Александр Сергеевич и внеземные цивилизации

1 октября 1836-го из Петербурга в Болдино – А. С. Пушкин – Н. Н. Пушкиной

«Милый мой ангел! Вот теперь я безмерно рад, что не позволил вернуться тебе в Петербург! Право же – не хочу пугать тебя, но вчера эта стеклянная скрижаль, спустившаяся с небес, гудела так, что лошади изошли пеной, а у работных людей шла кровь из ушей в Лахте. Государь-император наш, пусть и сатрап, не уехал из столицы, чем, право же, возвеличился в моих колких эзоповых глазах.

Учёные мужи намерили в скрижали 649 аршин. Она по-прежнему не подпускает к себе ближе, чем на полторы версты. Невидимая ограда стала ровно по Маркизовой луже, и бедные ласточки, несчастные чайки и щеглы бьются о неё насмерть. «Санкт-Петербургские ведомости» пишут, что небесный свод будто бы породил подобное в Париже, Вене, Лондоне, Нью-Йорке, хотя можно ли верить нынче этим бумагомаракам?.. Говорят и о других столицах, но оттуда вестей нет. Бог знает, что там.

Дьяконы и попы вовсю вещают о наступлении последних времен. Церкви переполнены – вот им подаяний напоследок привалит! Мой «толоконный лоб» стал заметно толще за неделю – не зря в сказку попал, а “Балда” подался в беглые, как многий крепостной люд бежал и он в леса в эти окаянные дни!.. В Казанском задавили одиннадцать человек. Никольский храм выгорел дотла – додумались ставить свечи на пол. Женщины переодеваются в чёрное, будто вдовы.

Не проси меня приехать к тебе, любимая моя жена, – я остаюсь с народом. А лучше собирайся сама и поезжай ещё дальше в глушь. Люди собирают обозы и бегут из Петербурга, лихие люди множатся. Как бы ни сжималось моё сердце по тоске о тебе, я уверен — место моё здесь...

Прости меня за горький и мрачный тон, но предыдущее письмо на три страницы (если ты его получила) было ведь ещё хуже. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже, чем у Господа Бога. Кстати, а что бы сказал Михайло Васильевич на это всё?..

Сижу до четырёх часов дома. Обедаю у Дюме, в Каменоостровском дворце. Окна не раскрываю. Скрижаль блестит и играет на солнце, почти сливаясь с небом. Помнишь, ты спрашивала меня, глядя на звезды, населены ли они? Вот и ответ. Кажется, звезды пришли к нам, правда мы их не звали. Возможно, оно раскроется и к нам выйдут ангелы, а не демоны. Хочу надеяться. Но что, если ангелы окажутся хуже демонов?.. Или мы попутаем их местами и не разберём, кто из них кто?.. Или того хуже — до сего момента поклонялись мы не тому и не тем, а ныне пришло время расплаты?..

Целую тебя и благословляю, ненаглядная моя. Прощай. Жду ответа. Но будь осторожна, — вероятно, и твои письма распечатывают: государственная безопасность не дремлет даже на пороге последних времен…»

*

Александр Сергеевич запечатал конверт сургучом. Почтовая карета, возможно последняя, отправится по Порховскому тракту вечером. Он об очень многом не обмолвился в письме жене Наталье.

Что князя Кочубея мучали кошмары о будущем, о невообразимых гадах, спускающихся с небес и последнем дне, что заканчивался сжигающим бытие светом. Наутро Кочубей попросил слугу приготовить его ружье, подать лафит, оставить одного. Князь застрелился к обеду. И вообще самоубийц среди аристократов было очень много. Видно, не готовы они были так быстро оказаться в адском пекле, как предрекали им, жалея своих помещиков-хозяев, крепостные. Те гуляли свой последний день по земле, а завтра — в рай...

Петербург горел осенними закатами и пожарами, неотличимыми от закатов, в которых гибли целыми семьями вековые дворянские гнезда.

Александр Сергеевич не написал любимой жене, как, проваливаясь в мутную потустороннюю дрёму, видел исходящий волнами от скрижали ослепительный свет. Этакое ангельское сияние, но после него «быть Петербургу пусту». Ни развалин, ни людей, ничего. Словно и не было города никогда, с таким трудом и кровью умышленно возникшего в лесах и болотах по прихоти Петра Великого. А заодно будто не было людей вовсе на всей Земле.

Никогда.

Да и не скрижаль это, — как не силились учёные мужи в подзорные трубы разглядеть на ее слитой с синевой небес поверхности какие-нибудь письмена — ничего не разглядели. Над городом возвышался небесный корабль. Машина, преодолевающая неподвластные разумению пространства. Иные Сферы. То, что греки назвали – Космосом.

И они, создания небесные, пришедшие со звёзд в корабле, велят Александру Сергеевичу явиться затемно к Лахтинскому разливу, где в твердь вонзилась космическая игла. Иначе уже завтра – и здесь мозг поэта взрывался образами эйфорического света, расходящегося венцами, – человечества не станет, как не было. Как-то поэт понимал, что хотят сказать ему безликие и невероятные. Без слов.

Облачившись во фрак, шёлковый галстук, цилиндр, перчатки, — захватив трость и часы на цепочке, — Александр Сергеевич выехал из Каменноостровского дворца и велел гнать в Лахту. Взял он и футляр с пистолетом.

— Барин, боюсь тудыть… — перекрестясь, воскликнул преданный Ермолка.

— Остановишь за полверсты до разлива. Далее сам дойду.

Скрижаль-корабль синел вслед за октябрьским небом — густо, почти прозрачно. И поэт, трясясь в бричке по Петербургу, объятому паникой, страхом, дымом, пожарами, янтарным светом солнца последнего дня, снова проваливался в видения.

Он силился разглядеть Их. Ни ангелов, ни бесов, а нечто, кому они все, что черви, – растоптать, забыть да вымарать из бытия...

*

Всегда надо надевать шёлковые, непременно чёрные, перчатки, чтоб иметь возможность бросить левую в лицо оскорбившего честь. Так учил негласный кодекс дворянина, который Александр Сергеевич познал через сущие шалости и прямые столкновения ещё в лицее, в перерывах между кутежами.

Он едва успел дойти до шершавого Гром-камня на берегу Маркизовой лужи, как незримая сила против воли перенесла его в дрожащую студенистую вуалевую тьму, полную тревоги, шёпота, вспыхивающих в необозримой дали искр. Чем не оскорбление?.. Так бесцеремонно обойтись с его естеством, забросив неведомо куда.

Безбрежное пространство светилось изнутри. Но как может светиться тьма? Однако Александр Сергеевич каким-то неопределяемым чувством понимал — вокруг она и есть. Он шествовал два-три-четыре часа или больше — карманные часы давно остановились, — внутри нечто без стен, потолка и пола. Только под ногами хлюпало что-то, как ноябрь в Болдино опавшей скользкой листвою. Несколько раз поэт нагибался, пытаясь рассмотреть по чему он идёт, — опасливо прикасался и всегда видел ту же искристую тьму под собой, неотличимую от той, что над ним. А когда дотрагивался, слышал тот же шелест гниющей листвы...

Через неопределённое время Александр Сергеевич встретил человека с усами. Тот раздвинул темноту, словно тяжёлую штору, подозрительно оглядел, задержавшись взглядом на футляре с пистолетом в левой руке, и решительно сказал чистым русским языком, хотя одеждой явно походил на иностранца:

— Вот его оставьте здесь, любезный, — произнёс он с хрипотцой, указав длинным пальцем на футляр.

Человек сутулился, глаза глядели печально, но цепко, зорко, даже готовые тотчас перейти к напускному веселью, — Александр Сергеевич ощущал его смятение. Хотя тьмы в них поселилось явно больше, чем радости, — под глазами залегли глубокие тени. А ещё он, словно бы беспокойно следил за полётом невидимой птицы в судорожной, насыщенной тьме.

— Кто вы?.. — онемевшими губами спросил Александр Сергеевич, — Мне кажется, будто я вас знаю...

— Я тоже люблю поэзию, как и вы, — он провёл рукой по небрежно уложенным волосам, — Разрешите представиться: Эдгар Аллан По.

— Александр Сергеевич Пушкин, — они пожали друг другу руки. — Ради Христа, что здесь происходит?..

— Вряд ли суждено узнать полностью, что именно, но пока мы будем идти я вам обрисую, что нам известно...

— Нам?..

— Именно так. Вы последний, кого мы дожидались, сэр. Одна из причин, почему я попросил вас избавиться от пистолета, состоит в том, что компания у нас подобралась достаточно горячая. — И снова По проследил за летящим невидимкой.

— Вы действительно человек?..

Эдгар По загадочно и устало улыбнулся:

— Полагаю, пока ещё да. Хотя как знать?..

*

Как просил сэр По, — Александр Сергеевич избавился от оружия. До мнимой тверди оно не долетело какой-то жалкий вершок, просто растворившись в пространстве.

— Его забрало бытие, — прокомментировал Эдгар, достав из глубокого кармана сюртука початую, но не отпитую ни на глоток бутылку бурбона. Повертел, разглядывая, да и тоже решительно выпустил из руки, — Нет уж, хватит с меня, сэр Пушкин, этого пойла.

Бурбон исчез на глазах, едва коснувшись “пола”.

— Как Они выглядят?.. — наконец прервал Александр Сергеевич затянувшееся молчание. Осенняя грязь по-прежнему невидимо чавкала под ногами, поход в бесконечную подсвеченную искорками пустоту продолжался. Он только сейчас осознал: друг для друга они иностранцы, а говорят на одном языке. Впрочем, подобное чудо уже казалось наименее важным.

— Они?.. Спустившиеся со Звёзд?.. Сдаётся мне, эти создания с тем же успехом могли бы выйти из моего старого шкафа полного барахла, мой дорогой друг. Или выскочить через горлышко пустой бутылки — одной из сиротливо ютящихся подле моего же камина...

Эдгар внезапно искренне рассмеялся, что пошло на пользу его меланхоличному лицу.

— Видите эти искорки всюду?.. Вам наверняка кажется, что они близко, но в этом месте нет понятия расстояний. Здесь иные измерения. Кстати, полагаю, именно благодаря искрам эта тьма кажется нам обманчивой. Они вспыхивают постоянно, одна за другой. Их бесконечное количество, и вспышки тоже идут не прекращаясь, поэтому пространство подсвечено изнутри всегда — свет одной искры догорел для нас, а его уже настиг свет следующей. Но оно не пустое. Пространство переполнено.

— И всё же, Эдгар?.. — Александр Сергеевич решил отбросить церемонии, стать чуть более фамильярным. — Они...

— Ваши роскошные бакенбарды растрепались, — внезапно разогнал сгустившуюся тревогу По, улыбнувшись бескровными губами, — Хотите расчёску?..

— Ох, извините, но право же — это сущие пустяки в нашем положении... мои бакенбарды, — нетерпеливо потоптался Александр Сергеевич, отметив, какой бледный лик у его спутника.

— Наверняка, вы воображаете Их некими блеммиями, о которых писал древний грек Плиний Старший. Помните эти гравюры человекоподобных существ без головы, а глаза и рот у них расположены на груди? — Эдгар не переставал идти, обращаясь к поэту. — Так нет, конечно. И Дюрера с его ангелами и демонами тоже отбросьте немедленно прочь, дорогой друг. Они повсюду, мы и двигаемся сейчас через Них. Так Они выглядят. Они — Тьма вокруг нас, — “И тьма во мне” — хотел сказать По, но смолчал.

— Значит всё-таки тьма... — повторил Александр Сергеевич, поведя рукой через зыбкое, будто трепещущее пространство, ощущая в нём невероятную глубину. Глубина что-то неумолчно говорила.

— Тьма всего лишь наше изобретение. Давайте нагоним. Осталось немного. Видите белизну впереди?.. — он указал на трепещущий огонёк в сумраке. — Нам туда. Кстати, там вас ожидает ещё один подданный Российской империи. Правда разок он называл себя, кажется, малороссом...

Господи! Неужели сам?..

*

— Ба! Брат мой, Саша!

Навстречу Александру Сергеевичу в своём складчатом плаще выпорхнул, похожий на мотылька, Николай Васильевич Гоголь. Поэт рад был видеть друга и, приобняв его, разглядывал уже троицу других господ, собравшихся вокруг сферы яркого белого света, не имеющей границ. Создавалось впечатление, будто затушили невообразимо яркую свечу, а ослепительный ореол от неё противоестественно остался на прежнем месте.

Завороженный неподвижным свечением поэт не заметил подошедшего к нему высоколобого мужчину с пронзительным взором.

— Виктор Гюго, писатель и драматург, — представился он голосом человека, обладающего явным ораторским даром.

— Спасибо вам... за “Собор Парижской Богоматери”, читал на французском буквально недавно, — произнёс Александр Сергеевич.

Вслед за ним, явно отягощённый собственной миссией, усталый и метущийся, вышел к Пушкину пухлощёкий, но востроносый немецкий поэт Генрих Гейне.

— Вот даже не понимаю, зачем он здесь, — заворчал последний господин моложавым голосом, Александр Сергеевич не видел его лица из-за белизны свечения. — Послушайте только, какие безделицы Генрих пишет: “Раз барышня стояла, Над морем в поздний час, И горестно вздыхала, Что солнца луч погас” Кажется, человечество в роли той барышни сейчас выступает... Солнце погаснет для нас навеки.

— Вы самый молодой и самый ворчливый из нас, Чарльз, — мягко укоряя сказал Виктор, — Поглядите-ка, а ведь Гейне-то ещё и поэт-пророк. Кстати, а вы сам, что написали?.. — и напускным шёпотом Пушкину: — Это некий начинающий литератор Диккенс из Лондона...

— Я своё ещё напишу, вы устанете читать. Много, очень много напишу. Убить можно будет моими талмудами. Что до моего ворчания... Я посмотрел бы, господин Гюго, как вы заворчали, будь у вас столько родственников, которых пришлось бы вам ещё и содержать. Давайте приступим. Господа, сэры, месье и должно быть, паны?.. — последнее предназначалось Гоголю, жавшемуся к Александру Сергеевичу, тот успокоительно похлопывал его ладонью по руке. “Ведь нет там твоего вия?..”, — думал он, сам будто сомневаясь...

— Мы собрались все, — начал По, сунулся в карман сюртука — бурбона там, понятно, не оказалось — и, горестно вздохнув, продолжал: — Начнем. Наши ладони должны соприкоснуться с этим нездешним, таинственным светом. Он покажет нам, зачем мы здесь...

*

Если б Александр Сергеевич знал, во что окунёт его белизна, он бы не стал трогать ее никогда...

...Стальная машина, высунувшись из грязного гнезда, непрерывно плюётся огнём по людям. Те, путаясь в каких-то неподатливых, покрытых железными шипами верёвках, покрываются ужасными кровоточащими ранами. Перед машиной скапливается множество обезображенных умирающих солдат. По ужасным канавам, заполненным гниющей водой, ползёт белое облако, и каждый, кто с ним соприкасается, — вопит от боли...

...Александр Сергеевич видит бесконечный строй огромных, шумных, железных птиц, что рассыпают с неба смертоносные бичи. Бог даровал небеса, чтоб по ним порхали птицы живые и пели для мира, а эти — целые города превращают за считанные часы в утопающие в пламени руины.

...Рвы, переполненные мертвецами. Бочковатые, скрипящие, грузные машины стреляют из орудий на своих горбах и давят других. Спалённые вместе со всеми жителями деревни. Его родной город, полный умирающих от голода жителей, — тысяч, сотен тысяч.

...Целые поселения, состоящие из одинаковых бараков, уходящих под самый горизонт. В них свозят бесконечные толпы измождённых, лишённых человеческого, людей лишь для того, чтобы, отравив газообразным ядом, — свалить горой у стен и зарыть потом за пределами адского посёлка...

...А затем ярчайшая, до боли, вспышка. И поэт решает, что уже всё. Они умрут. Но вспышка исчезает, оборачиваясь уходящим в небеса грандиозным столбом, тянущим за собой обломки города. Поэту кажется: — на обожжённых мостовых прижались друг к другу живые люди, но это лишь тени, оставшиеся от них —сгоревших. И каким-то образом Александр Сергеевич слышит слово, бьющее колоколом — Хиросима...

...Море вздувается, порождая зыбкий чёрный рой, похожий на раздутую смерчевую воронку. Туча, стремительно грохоча, надвигается на объятый паникой город, застроенный частоколом гигантских, очень высоких — небо скребущих —сооружений. Стальная саранча. Туча обнимает город, и Александр Сергеевич с ужасом созерцает, как всё живое и мёртвое она растворяет, будто майский снег под солнцем. В какой-то момент крик миллионов несчастных поднимается над морем и резко обрывается, оставляя лишь эхо...

...Поэт наблюдает звёздное небо. Но не с земли. Он, словно бы, плывёт по космосу, заполненному косматыми туманностями и яркими солнцами. Космос залит красками и велик настолько, что его не может охватить никакой разум. Внезапно тьма начинает гасить целые россыпи звёзд прямо перед его взглядом. Одну, другую, третью — замарывает, затирает нечто роковое...

“ЭТО ВСЁ ВЫ” — впервые слышит он голос, назвавший себя Абстрактом. А ещё через мгновение ощущает тяжесть его истории и миссии...

*

Александр Сергеевич провёл по плечу своего пальто ладонью, смахивая воображаемую пыль. Представил, как в этот момент пальцы прошли через множество миров. Во всяком случае стала ясна причина вездесущего фонового звука вокруг —иногда, почти симфонии, но чаще зловещей какофонии.

Так пели миры, сотрясаемые мнимыми трагедиями.

А сам он выходило, вроде как, мираж, погруженный... в мираж. И, так уж вышло, его спутники поневоле — тоже.

Абстракт — те самые Они. Эоны времени назад возникнув на заре Космоса — Они начали впоследствии собирать жатву из других разумных миров, появлявшихся позднее. Именно так сие обозвал Николай Васильевич:

— Они снимают жатву. Но придумали себе этакое божественное оправдание...

— Как это называется? Гуманизм у Дени Дидро... — перебил Виктор.

— ...Как если бы саранча придумала себе оправдание — не жрать все посевы, а каждый, например, пятый колосок оставлять, дабы великодушно не довести хутора до голода, — нервно подрагивая продолжал Гоголь. — Но саранча остаётся саранчой. Только у нее нет души, а у этих? Есть ли она у них, или можно повелевать пространствами и бытием без души?.. Разве ж это Бог?..

— Э-э-э, какая зыбкая почва. Этак мы дойдём до бездушного Бога, милейший мой! Как будто что-то новое! Или ничего нового, скорее уж... Какой тут Бог, после всего, что нам показали, — произнёс Чарльз, до того молчавший так долго, что прочие уже решили: он тоже впал в кататонию, как обхвативший голову руками, монотонно раскачивавшийся на мнимом полу “наш романтик” Гейне.

— А может ли Абстракт быть Богом?.. — размышлял дальше Александр Сергеевич, глядя в непустую пустоту. Он тоже пытался поймать взглядом ту невидимую птицу, за которой всё чаще следил Эдгар По. Ему теперь казалось — и он видит нечто чёрное, но ещё чернее окружающей тьмы, и подвижное. Пятно.

— Да зачем ему городить это всё, мсье Пушкин, — отозвался Гюго. — Бог, судя по Писанию, любит более понятные человеку образы. Горящие кусты, например...

— Ох, не богохульствуйте, — оборвал его Николай Васильевич, погрозив пальцем, — Интересно, что человечество обвиняют в том, чего оно ещё не успело совершить…

*

Абстракт хочет забрать человечество, сделав частью Тьмы. Той, что окружает Александра Сергеевича и его спутников. Сделать частью миража, фантома, иллюзии, фата-морганы. Спасение для разума, на деле же — вечное заточение. Они говорят — Космос существует благодаря им. Только потому, что Они собирают жатву: всем созданиям, живущим в Космосе, которые способны его в конце концов уничтожить, предлагают альтернативу — Конструкт.

— Сфероид! — обозвал его Диккенс, обозрев в тысячный раз. — Вот и настал наш черёд. Я так понимаю, преобладающее большинство этих разумных миров ведут себя, как и мы, неразумно.

— Человечество пройдёт путь от света лучины до кошмарного света Хиросимы всего лишь за сто лет... — печально сказал Александр Сергеевич, — Проклятье — это мы сами или новомодный... прогресс?.. Вы все видели то же, что и я.

— А ваш полоумный корсиканец в треуголке совсем недавно уже сжигал дотла целые города, — указав длинным пальцем на Виктора, насмешливо произнёс Чарльз. — А революционная армия казнила картечью из пушек целые толпы, просто выставив их в ряд.

— Да все мы принадлежим к одному стыдному одержимому племени, господа. Все хороши. Не будем делить... — примирительно вскинул руками Александр Сергеевич.

— И негры?.. — взъелся Диккенс, тыкая уже в Эдгара, — Между прочим, Британская империя давно объявила рабство вне закона, а вы в своих Североамериканских штатах до сих пор набиваете трюмы клиперов невольниками, как анчоусами консервную банку, в четыре ряда от пола до потолка... — и теперь, прищурившись, поглядел на Пушкина: — Ну а что же ваши... как его... крепостные, дорогой сэр?..

— Боюсь, я аристократ, верный предрассудкам своей касты... — ответил Александр Сергеевич, и вскочивший внезапно с тверди Виктор Гюго горячо пожал ему руку.

— Вы искренни и честны, — просто сказал он.

*

Пустая иллюзия, люди будут жить в Конструкте понарошку и убивать тоже понарошку, и, конечно, не будут знать о своей никчёмной участи, как все миры, окружающие Александра Сергеевича, не знают о ней сейчас. Молчащая вселенная —Silentium Universitatis — молчит поэтому, ибо пуста. А если человечество — вот так не по-настоящему уничтожит себя в Конструкте, его попросту пересоздадут заново. Вечный круг возвращения.

Темница для разума.

— Но на самом деле — Они пришли сожрать нас! Мне нравится этот момент, достопочтенные сэры и месье, — скакал ирландской овцой вокруг писателей Диккенс, — Только они называют сие милосердно — “вымарать из бытия” !..

— Как давеча вымарали ваш футляр, сэр Пушкин, и мой бурбон, — пояснил Эдгар, — Но только в том случае, если мы не согласимся принять их условия заточения в иллюзию, что сотворит для человечества Конструкт. Они могут жить... впроголодь. Всегда найдутся миры, которые не пойдут в темницу. Ими они и насытятся, утолив голод.

— Тогда накормим Их!

— Вы с ума сошли...

— Но ведь, именно на нас возложена миссия — предать ли человечество абсолютному уничтожению, изъять из бытия, дать пожрать, или заточить в тюрьму, дабы оно без угрозы для вселенной, предавалось своим гнусным, гибельным, смертоносным игрищам там!..

Вдруг вышедший из кататонического сна Генрих робко подёргал разбушевавшегося Чарльза за не очень свежий рукав сюртука:

— А вы верите всему, о чём говорит Абстракт?

— Ба! Кто поднял ему веки?.. — отозвался Гоголь.

— Доброе... неопределённое время суток, любезный. Вы о чём?.. — удивлённо захлопал набрякшими веками молодой Диккенс.

— Они показали нам испепеляющий свет. Нечто такое, что... сожрёт нас. Сожрёт — это ведь метафора?.. Заверили, что никто в мире ничего не ощутит, боли не будет, ибо всё обернут так, будто нас никогда не было. Так ли это?..

— Вы боитесь боли?..

— Очень...

*

“ — Вы властители дум, — гремел Абстракт, содрогаясь в белизне, после того как показал им человечество, уничтожающее самое себя и всё вокруг в грядущем, — Кто, как не вы, знакомы с чаяниями своего вида. Или как вы называете — “народов”, поскольку ваш вид критически разделён фактически непреодолимыми противоречиями понятием “чужак”. Вам известны все желания, надежды и тревоги тех, про кого вы творите...”

— Мы ведь обычные лжецы, выдумывающие истории. Бумагомараки. Наша работа — лгать. На нашем месте вероятно должны быть учёные мужи. Те, что смотрят в свои телескопы и микроскопы... — сокрушался Александр Сергеевич. — Знаю ли я свой народ?.. Он не хочет забвения. Одно мне известно точно — никто не хочет умирать.

— Я погрязший в быту индюк, никчёмный отец семейства, крыша моего замка течёт, — заламывал тонкие пальцы Гюго. — Признаюсь со стыдом: — думаю я сейчас не о человечестве, и тем более, не могу решать за него — жить ли ему или нет! Я беспокоюсь только об Адель, которую отправил с детьми в Тулузу. Прочь от вселяющего ужас кристалла над Парижем! К тому же я мелочный, подловатый тип и желаю стать сенатором ко всему прочему. И намного хуже героев своих книг!

— Ощущение, словно вновь попал на фабрику ваксы, где я работал в Портсмуте ещё ребёнком, — Диккенс потирал свой гладкий подбородок, ещё не отягощённый бородой. — Дрожащая чернота, хотя там и жутко воняло. Простите, не могу представить, что в месте, в котором мы находимся, живут целые... миры, похожие на наш. В любом случае мне плевать, лишь бы избавиться от своих многочисленных родственников, что истрепали мне нервы... Даже если ценой человечества. Но такого — мне не жалко... В любом случае, простите меня, добрые господа, за всё, что я вам сегодня наговорил. С кем был груб. Кстати, Эдгар, а кого вы там всё время высматриваете?

— Думаю, на самом деле, я просто пьяница, мучимый чёрной меланхолией, — измождённо ответил По, — И меня преследует ворон.

— Полагаю, моё мнение покажется вам непопулярным, ибо я вижу перед собой не очень религиозных мужей, — рассудительно начал Николай Васильевич, встретившись взглядом с Александром Сергеевичем и безмолвно дав понять, что просит у друга поддержки. — Но я глубоко убеждён, мы попали в лапы дьявола. И он нас соблазняет. Как бы мы ни решили сейчас, всё — ложь. Любое наше решение.

— Так нельзя. Мы должны достичь соглашения. Одного из двух! Третьего не дано! Мы не можем прозябать здесь вечно! — взмолился поэт Гейне, его романтический нрав не выдерживал.

— Какая вы, однако, эгоистическая натура, Генрих. Думаете только о себе, — посетовал Чарльз. — Между прочим, а вы заметили, что наши организмы, извините за откровение, ни разу не попросились по физиологической нужде?..

*

Через неопределённое время, полного отчаянного молчания, вялых перебранок и новых жарких дебатов с самобичеваниями, Александр Сергеевич заметил: — почти все выступают за Конструкт. Оставался один Эдгар с его решением, когда пространство внезапно ожило...

Из студенистой, необозримой Тьмы отделилось совсем уж чернильное пятно. Казалось, бесконечно мерцающие искорки (неужели, это и есть миры — самоубивающие себя и тут же возрождаемые Конструктом вновь?) сопровождали огненным шлейфом летящее навстречу писателям создание. “Да это ж! Жар-птица!” — подумал Александр Сергеевич, чуть не воскликнув вслух. А пятно и правда махало крыльями, захватывая Тьму, заворачивая в вихри, но чем ближе, — если было это ближе/дальше в самом деле, — становилось, тем более ужималось до человеческих пропорций.

И вот уже чёрный, как смоль, ворон — взлохмаченный и косматый, нагло спикировал на плечо сэру Эдгару По. Моргая бельмами, вцепился он в сюртук писателя, как в жердь, и повёл огромным клювом.

— Святый Боже... — прошептал Гюго.

— Прогоните его прочь! — воскликнул Николай Васильевич.

А Диккенс бросился было согнать птицу с плеча Эдгара, но писатель резким взмахом руки остановил Чарльза, начав декламировать стихотворение, в конце почти сорвавшись на крик. Глаза его, почти потухшие, пламенно загорелись:

— ...И воскликнул я, вставая: “Прочь отсюда, птица злая!

Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда,

Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,

Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда!

Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где

Скорбь — всегда!”

Каркнул Ворон:

— Никогда!

*

— Господа, — обеспокоенно прервал Генрих затянувшееся тревожное молчание, провожая улетающего во Тьму ворона взглядом, — но разве мы не должны голосовать единогласно за заточение в Конструкте, дабы нас не... сожрали? Разве не должны уже определиться. Пять — за, а один против по-прежнему...

Николай Васильевич сильно зажмурил глаза и перекрестился. Все безысходно ждали конца мира с минуты на минуту...

*

Поэт проснулся на лугу, среди скошенных трав, продрогший и мокрый от липкой росы. “А если б первые заморозки...” — промелькнула тревога. Циклопической башни-кристалла и след простыл, лишь неподвижное, почти белое зеркало безмолвного залива сливалось с небом.

Александр Сергеевич с трудом добрался до заставы и там остановил слишком беззаботного на вид извозчика, спросив его:

— А что, человек, — когда улетел гигантский дьявольский бич из Лахты?

Косматый человек, пропахший луком и сыром, посмотрел на взлохмаченного мокрого поэта лукаво:

— Да вы, барин, — видать ночью перегуляли совсем!?

— Ох, не дерзи мне, мужик, — ох не дерзи...

От извозчика Александр Сергеевич узнал, что и не было никакого бича, последних дней, столбов дыма над столицей, забитых людом церквей и главное — ослепительного света, вымарывающего человечество из вселенского бытия.

К вечеру появилась странно навязчивая мысль: “Не связывайся с Дантесом. Не ходи на Чёрную Речку”.

— Да за каким, право слово, ходить мне в этот дремучий лес?!.. И не знаю я никакого Дантеса! Более того — знать не хочу... — отвечал Александр Сергеевич своим мыслям вслух.

...Эдгар Аллан По завязал с бурбоном, несколько раз приезжал в Россию, выпустил соавторский сборник стихов “Множество миров” вместе с другом Пушкиным. Под конец долгой жизни, с женой Сарой окончательно перебрался в Петербург и познакомился со Львом Николаевичем. Уговорил его написать вампирскую сагу “Графиня Каренина”. Брэм Стокер, прочитав роман, отказался от публикации “Дракулы”. Вся мировая слава досталась Толстому.

Николай Васильевич наконец-то женился и стал отцом. Выпустил второй и даже третий том “Мёртвых душ”. Переехал в Диканьку на склоне лет, завещал, чтобы похоронили под каштанами.

Чарльз Диккенс отправил всех родственников-нахлебников работать в портовые доки. Дописал своего Эдвина Друда до конца. И выпустил ещё тридцать толстых талмудов, коими можно забить насмерть. Так долго жил, что под конец устал.

Виктор Гюго удачно баллотировался в сенаторы, а впоследствии стал президентом Французской Республики. Решил не дарить Статую Свободы Соединённым Штатам.

Генрих Гейне всю жизнь оставался неисправимым романтиком. В восемьдесят лет ещё умудрился женится на двадцатипятилетней. Впрочем, стихов больше не писал. Перешёл на прозу...

...Александр Сергеевич дожил до преклонных лет в окружении детей, внуков, правнуков и любимой Натальи Николавны. Встретил яркое зарево двадцатого века. Освободил своих крепостных, стал одним из авторов реформы об отмене крепостного права. Оставил после себя театр, литературный университет, “Антиоружейный комитет”, благотворительный фонд, стихи, романы, и даже поэму в прозе о том, как писатели спасают мир от инопланетных захватчиков...

Только одно беспокоило Александра Сергеевича до конца жизни. Настолько сильно, что впоследствии поэт предпочёл продать своё имение в Болдино, жил исключительно в Петербургских апартаментах, а осенью избегал прогуливаться в больших парках городских предместий.

...Палая листва скользко шуршала под ногами, издавая точно такой звук, как много лет назад, когда он шагал во Тьме Конструкта и был фантомом.

Темница для миров...