги, нищие, больные не приближались к дому. Я не хочу, чтобы мои дети дышали воздухом, которым дышат больные люди.

— Слушаюсь, — повторил Долгов и вышел.

---

Минни сама не ожидала, что её распоряжения будут выполнены так быстро.

Уже к вечеру детская была превращена в маленькую крепость. Дверь, ведущая в комнаты нянек и кормилиц, была заперта, и ключ хранился у неё. В передней, перед дверью в детскую, поставили ширму, за которой врач должен был осматривать входящих.

Врача она нашла сама. Им оказался молодой доктор, только что окончивший Медико-хирургическую академию, — Николай Николаевич Боткин. Да, тот самый, из семьи знаменитых врачей, племянник Сергея Петровича Боткина, лейб-медика императора. Минни выбрала его не случайно — молодой Боткин был известен своими прогрессивными взглядами, интересовался новыми европейскими исследованиями о бактериях и способах их распространения.

— Ваше Императорское Высочество, — сказал он, когда Минни объяснила ему свою затею, — я должен сказать, что вы абсолютно правы. Болезни, которые передаются воздушно-капельным путём, — это настоящий бич для детей. Особенно в зимнее время, когда люди много времени проводят в закрытых помещениях.

— Вы не считаете меня сумасшедшей? — спросила Минни.

— Считаю вас заботливой матерью, — ответил Боткин. — Таких, к сожалению, мало. Обычно родители начинают принимать меры, когда ребёнок уже заболел. Вы же хотите предотвратить болезнь. Это разумно.

— Сколько будет стоить ваше ежедневное присутствие? — спросила Минни.

— О деньгах потом, — сказал Боткин. — Сейчас важнее организовать всё правильно. Я составлю список мер, которые необходимо принять. И, если позволите, сам буду следить за их исполнением.

Минни кивнула. Она чувствовала, что сделала правильный выбор.

---

Первые дни были самыми тяжёлыми.

Минни сама вставала к ребёнку по ночам, сама кормила, сама меняла пелёнки. Она устала так, как не уставала никогда в жизни — ни в Дании, где она росла в многодетной семье, ни после свадьбы, когда ей пришлось осваиваться в чужой стране, чужом языке, чужих обычаях.

Но она держалась.

Александр смотрел на неё с тревогой.

— Минни, — говорил он вечером, когда она падала на кровать без сил, — ты себя губишь. Позволь нянькам…

— Нет, — отвечала она. — Я сама.

Она боялась. Боялась, что если ослабит контроль, если пустит к ребёнку кого-то постороннего, то тот самый чих — из сна — станет реальностью. И её сын умрёт. Умрёт, как умер во сне. Через десять дней после того, как кто-то больной войдёт в дом.

На третий день приехал император.

Александр II, «Освободитель», как называли его в народе, был человеком твёрдым и привыкшим, чтобы его воля исполнялась немедленно. Он не любил, когда ему перечили, и уж тем более не любил, когда ему ставили условия.

— Минни, — сказал он, войдя в приёмную перед детской, где его встретил молодой Боткин, — я пришёл посмотреть на внука. Дорогу.

— Ваше Императорское Величество, — Боткин поклонился, но не отступил. — Я должен вас осмотреть.

— Осмотреть? — император поднял бровь. — Меня?

— Это требование её императорского высочества, — твёрдо сказал Боткин. — Никто не входит в детскую без медицинского осмотра.

Александр II посмотрел на него долгим взглядом. Боткин выдержал.

— А если я откажусь? — спросил император.

— Тогда я буду вынужден доложить её высочеству, что вы не прошли осмотр, и вы не сможете увидеть внука, — ответил Боткин.

В приёмной повисла тишина. Свита императора замерла, ожидая, что сейчас последует взрыв. Но Александр II вдруг рассмеялся.

— Ну и характер у этой датчанки! — сказал он. — Осматривайте, доктор. Посмотрим, что вы там найдёте.

Осмотр занял несколько минут. Боткин измерил температуру, посмотрел горло, проверил пульс. Ничего подозрительного.

— Вы здоровы, Ваше Величество, — сказал он. — Можете пройти.

Император вошёл в детскую, где Минни держала на руках улыбающегося Сашеньку.

— Хитрая ты, — сказал он, принимая внука из рук снохи. — Целый карантин устроила. Как при чуме.

— Как при смерти, — тихо ответила Минни. — Мне приснилось, что он умер. От болезни, которую занёс в дом больной человек.

Александр II посмотрел на неё внимательно.

— Сны, — сказал он. — Сны — это иногда больше, чем сны. Моя мать, покойная императрица Александра Фёдоровна, рассказывала, что ей приснилась смерть императора Николая Павловича за три дня до того, как он скончался. Она тогда не придала значения. А потом… — он замолчал, глядя на внука. — Делай, что считаешь нужным. Я не буду мешать.

Минни с трудом сдержала слёзы.

— Спасибо, — сказала она.

---

Март тянулся медленно.

Петербург оттаивал, на Неве начался ледоход, в город пришла настоящая весна — с капелью, с первыми проталинами, с запахом сырой земли, который всегда напоминал Минни о Дании.

Сашенька рос. Он уже уверенно держал головку, начал переворачиваться на животик, гулил и смеялся, когда мать брала его на руки. Он был здоров. Он был счастлив. Он был жив.

Карантин продолжался. Минни не ослабляла контроль. Каждый день Боткин осматривал всех, кто имел доступ в детскую. Слуги, которые проявляли признаки простуды, немедленно отстранялись. Дворнику у ворот было строжайше приказано не подпускать к дому нищих и бродяг. На Сенной площади, откуда по слухам, приходила зараза, был поставлен дополнительный полицейский пост.

Двор сплетничал. Говорили, что молодая цесаревна сошла с ума. Говорили, что она держит внука императора в заточении. Говорили, что она боится собственной тени.

Минни было всё равно.

Она знала только одно: её сын жив. Он здоров. И он будет жить.

В конце марта, когда в Петербурге уже вовсю цвели первые подснежники, она впервые вынесла Сашеньку гулять. Они вышли в дворцовый сад, огороженный высоким забором, куда посторонние не могли проникнуть. Минни держала сына на руках, подставляя его лицо тёплому весеннему солнцу.

— Смотри, Сашенька, — говорила она. — Это солнце. Это небо. Это деревья. Весь этот мир — для тебя. И я никому не дам тебя обидеть.

Ребёнок улыбнулся, потянулся ручкой к свету, и Минни вдруг поняла, что страх, который мучил её весь месяц, наконец-то отпустил.

Она победила.

---

В ту ночь, когда Сашеньке исполнилось одиннадцать месяцев, Минни приснился тот же сон.

Тот же грязный бродяга, та же калитка, тот же чих, разлетающийся мириадами капель. Но теперь она смотрела на это спокойно. Потому что знала: капли не долетят до дома. Потому что у ворот стоит дворник, который не подпустит никого. Потому что в детской — чистота и порядок. Потому что её сын спит в своей кроватке, улыбаясь во сне.

Она проснулась с чувством лёгкости, которого не испытывала уже давно.

— Минни? — Александр повернулся к ней. — Опять сон?

— Нет, — сказала она. — Хороший сон.

Она повернулась на бок, закрыла глаза и заснула снова — крепко, спокойно, без сновидений.

А утром, когда она вошла в детскую, Сашенька уже проснулся и, увидев мать, засмеялся и потянул к ней ручки.

Он проживёт долгую жизнь.

Он никогда не узнает, что в какой-то другой, ненаступившей ветке истории, он умер в десять месяцев от гриппа, занесённого в дом случайным бродягой. Он никогда не узнает, что его смерть должна была стать одной из тех маленьких трагедий, которые меняют ход мировой истории. Он никогда не узнает, что его мать спасла его силой своей любви и своей воли.

Он просто будет жить.

И это было главным.

---