Александрия

«У нас Астрея! восклицаю,

Или воскрес Сатурнов век!..

Ответу Клии я внимаю:

“У вас на троне — человек!

Премудрый Александр, рождённый

В венце отечеству служить,

В сердцах и летописях жить!

Во дни его благословенны

Умом Россия возросла,

В добре и нравах процвела”»

«Ода на Торжественное Коронование Его Императорского Величества Александра I, Самодержца Всероссийского»Николай Михайлович Карамзин, 1801 год.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

В какой момент нашей жизни мы обнаруживаем себя стоящими в тупике? По чьей воле, следуя прямой дорогою, мы в конце концов оказываемся на развилке сотен путей?

Теперь уже и не вспомнить, с чего всё началось… Я замерла против дверей царского кабинета, чувствуя, что обманута самой жизнью… Вечерами в коридорах Зимнего гулял ветер, но внутри меня пылал пожар, разгоняя кровь по венам: эмоции кипели, прося выхода, поэтому прежде, чем постучать в дверь и потревожить покой Императора Всероссийского, я на краткий миг прикрыла глаза, силясь разобраться, что в моей жизни пошло не так…

Когда восемь лет назад меня зачислили в штат фрейлин Ея Императорского Высочества Великой Княжны Екатерины Павловны, я была совершенно счастлива.

Моя Матушка, Анна Викторовна Вольницкая, русская графиня из знатного, но обедневшего дворянского рода, потеряв на войне первого мужа, моего Батюшку, продав за долги родовое имение с большей частью прилегающих к нему земель, осела в Петербурге, где впоследствии сошлась с французским дипломатом, да и вышла за него замуж. В начале века наша семья перебралась для оседлого жития во Францию, где засим на свет появился мой младший брат.

В Париже было всё, что так привлекало просвещённых людей в наш век: свобода, равенство, законы, которые исполняют; Конституция, оформившая права всех и каждого. Постреволюционная Франция бурлила общественной жизнью.

Умы французов искрились идеями: народ вычленял главное из трактатов Руссо, Монтескьё, Вольтера, пытаясь разобраться в причинах разыгравшейся в недавнем прошлом трагедии – Французской Революции, изменившей судьбу Европы.

Я помышляла, что живу в лучшей стране… Но сердце моё всегда тянулось к России. Когда мне минуло пятнадцать, Матушка, кинув клич по старым знакомым, взялась хлопотать о моём устройстве в Императорский дворец, справедливо рассудив, что дочь русского офицера должна взрослеть и постигать премудрости жизни на Родине. Божьей милостью, мне удалось стать частью придворного мира.

К сожалению, очень скоро я обнаружила, что угодила в яму политических интриг.

Незадолго до отбытия в Россию моего отчима определили на должность секретаря консульского кабинета, это приблизило его к Наполеону – тогда ещё не Императору, но уже готовому им стать.

Прознав, что моя Матушка добивается для меня протекции при русском дворе, Пожизненный Первый Консул решил поспособствовать нам в этом нелёгком деле, взамен попросив о маленьком одолжении: чтобы я примкнула к про-французской партии.

Разумеется, мы с Матушкой отклонили эту недостойную просьбу.

Выбившись ко двору стараниями достопочтенной родительницы, я сошлась в тёплой дружбе с Екатериной Павловной, но вскоре обнаружила, что служу не только ей, а в первую очередь Государству.

Император Александр следил за жизнью строптивой сестры неустанно. Она была умна, всегда весела, любезна, кокетлива и владела необыкновенною способностью сводить с ума каждого мужчину и делать его покорным своим поклонником. Подобного рода таланты настораживали августейшего брата; Александр боялся, как бы вскоре разлюбезная Като не начала интересоваться политикой; это сподвигло его сделаться лучшим другом фрейлин, дабы контролировать круг её общения.

Он нашёл меня разумной особой, хотя и недостаточно образованной… Сперва я сторонилась лукавого самодержца, в сердцах обвиняя его в гибели Императора Павла, затем, присмотревшись, пожалела, а после… Мы оба не заметили, с какого момента стали смотреть друг на друга по-особенному…

Но именно политика долгое время оставалась единственной страстью Александра. Феномен Наполеона не давал ему покоя.

Александр всё никак не мог взять в толк: откуда у безродного корсиканца столько моральных сил сражаться с целой Европой? Почему он настроен прыгать выше своей головы, и почему у него это получается?

И вот они сошлись: баловень судьбы и самовлюблённый русский Император. Сначала под Аустерлицем, затем под Прейсиш-Эйлау, а потом в тени Тильзитского шатра на Немане…

Напрасно Александр заигрывал с Францией… потому что доигрался до войны! Чем упорнее он барахтался в мутных политических водах, тем сильнее его тянуло на дно. Тайных комитетов создавалось всё больше. Шпионские сети росли и вскоре перекинулись на всю Россию.

Одни подданные видели в Наполеоне узурпатора, другие – незаурядную личность, гения.

Амбиции крепли, и, после всех унижений, военных неудач, отступлений Александр решил бить врага на своей территории, что казалось мне и многим другим вельможам, небезразличным к судьбе Отечества, чистым безумием. Иные делали на войне деньги, Александр отдал ей своё здоровье. Я переживала за него… Думала, что он совершает ошибку, ввязываясь в очередной кровавый конфликт с Бонапартом.

Однако те, кто жаждал этой войны, связывая с ней свои самые безоблачные надежды, кто гнался за личной выгодой, делали всё, чтобы Император не отступил. Постепенно, под разнообразными предлогами, от Александра удаляли всех сомневающихся людей. Добрались и до меня…

Не столь давно на стол Государя легло письмо, которое я писала в Париж для Матушки, и этого оказалось достаточно, чтобы разочароваться во мне, обвинив в шпионаже. Можно подумать, я о планах русской дислокации врагу докладывала!

В сущности, я писала о том, что было известно всем: Россия слаба, в элитах произошёл раскол, война изломает Россию изнутри… А тут ещё отчим в ответном послании невпопад сообщил, что Наполеон передаёт мне привет. И вот как я могла оправдаться после такого? Точно ведь похожа на шпионку!

Ненависть к Наполеону отравила в Александре доверие к близким. Он вызвал Аракчеева, верного цепного пса, моего друга, чтобы перевернуть вверх дном мою комнату.

Я любила Аракчеева, видя в нём товарища по несчастью: он тоже частенько страдал от царского эгоизма. Мы понимали друг друга…

Наверное, поэтому Александр вызвал для обыска именно его, дабы причинить боль. Что ж, у него это получилось.

Впрочем, Аракчеев дал дельный совет. Он сказал мне уезжать из страны. Так будет лучше для всех: Александр поймёт, что заблуждался лишь в том случае, когда лишится всего важного, доселе наполнявшего его жизнь и дарившего радость.

Мне не просто далось решение об отставке – Александр собственноручно подлил масло в огонь, объявив, что обыск был учинён из ревности, дескать, я его любовница и скрываю письма от других поклонников.

Скандал был ему не нужен. Пусть лучше придворные видят во мне неверную фаворитку, чем шпионку. Но так было лучше для него. Не для меня. Ведь он догадывался, какими чувствами я к нему томлюсь, однако это не помешало нанести сокрушительный удар моему сердцу.

Надеюсь, теперь он доволен…

Собравшись с духом, вновь обращаю внимание на дверь. Обыкновенно я не позволяла себе браниться: Господь даровал неперечливую натуру, чуждую мелочным склокам. Но сейчас, оглядываясь на чинимую Александром несправедливость, меня долило желание высказать всю правду в лицо, причём в нелестной форме, какая сложилась по мере долгих, отягощённых обидами размышлений. Ведь всё равно уезжать, так есть ли смысл скрывать растерзанную душу?

В конце концов, мы же не чужие люди… А значит, он поймёт…

Смахнув тёмный локон с лица, разгладив лиф невзрачного синего платья, заношу руку над дверью, неуверенно в неё постучав. Александр посвятил сегодняшний день государственным делам, закрывшись ото всех в кабинете, сняв охрану с этажа.

Поразительная беспечность!

Секретарь заранее доложил о визите, но августейший не спешил меня пускать…

Не дождавшись ответа, я почти убедила себя в том, что пора уходить… Он не примет меня. Не захочет. Однако в следующую секунду по ту сторону двери раздаётся тихое "entrez" [фр. "Войдите"] и я смело опускаю ладонь на круглую ручку…

Кабинет Императора был оформлен в древнегреческой стилистике. В нём преобладало лишь два цвета: чёрный и бежевый. Это была большая, высокая комната с изображением плоских фигур на бордюре под потолком, какие обыкновенно рисовали на античных вазах: колесницы, сенаторы в длинных тогах, воины в доспехах и прочие сюжеты, достойные Илиады.

Посредине стоял рабочий стол чёрного дерева с высокими свечами под абажурами. Остальная меблировка кабинета отличалась необыкновенной простотой, хотя и не была лишена комфорта. Помещение пронзали холод и мрак. Уюта совсем не чувствовалось…

Дверь за моей спиной с глухим стуком затворилась, отрезав шлейф света, льющийся из коридора.

Александр даже не поднял головы, дабы взглянуть на вошедшего. Он сидел на узком лакированном стуле, с виду столь хрупком, что меня удивляло, как тонкие ножки до сих пор ещё не треснули.

Вот он… Самодержец Всероссийский, протектор Мальтийского ордена, Великий князь Финляндский, царь Польский, и прочие и прочие…

Александр, склонившись над бумагами, выводил скрипучим пером витиеватые строчки, подперев другой рукой щёку; мрачный вид его лишил меня уверенности. Ему шёл в это время тридцать пятый год, лета цветущие для мужчины, но на его прекрасное лицо с необъяснимо приятными чертами, соединяющими в себе выражения кротости и остроумия, государственные заботы уже наложили печать некоторой усталости. Меж тем, оно по-прежнему было обаятельно: дышало неземною прелестью и свежестью, свойственными лишь юным.

Ох, и странное же это чувство – монархический трепет. Сердце в груди сжалось до размеров крошечного комочка, воздух встал поперёк горла – ни вздохнуть, ни выдохнуть; я чувствовала себя беспомощной и невероятно маленькой на фоне этой яркой величественной фигуры, затмевающей собой всё пространство; от Александра будто воочию исходил свет.

Колени подгибаются от волнения, и книксен выходит неуклюжим:

— Государь… – шепчут пересохшие губы, вытягиваясь в единую линию.

Когда становишься лицом к лицу с представителем верховной власти, всегда чувствуешь необъяснимое благоговение перед его личностью. Просто кровь в жилах закипает, и ты осознаёшь, что всё твоё естество тянется к этому благословенному существу на престоле, прозываемому Императором Всероссийским.

Царь – это не просто должность; в первую очередь царь – отец нации, возглавляющий одну большую семью, имя которой – Российская Империя. Жаль только, что дети не всегда отвечают ожиданиям родителей… А порой и вовсе бывают непослушны.

— Вы позволите? – голос предательски дрогнул, обнажая глубинный страх.

Александр молчал. Он будто бы намеренно не обращал на меня внимания, желая узнать, что произойдёт, если оставить всё так, как есть, проверяя тем самым мою выдержку. Вступать в разговор без разрешения было слишком самонадеянно, поэтому пришлось покориться августейшей воле.

Украдкой приподняв взгляд, не поднимая головы, я заметила, что угрюмый лик его стал каким-то отрешённым, словно все до единой маски разом слетели, обнажив духовную пустоту.

Выдержав мучительную пытку безразличием, я наконец-то получаю заветный ответ:

— Почему нет? Проходите, коль пожаловали… В конце концов, Вы моя любовница. А любовницам я позволяю многое… – жестокая насмешка никак не вязалась с его равнодушным видом, и менее всего – с мягкой улыбкой, источающей мёд.

В этом был весь Александр.

Когда ситуация к тому благоволила, он мог притворяться бесконечно милым и внимательным собеседником, но стоило ему прогневаться, как наружу вылезали тщеславие и эгоцентризм, свойственные, наверное, каждому правителю, и тогда без сарказма было не обойтись. А ещё Александр был великолепным актёром, что также сбивало с толку.

— Это жестоко… – с нескрываемым неудовольствием молвила я, стойко снося обиду. Он знал, сколь сильно я переживаю из-за нашей размолвки, знал – и продолжал издеваться?

Что это было? Очередная попытка вменить мне сердечную несостоятельность, дескать, я достойна быть его возлюбленной лишь на словах, а не в реальности? Что своей привязанностью к Наполеону и противлением бессмысленной войне я оборвала хрупкую нить взаимопонимания между нами?

Ведь я сопротивлялась идее кровопролития, только и всего. У меня и в мыслях не было служить Бонапарту. Уму непостижимо, как он вообще мог позволить себе подумать обо мне такое!

В мягком отблеске свечей фигура Александра казалась таинственной и до невозможности привлекательной: стройный, высокий, с россыпью золотых кудрей, искусно уложенных в затейливую причёску, скрывающую ранние проплешины. Лицом он был Амуром, но душою, скорее, Сатиром, страдающим от собственных капризных выходок. Сдался ему этот Бонапарт, почему мужчинам всегда нужно с кем-то соревноваться?..

Растянув губы в саркастичной улыбке, Александр, очевидно, не собирался проявлять милосердие:

— Жестоко, сударыня, это играть на два фронта сразу. И Вашим, и нашим… – вернувшись к теме шпионажа, он усиливает напор, внушая ложное чувство вины, пытаясь убедить, что, выступая против войны, я выступала против него лично.

Бессовестный эгоист!

Поднявшись из-за стола, Александр бесшумной поступью направляется ко мне, не сводя въедливого взгляда с моего напряжённого лица.

Он так ничего и не понял.

Не понял, что я меньше всех при дворе желаю ему зла.

Уважение к Франции не вытеснило из моего сердца патриотических чувств. Я любила и всегда буду любить Россию! Но кровь не нужна никому, и я никогда не смирюсь с мыслью, что война так уж необходима нашей стране, которая и без того хлебнула горя в прошлом.

Боже, пошли этому человеку хоть немного здравомыслия! Он же себя убивает…

Осознав, что Александр настроен в отношении меня враждебно, я решаюсь говорить открыто, чтобы между нами не осталось недомолвок:

— Не Вам уличать меня в ведении двойной игры, Государь… Далеко не Вам! – бросаю с ноткой мстительного упрёка, мысленно обругав себя за язвительность.

Нервы не выдерживали, сердце не желало более сносить несправедливость. Пусть знает, что в умении лицемерить ему нет равных! Мало кто мог открыто заявить об этом Государю России, но мне терять уже нечего.

Тем не менее я испугалась, заметив, как потемнели голубые омуты напротив. И всё же взгляд отвести не посмела, желая доказать, что не стыжусь сказанного, ибо правда на моей стороне.

— Вы не смеете, – безжалостно цедит он, как если бы разговаривал с преступником на допросе, и подходит так близко, что я ощущаю его прерывистое дыхание на своём лице.

Александр словно хотел удостовериться, а не сошла ли я с ума.

Конечно, с моей стороны было несправедливо обвинять его в наличии лицемерного нутра, выточенном Государыней Екатериной. Александр учился играть масками не для праздного удовольствия, а ради собственной безопасности, однако он даже не пытался бороться с глубинными пороками, внушив себе, что борьба эта бессмысленна. Ведь работать над собой – задача не из лёгких, проще смириться и заставить окружающих верить, что монарха нужно любить таким, каков он есть; иное мнение рассматривалось как неуважение к августейшей персоне.

Я обвиняла его во лжи, которой он сам стыдился, в пристрастии жалеть себя. Невыносимо было наблюдать, как Александр шаг за шагом приближается к пропасти, и потому у всех моих порывов существовала только одна цель – достучаться до сердца дорогого мне человека, не дать ему изувечить собственную жизнь.

— Смею, Государь… – в этой фразе отразилось всё: боль, отчаяние, бесконечная тревога. — Я же Ваша любовница, не так ли? А любовницам Вы позволяете многое! – мне хотелось отомстить и вместе с тем показать, что сердце моё не камень.

Блеснувший в полутьме Георгиевский крест отвлекает моё внимание, и прямо в этот момент Александр наклоняется, чувствуя, что мне не удастся выйти из схватки победительницей:

— В постели, сударыня, – напоминает он, цепляя пальцами мой острый подбородок. — Там и только там я позволяю милым барышням проявлять строптивость… – высокий и властный, Император нависает надо мной, как утёс над мирной лагуной, продолжая вкрадчивым тоном: — Но… поскольку я не наблюдаю Вас нынче на шёлковых простынях, вынужден напомнить, что Ваша язвительность неуместна. У Вас нет права в чём-либо упрекать меня. Прошу соблюдать учтивость, иначе я буду вынужден прервать аудиенцию. – Разжав хватку, августейший отстраняется, любуясь моим замешательством; испуганный взор стыдливо упирается в пол. Нет, он не любит меня… Если бы любил хоть сколько-нибудь, не позволил бы себе лишнего.

Александр злился из-за того, что я уличила в нём труса. Ведь ему проще отвернуться, убедить себя, что испытываемые мною чувства ложны, а будь они настоящими, я бы приняла его любым – так он рассуждал. Вот только любящий человек – это не тот, кто потакает всем твоим прихотям, а тот, кто помогает тебе измениться… Кто защитит от любой беды, пусть даже ты сам будешь представлять для себя угрозу.

— И это… жестоко… – ощутив нехватку кислорода, я прихожу к страшному осознанию, что Александр не позволит себя спасать.

Он вечно будет одинок.

— Ваше Величество, воистину, я заслужила Ваш праведный гнев, однако оправдываться за дерзость не стану… – собравшись с силами, принуждаю себя расправить плечи и шагнуть вперёд; в бессилии чувств добравшись до стола, запускаю дрожащую руку в разрез платья на боку, нащупывая карман, привязанный к талии под верхней юбкой, извлекая из него свёрнутую трубкой бумагу – прошение об отставке.

Пусть Александр видит, что я смиренно склоняюсь перед его волей.

— Государь, осмелюсь просить Вас низложить с меня придворные обязанности. Милостью Вашей я покину Россию и более не появлюсь на Вашем пути. Я благодарна судьбе за счастье служить Вашему роду. Но, боюсь, без доверия мне будет тягостно исполнять прежние свои обязанности… – опустив свёрток на стол, вспоминаю, каких трудов мне стоило написать эту бумагу, точно сердце из груди вырвала.

Взглянув на свёрток, он надеялся остаться безучастным, но что-то неуловимое, скользнувшие в огрубевших чертах, намекнуло, что сил сдерживаться оставалось всё меньше. Похоже, Александр разозлился…

Но почему? Я думала, он презирает меня и впредь не захочет видеть при дворе.

На самом деле, никто, кроме Марии Фёдоровны, заведующей женским штатом придворных, не мог подписывать прошений об отставке фрейлин или зачислять на службу новых. Я знала об этом, но перед тем, как обратиться к Вдовствующей Императрице, сочла правильным проститься с Александром лично, а не сбегать втихомолку.

К сожалению, отбыть тотчас у меня не получится: сперва надлежало выправить паспорт и дождаться, когда подпишут бумаги на выезд. Но из дворца я намеревалась съехать уже через две недели, как только уложу все дела; Екатерина Павловна меня отпускала.

— Ловко же Вы это придумали… – недобро сузив глаза, Александр смотрит на меня, как на предателя, с неописуемым небрежением, вгоняя в смятение. — Мне думается, сама Мадам Жорж[1], звезда придворных театров, не отыграла бы мученицу лучше. Куда же девалась Ваша хвалёная преданность? Не Вы ли убеждали меня в бесконечной любви к Родине? И вот теперь, накануне войны, Вам показалось уместным бежать? Уж не во Францию ли? – пытаясь поймать меня на лжи, он вновь давит на больное, точно заявляя: шпионка, лицемерка, предательница!

Однако я нисколь не кривила душой, ибо бежала не от России, а от него. Всё. Хватит! Не позволю больше измываться над собой. Я устала быть заложницей его искажённого взгляда на мир.

Но дать отпор не получается ввиду того, что Александр резко сходит с места, стуча каблуками о паркет, направляясь к окну:

— Ни один убеждённый патриот, смею Вас заверить, не посмеет оставить Отечество в преддверии страшных потрясений… – скрестив руки за спиной, он отворачивается, уставившись в покрытое изморозью стекло. — Признаться, я бы тоже хотел, чтобы Россия процветала… Бонапарт был мне другом, наши взгляды на жизнь во многом сходились, но обстоятельства складываются таким образом, что нам нельзя более идти одной дорогой. Такова политика, и чувства здесь ни при чём. Применив силу, мы сдвинем наши внутренние дела с мёртвой точки. Нам нужна эта победа. А Вам я желаю доброго пути, – с гордым презрением и будто неуязвленным достоинством заявляет августейший.

Теперь он обвинял меня в отсутствии политического чутья! А между тем мне прекрасно известно, что победителям у нас прощают многое; Александр стремился искупить перед дворянской оппозицией все предыдущие промахи, дабы не быть свергнутым и провести в стране обещанные реформы

Вот только это всё равно не повод проливать кровь!

На пути к переменам Александру не хватало самого главного – уверенности. Лавры победителя не помогут ему осуществить задуманного, враги придумают ещё десяток поводов, чтобы остановить преобразования. И Александр струсит, вновь уступит мнению большинства, и так будет всегда, до тех пор, пока он не перестанет их бояться.

Оставаясь заложником роковой ошибки молодости, он страшился повторить участь отца, и потому те, для кого счастье и благополучие России всего-навсего пустые слова, вечно будут иметь над ним власть. Ему никогда не позволят провести реформ. А он никогда не соберётся с духом, чтобы дать наглецам отпор. Не тот характер.

Тишина в комнате оборачивается зловещим давлением.

Я подумала, что если мы немедленно не прекратим этот разговор, нас обоих хватит удар.

— На мой счёт Вы вольны думать что угодно, Государь… – произношу на выдохе, с трудом сдерживая слёзы. — Но, Господь мне свидетель, я болею за Отечество всей душой. И уже то, что я говорю с Вами спроста, за что сердечно извиняюсь, доказывает, сколь во мне много мужества для борьбы с несправедливостью. Затем только мне хочется скорее уехать, чтобы не видеть, как Вы мучаетесь, принимая тяжёлые решения, коих в действительности стыдитесь. Отбывая в путь, я оставляю своё сердце здесь, рядом с Вами. Я буду молиться за Вас и каждого русского солдата – от генерала до рядового… Молиться, чтобы избранный Вами путь не привёл Вас к разочарованию. – Грудь сдавило, словно железными тисками, всё тело разом потяжелело, а из глаз хлынули ручьи, ввиду чего пришлось закрыть лицо руками; Александр не должен думать, что я давлю на жалость.

Впору было уйти, но приказа покинуть кабинет так и не поступило.

Мы молчали. Мне было неловко. Жгучая краска стыда показалась на моих щеках, а в горле стало першить, отчего я едва не зашлась нервным кашлем.

Александр не выдержал следом: я услышала его шумный вздох, а после узрела, как тонкий профиль охватила печаль. Потянувшись к тугому воротнику мундира, августейший чуть оттягивает горловину, вслед за тем медленно отстраняясь от окна, нетвёрдой походкой возвращаясь обратно к рабочему месту.

— Боюсь, Вам не удастся покинуть Россию так скоро, как жаждет того Ваше сердце, Mademoiselle… – при этих словах лицо его как-то невольно стало выражать нечто капризное и насмешливое, нечто высокомерное, что мне с трудом удалось осмыслить. Опустившись на стул, Александр сутулится больше обычного, безучастным взором смотря поверх лежащих на столе бумаг, взявшись говорить без всякой заинтересованности:

— Со дня на день Барклай де Толли объявит в столице военное положение. Бонапарт вплотную подошёл к нашим границам, полагаю, ждать он себя не заставит. Вследствие этого даю Вам слово, что, как только Его Величество ступит на территорию России, я незамедлительно отпущу Вас к нему. Не берусь утверждать, что Ваш поступок благосклонно расценят в обществе, но, коль Вам так неймётся уехать – ради Бога, препятствовать не возьмусь. Надеюсь, распивать вино на Воробьёвых горах в компании французов придётся Вам куда более по душе, нежели сидеть со всеми нами в осаждённом Петербурге. – Вытянув руку, он принимается отбивать пальцами дробь о поверхность стола, частично закрытого зелёным сукном. А между тем в нём кипела и багровыми пятнами выступала на лице вся его нетерпимость, вся боль уязвлённого самолюбия.

Я очень хорошо видела и понимала его внутреннее состояние: он не прощал мне этого упорного отсутствия слепого поклонения его особе, а ведь я рвалась доказать обратное: что уважаю законную царскую власть и почитаю за честь служить ему – бесконечно любимому, жутко своенравному человеку, внуку Великой Императрицы, который заслуживал лучшей доли.

Я и подумать не могла, что война стоит на пороге… Что события будут развиваться настолько стремительно! Думала, у русского народа есть ещё месяц-другой в запасе… Само собой, покидать страну в период военного положения – занятие недостойное. Несмотря на это, во дворце я не останусь, нет. Съеду на квартиру, поскольку уже всё для себя решила.

Но почему Александр упомянул Воробьёвы горы?.. Почему он уверен, что войска Наполеона проникнут так глубоко в недра нашей страны? Неужели он…

— Прошу простить, Государь… Ужель Вы решились отдать приказ отступать до Москвы? – без труда догадалась я, в ужасе распахнув мокрые от слёз глаза.

Меня пробрало холодом. При дворе давно уж бродили слухи о ведении «скифской войны», но я и подумать не могла, что они окажутся правдивыми.

Это так Александр собирался стяжать для России победу? Путём сожжения русских городов, деревень и окраин? Он не остановится даже в том случае, если придётся сдать Москву? Про осаждённый Петербург, вероятно, тоже было упомянуто неслучайно; он настолько не верил в успех компании, что заранее подготовил оборонительный план.

И этот человек – Император России – смеет уличать меня в сомнительных патриотических чувствах, когда сам ведёт своих людей на убой?

Что станет с солдатами при таком раскладе? Они будут верста за верстой оставлять врагам свои земли и умирать, избегая генерального сражения, бесконечно отступая вглубь страны?

Да это же безумие!

— Молю, Ваше Величество… Пожалуйста, не делайте сего… Не берите грех на душу! – глухие, сдержанные рыданья внезапно поразили меня. Вся моя твёрдость, вся мнимая выдержка – развеялись, как утренний туман. Грудь теснили горечь и страх.

Я подбегаю к Александру, как безумная, падая перед ним на колени, ожесточённо сжимая его напряжённую длань. Я не чувствовала сил подняться, мне надобно умолять, просить, требовать…

Если придётся выстоять в таком положении до утра – быть посему! Только бы Александр меня услышал… Мне хотелось верить, что ещё можно что-то исправить, запросить мира, ведь Наполеону тоже не выгодно воевать.

В порыве отчаяния прижимаюсь лбом к его округлой кисти, поливая слезами обшлаг рукава. Александр любезно наклоняется вперёд, дабы я не тянулась за ним. Ему не был удивителен моей порыв: в здешних стенах пролилось немало слёз, воспринимаемых им как должное.

— Молю Вас… Государь, молю!.. – повторяю как в бреду, сжимая что есть мочи его хрупкие костяшки. Горький запах крашеного сукна, из которого шили военные мундиры, неприятно щекотал нёбо. Слёзы всё струились по щекам, а вместе с ними наружу выходила вся та боль, что давно сидела внутри. Впервые я оказалась настолько близко к Императору… Но мне не стыдно! Я должна… должна попробовать переубедить его, потому что мне не всё равно!

— Слишком поздно, милая Софи… Слишком поздно… – одними губами шепчет он, перехватывая мою правую руку, наклоняясь и оставляя сухой поцелуй в районе синих вен, там, где проступал бешеный пульс.

Теперь его не жгло и не трясло от злости, как тогда, когда он стоял у окна, нет… Но его давила тупая боль: острое чувство обиды и бессилия переходило в хроническую скорбь. У меня голова пошла кругом…

Я замираю, чувствуя стук сердца где-то в горле.

Император России – личность недосягаемая, но только не в эти мгновения…

— Никогда не бывает слишком поздно… – произношу хриплым голосом, утыкаясь мокрым носом в сплетение наших рук.

Своим "слишком поздно" Александр всколыхнул во мне надежду. Я вдруг осознала, что он не столь сильно хочет воевать с Наполеоном, сколько дистанцироваться от врагов. Хоть раз в жизни Александр должен переломить ситуацию… Отвергнуть подстрекателей, английских дипломатов, всех тех, кто толкает его на путь обмана!

— Я пытался… – это звучало как оправдание, словно он убеждал себя и меня, что сделал всё возможное.

Александр никому не позволял критиковать себя, а мне уж тем более не позволит. Поэтому следовало не упрекать его, а увещевать.

— Прошу, попытайтесь снова, Государь! – жалобно вздохнув, поднимаю заплаканный взгляд, не зная толком, какие слова подобрать, дабы выразить свои чувства. — Право, ведь Вам известно, что человек проигрывает лишь в том случае, когда перестаёт пытаться. Всё в Ваших руках. Вы ещё можете всех спасти! – влажная поволока не помешала увидеть, как по бледному измождённому лицу пробежала тень сомнения, как пересохли некогда блестящие розовые губы, как меж светлых бровей залегла глубокая складка.

Да, верно… Александр злился на себя за то, что не в силах противостоять обстоятельствам. Но не страх должен править им, а только любовь к Родине, ради которой он замарался когда-то в крови, подняв руку на отца и Государя…

В эти тревожные времена каждый подданный был солдатом. У каждого из нас имелось то, за что стоило сражаться. Все мы борцы, и все победители. Каждый человек сражался по-своему, и я сражалась, чувствуя, что должна оставаться сильной.

Последующие слова грозили вывести Александра из себя… И всё же я скажу их, потому что никто больше не решится.

— Во имя отца… Хоть бы и в память о нём, Вы обязаны сражаться! Не думы о перевороте должны стращать Вас, а перспектива превратить смерть Батюшки в акт бессмысленной жестокости… – эти мысли казались мне чужими, точно их кто-то извне насильно вкладывал в голову. Они жгли меня, туманили сознание, тяжестью ложились на сердце. Я смотрела на Александра в страхе, что теперь, после всего услышанного, он обрушит дворец на мою голову!

Перед взором его стеклянных глаз будто воочию проносились события одиннадцатилетней давности, и уже по тому, как напряглись его скулы, можно было заключить, что весь он оцепенел, словно кто-то накинул на него невидимый хомут и тянул, безбожно тянул назад, во тьму времён, не позволяя вырваться. Казалось, даже кожа лица выцвела, маска крошилась, открывая страдания, неподдельные эмоции утомлённого жизнью человека; дурного сына, дурного наследника. А в сущности – убийцы и предателя.

Самолюбие его страдало невыносимо; но не одна боль израненной гордыни терзала его: безысходность овладела им, ужас, что таился в глубине души, отчего он лишь сильнее стискивает мои руки – не от гнева, а под давлением наводнивших разум воспоминаний.

Раздавленный чувством вины, он продолжал мысленно возвращаться в ту роковую ночь, снова и снова пытаясь найти себе оправдание. Но он его там не найдёт, ибо подобное преступление оправдать невозможно. Он должен смириться, оборвать нить, связывающую его с прошлым, и начать двигаться вперёд.

Союз с Францией мог помочь Александру покарать Туманный Альбион, ведь это английский Парламент проплатил заговор против Павла, так называемые "Птенцы Уильяма Питта", яростные патриоты, готовые на всё ради блага своей страны.

— Не бойтесь поруганий, Государь… Вам не требуется одобрение тех скверных людей, Вам довлеет помышлять о будущем, о пользе для Государства. Вы переписываете историю нашей страны ежедневно, ужель Вам не льстит изменить её к лучшему? – осознав, что Александр сердится, я не позволила себе отступить: — Помните, канцлер Бестужев[2] сказал однажды: «Я хочу, чтобы меня судили не современники, а потомки»… Иные люди служат себе, Бестужев служил Государству. За это его ненавидели, но то сущие пустяки… Время восстановит историческую справедливость, и потому, ежели при жизни кто-то будет недоволен Вами, то потомки смогут увидеть, сколь много Вы сделали для России!.. – голос надорвался, и тогда руки Александра ощутимо дрогнули.

Сбросив мои ладони, он стремительно поднимается на ноги, вытягиваясь во весь свой рост:

— А Людовик XIV сказал: «Государство – это Я!» – эта фраза, как пощёчина, мгновенно отрезвляет меня; Александр поставил точку в затянувшемся споре, недвусмысленно давая понять, что только ему решать, как жить дальше.

Надо отдать августейшему должное, он долго терпел. Но любому терпению, как известно, приходит конец…

В два шага достигнув окна, он вновь устремляет взгляд на двор; я видела, как тяжело вздымалась его грудная клетка и как пальцы ослабляют тесный офицерский пояс. Весь вид Александра говорил о его внутреннем раздражении; он точно был объят незримым пламенем.

Его слова также утвердили во мне мысль, что он непреклонен. «Государство – это я»?.. Что ж, с этим трудно не согласиться…

Как бы то ни было, слушать меня дальше Император не имел ни малейшего желания, к тому же он кивнул на дверь, повелевая выйти. Я сделала всё, что в моих силах, остальное пусть остаётся на усмотрение Господа.

Зажмурившись, я собираю остатки воли в кулак, восстанавливая себя по крупицам. Мне захотелось обернуться тенью, чтобы никто меня не видел…

Опираясь дрожащей ладонью о край стола, насилу заставляю себя подняться, стараясь не запутаться в подоле. И вдруг на меня находит помутнение:

— Считаю своим долгом напомнить Вашему Величеству, что наследники Людовика XIV закончили свою жизнь на гильотине… – я ни на что не намекала, просто констатировала факт. На свете нет ничего вечного и ничего абсолютного. Одна из величайших династий Европы, династия Бурбонов, уже канула во тьму времён. Как перед тем пресеклась династия Стюартов в Англии. Однажды Александр опомнится, да будет поздно…

Из меня будто выжили все силы, я с трудом волокла ноги по паркету, но всё это такие мелочи в сравнении с тем, через что мне довелось пройти…

— Остановитесь… – эта просьба осталась без внимания.

Должно быть, голос Александра прозвучал у меня в голове… И я не стала оборачиваться, питая сомнения относительно того, что после всего случившегося, ему бы захотелось меня вернуть. Сердце неистово колотилось. Я ускорила шаг, стремясь скорее добраться до выхода.

Александр срывается вслед за мной: он настигает меня у порога, захлопывая дверь перед самым моим носом.

— Ради Бога, это приказ Вашего Государя! – повелительный тон вынуждает опомниться. Царская фигура вырастает из неоткуда, вклиниваясь между мной и дверью, преграждая дорогу.

Я медленно поднимаю голову, сталкиваясь с горящим взором голубых очей; отгородив меня от двери, принудив сместиться к стене, Александр глядит без злобы, но как-то колюче, словно к чему-то подначивая.

Стерев ладонью остатки слёз, я нахмурилась, подготавливаясь к худшему.

— Признаться… Вы сладко поёте, Mademoiselle... – ровным тоном молвил он, сохраняя почтительную дистанцию. — Позвольте же полюбопытствовать: как давно Вы сами живёте по велению сердца? Отчего Вы уверены, что отвечаете тем требованиям, кои смеете предъявлять Вашему Государю? – интонационно выделив последние слово, он как-бы напоминает, кто есть кто.

Разобраться в палитре его эмоций не представлялось возможным. Я смотрела на него и не понимала, чего от меня хотят.

— Помилуйте, о чём Вы?.. – этот вопрос прозвучал раньше, чем я успела его обдумать. Действительно, что Александр подразумевал, говоря о моих требованиях? Неужто он сомневается, что мною владеют чистые помыслы?

А может Их Величество обнаружили, что трусости во мне больше, чем храбрости, стало быть, не мне учить кого-либо сражаться?

Впрочем, поразмыслить на сей предмет не удаётся, поскольку в следующую секунду царский лик преображается, озаряясь светом:

— Я о нас с Вами… – вытянув руку, Александр опирается о стену аккурат подле моего лица. — Вы не производите впечатление человека, способного надломить гордыню. Вы ждёте от меня решимости, умоляете противостоять мнению света, а сами бежите от него, как от огня. Признайтесь, Mon Chéri, Вы, как и я, жертвуете собой в угоду окружающим. Вы могли бы стать второй мадам де Ментенон, коль захотели бы… В Вашей власти сделать нас счастливыми. Но вместо счастья, Вы предпочли утопить нас в боли. А значит, Mon Ange, Вы лгали, говоря, что не боитесь. Вы боитесь почти всего. Вам легче говорить о надобности сражаться, чем самой вступить в бой…

В эту секунду мы оба и вся комната, и весь мир показались мне каким-то нестерпимым, невозможным бредом. Отстранившись, он не без удовольствия отмечает, как содрогается моё тело, и как на дне расширенных зрачков вспыхивает огонёк.

Император России открыто заявил, что желает моей любви…

Искры между нами летали давно, но это был первый раз, когда я услышала от него прямое признание. Как я должна себя вести? Как фрейлина Её Высочества или как женщина? Аура самодержца разрушает любые человеческие отношения.

Я с трудом угадывала в Александре мужчину, видя прежде всего самодержца. Божьего помазанника.

Выходит, какой-то частью себя, он всё же верил моим чувствам, верил, но не понимал, почему я не уступаю. Да потому что нельзя отвечать взаимностью человеку, который не умеет сражаться! Вручив ему своё сердце, я обреку себя на страдания: через год-другой, он оставит меня. Для него важнее мнение матери, окружения, света. И это правильно, ведь он – Государь России! Помня о своём первородном долге, Александр никогда особенно не дорожил женщинами.

Так почему я должна верить, что со мной будет как-то иначе?

А ведь женская любовь – бесконечна! Ею нельзя насытиться, а потом умертвить.

Если бы он вдруг изменился, и доказал, что может быть другим: надёжным, искренним, верным – сердце моё тотчас бы стало его!

И я покажу, как могла бы раскрыться, питай хоть толику уверенности, что наши романтические отношения действительно что-то значат для него. Стыд окрасил щёки ярким румянцем; окинув кабинет лихорадочным взором, обнаруживаю узкий белый диванчик справа от входа, подумав, что там нам будет удобнее говорить о любви.

— Где… где обыкновенно сидят Ваши любовницы? – молвлю не своим голосом, отходя прочь, ощутив, как неведомые силы придавливают меня к земле. — Смею предположить, Государь, они сидят в непосредственной от Вас близости?.. – шмыгнув носом и уняв стремительно разрастающийся страх, я добираюсь до обозначенной цели.

Александр теряет дар речи, дивясь красноречивым намёкам. Кажется, мне впервые удалось сбить его с толку, что значительно приободрило, укрепив веру в успех задуманного мероприятия. Пусть это будет моё первое и последнее свидание с Императором…

Когда я, наконец, села, подняв взгляд, то невольно засмотрелась на мерцающую в полутьме Андреевскую ленту, пересекающую царский стан. Блеск этот завораживал, вводил в странного рода дурман.

Александр размышлял недолго: любопытство взяло верх над обидами, его подмывало узнать, к чему приведёт эта спонтанная игра? Он не спеша приблизился, словно кот, грациозно опускаясь рядом, приподнимая хвост мундира, вгоняя меня в смятение своим самоуверенным видом.

Дыхание потяжелело, руки опустились на колени, сгребая ткань юбки. Что делать дальше? Как вести себя? У меня не было практики романтических отношений, и я наивно полагала, что буду действовать по наитию… Но вдохновение ничего не стоило: скованность не уходила, а наоборот, свинцовым грузом тяготила сердце…

Охваченная волнением, я вдруг ощутила прикосновение тёплых пальцев к своей ладони: Александр огладил покрытую мурашками кожу, прощупывая пульс на запястье, стараясь угадать, в каком я теперь состоянии…

Он будто говорил: "Не бойся, я умею быть нежным, когда это нужно…"

Прижав мою ладонь к своей груди, августейший смотрит на меня долгим, испытывающим взглядом, скользнув пальцами вверх от запястья к предплечью, невесомо, пытаясь унять охватившую тело дрожь, а после подсаживается вплотную, опаляя горячим дыханием склонённую голову…

Я неосознанно отстраняюсь, когда вторая его рука опускается на талию, стягивая ткань платья. Меня никто ещё так не касался…

Мгновение назад я видела в Александре высшее существо, своего Государя, но теперь образ этот распадался, высвобождая уязвимую человеческую натуру…

Он мужчина… Обыкновенный мужчина, как все.

Прикрыв глаза, стараюсь сосредоточиться на том, что было по-настоящему важно: на его очаровательной улыбке и бережных прикосновениях, на смазанном поцелуе, оставленном на костяшках, а после – на тыльной стороне кисти; другой рукой Александр всё ещё придерживал меня за талию, не позволяя отстраниться.

Я опасалась делать резких движений: отсутствие практики определило мне ведомую роль, с которой приходилось мириться.

Осознав, что препятствий больше нет, что я привыкаю к новому положению, Александр наклоняется и мягко приподнимает мою голову за подбородок. Лицо его оказалось настолько близко ко мне, что поцелуй был неизбежен. Жар охватил всё тело, заставляя тут же позабыть обо всех наших разногласиях, перенаправляя полностью всё внимание на сидящего подле Императора. Я замерла, увидев перед собой его губы. Совсем рядом. Стоило только потянуться чуть вперёд, и мы бы соединились в трепетном поцелуе, которого желали оба.

Я растерялась, понимая, что после нашей пылкой ссоры, оскорбительной откровенности, столкновения взглядов, было странно так внезапно всё забыть, но, отметая все важные вещи в сторону, в конечном счёте, хотелось поддаться искушению.

Александр, видимо, не испытывал таких душевных терзаний как я, потому что позволил себе податься вперёд и накрыть мои уста нежным, сдержанным поцелуем, делясь со мной приятным обволакивающим ощущением, затягивающим в головокружительный омут…

Я не поверила самой себе, что это случилось. Распахнула глаза, чувствуя, как пульсируют и горят мои губы; как волна чего-то сильного, неистового, накрывает с головой, как натягиваются жилы на шее и как холодеют конечности.

Мой первый поцелуй…

Блестящие небесные очи глядели настороженно, вдумчиво; их переполняла нежность и любовь. Никогда прежде я не видела такого искреннего, чистого взора у этого смеющегося Сатира.

Руки льнут к шероховатому мундиру, задевая холодный Георгиевский крест, звякнувший от соприкосновения с висящей рядом алмазной звездой. Грудь Александра оказалась даже слишком широкой, чего раньше почему-то не замечалось…

Осторожно запустив пальцы в мои локоны, уложенные в незамысловатую причёску, он обхватывает сзади шею, большим пальцем огладив острый подбородок, заставляя склонить голову на бок.

Мокрые губы прихватывают нежную кожу на скуле, мажут по щеке, по изгибу угловатого плеча… Дыхание сбивается, становясь поверхностным и рваным, больших трудов мне стояло сдержать рвущийся наружу нервный вздох.

Я всё-таки сдалась под его напором, плавясь в умелых руках, и потянулась к нему всем своим существом, забывая про выстроенную защиту и обнажая мысли и душу перед ним. Между нашими телами не остаётся ни миллиметра. Жаркие, крепкие объятия уничтожают последние крупицы выдержки.

А в голове тем временем всплывают воспоминания о том дне, когда я впервые его увидела…

То был далёкий 1795 год – предпоследний год правления Екатерины Великой. Мы с Матушкой гуляли по вечернему Петербургу, любуясь танцем игривой вьюги в тусклом свете обледенелых фонарей. Завесу тьмы разрезали лихие извозчики: все улицы были исчерчены полозьями богато украшенных саней и модных французских колясок, носящихся по городу со скоростью ветра. Зимой Петербург никогда не спит, его всегда переполняет таинственность, как в Рождественском шаре, за стеклом которого круглый год царит праздничная атмосфера. Сверкающие серебром сугробы хрустели под моими валенками, я хорошо запомнила, как прятала замерзающий нос в платке из овчиной пряжи.

Мы уже почти добрались до проспекта, собираясь свернуть к дому, и вдруг, из ярко иллюминированного дворца на противоположной стороне улицы, где, как я помнила, гремел оркестр, выбежало несколько смеющихся юнцов, кутавшихся в собольи шубы. Их задор привлёк моё детское внимание, отчего ноги сами забуксовали в сугробах; это побудило Матушку сделать остановку. Молодые дворяне спускались вниз по мраморным ступеням, пошатываясь на ходу, то ли от шампанского, ударившего в голову, то ли от пронизывающего насквозь холода.

В бархатных камзолах с золотым шитьём, и атласных кюлотах, они выглядели восхитительно, как Олимпийские боги.

Держа путь к карете, юнцы о чём-то весело переговаривались между собой. Цветные перья в их треуголках ожесточённо трепал ветер, вынуждая хвататься за поля. Некоторые из них несли в руках бауты – белые костяные маски, что позволяло догадаться: они возвращались с карнавала.

На груди одного из юношей я увидела алую ленту и невольно ахнула, когда присмотрелась к нему повнимательнее: высокий блондин в белоснежных туфлях на красном каблуке, какие носили в то время при Версальском дворе, шёл впереди остальных, опираясь на плечо идущего рядом друга, стараясь удержать в свободой руке початую бутылку вина.

На его пальцах блестели самоцветы, а длинные, отливающие в рыжий локоны, перетягивала лазоревая лента, которая за время шумного бала чуть сползла, выпустив несколько прядей завитой чёлки. На лице этого беспечного барчука отражалось… ничего. Ни грамма вдумчивости или осознанности происходящего. Совсем.

Одна только радость обременяла его облик. Он был сказочно красив и обладал редким изяществом, походившим скорее на божественное высокомерие, нежели на человеческие манеры.

Кто-то из друзей заботливо накинул на плечи сего ангела пушистое манто, после чего он деловито щёлкнул пальцами, подавая сигнал кучеру, чтобы скорее распахнули двери высокой кареты, украшенной витиеватой резьбой и серебряной рокайлью[3] на крыше.

Именно так выглядела золотая молодёжь Екатерининской эпохи: щёлкнул раз пальцами – и тебе уже стелют красную дорожку к ногам. Щёлкнул второй – и горячий шоколад бьёт фонтаном, а обворожительные барышни кормят тебя клубникой.

Беспечные, наглые, в роскошных одеяниях, с напудренными кукольными лицами, "обожжёнными" пунцовыми румянами…

Поди разбери, кто из них девушка, а кто утончённый щеголь, с фривольными повадками. В восемнадцатом веке внешность людей балансировала на грани смешения полов.

Тот вечер оставил в моей душей неизгладимый след. Дёрнув Матушку за рукав, я указала пальчиком в направлении длинноволосого юнца, взволнованно пролепетав:

"Матушка, а это что, принц?" – на что Maman по-доброму рассмеялась, погладив меня по голове.

"Да, голубка моя, это принц… Его зовут Александр, он внук Государыни Екатерины…"

Прошло семнадцать лет, а я по сей день вытягивала из недр памяти лучшие моменты этой удивительной встречи. Александру было тогда осьмнадцать, а мне только шесть.

Но что-то я не к месту предалась воспоминаниям…

У меня не было цели соблазнять Его Величество. Хотя, кто тут кого на самом деле соблазнял, ещё предстояло выяснить. Нам нельзя забываться, ибо всё происходящие – акт прощания, а не предисловие к новой главе.

— Ваше Величество?.. – надрывно выдохнув, я уворачиваюсь от настойчивых ласк, к своему стыду признавая, что в глубине души жажду продолжения. Но, нельзя…

Нельзя, иначе потом будет очень больно.

Видимо, Александр далеко ушёл в своих фантазиях, поскольку не отреагировал на мой зов. Он что-то пылко шептал на французском, продолжая оставлять беглые поцелуи на моих плечах, шее, изучая изгибы тела, заставляя прогнуться в пояснице. Эти нежные трепетные поцелуи возбуждали томные, полусонные мечтания, которых не должно быть между нами.

— Я не дам Вам сего учинить, Государь, – требую уже более настойчиво, заключая пылающее лицо Александра в свои ладони; он шумно дышал, разомкнув губы, и весь порозовел, измождённый негой, плавясь в моих руках, точно воск.

Перебирая ослабшими пальцами золотистые кудри, стараюсь восстановить разрушенные границы.

— Видите, Ваше Величество, сколь много Вы для меня значите?.. – наклонившись к его левому уху, из последних сил удерживаю слёзный порыв.

Я дала себе зарок играть честно. И как бы сильно мне не хотелось ему уступить, я докажу, что держаться высоких стандартов обязан каждый человек.

— Поверьте, Государь, для меня не существует мечты заветнее, чем всегда быть подле Вас… При иных обстоятельствах, я бы последовала за Вами на край света… Господь мне свидетель, я бы отдала Вам всю себя! Но мне боязно доверяться человеку, столь часто пренебрегающему любовью близких. Народ связан с Вашей семьёй клятвой верности, и потому я буду чтить Вас, как Государя. Но как мужчина, Вы стращаете меня… К чему, скажите на милость, Вы сравнили меня с мадам де Ментенон?.. Эта добродетельная женщина умела оказывать на своего короля самое благотворное влияние, однако мне не по силам повторить её подвиг. Вы никого к себе не подпускаете… В случае неудачи, ежели дворянство восстанет против меня, Вы устрашитесь и немедля вышлите меня из дворца. Хотите сказать, это и есть любовь?.. – горечь сожаления, вынуждает тихо всхлипнуть, а затем продолжить с прежним пылом. — В Вас нет мужества защищать своих любимых… Простите, что доселе так мало выказывала Вам своё чувство, мне хотелось, чтобы Вы сами его почувствовали и больше доверились мне… Обидно, право, что днесь в Вас нет желания отвечать моим порывам… Знайте: отныне я обречена жить несбыточными мечтами и думами о былых счастливых временах. Я не верю Вам, но я верю в Вас. Надеюсь, Государь, что мы ещё непременно свидимся днями; мне бы не хотелось расставаться с Вами вот так… Да сохранит Вас Господь…

Поддавшись вперёд, бережно целую Александра в висок, вкладывая в этот порыв всю нежность, всю скорбь и любовь, разрывающие сердце. Я верила, что он вернётся к человеческому облику; верила, что врагам неподвластно сделать из него марионетку. Ужасы войны разубедят его в прежних стремлениях, и тогда, может быть, он спасёт свою душу!

Мне хватило пары секунд, чтобы выпорхнуть из крепких объятий и предпринять попытку к бегству.

На этот раз удачно.

Пулей вылетев за дверь, втягиваю носом прохладу пустого коридора.

Слёзы градом катились из глаз. Я вдруг почувствовал невыразимую тоску, как будто что-то родное и дорогое покинуло меня. Долго боролись во мне чувства – для усмирения их, понадобится много сил.

Скорей бы уже закончился этот тысяча восемьсот двенадцатый год.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

Минуло двенадцать дней.

За это время я поняла главное: делать что-либо для пользы Отечества – занятие неблагодарное. Верно говорят в народе: политика не терпит женской руки. Но я не жалела, что отстояла своё мнение. И, возможно, поэтому до сих пор ещё не пала духом.

Государь сторонился меня, не отталкивая, но и не приближая, из чего я сделала вывод, что как раньше уже никогда не будет. К счастью, он больше не видел во мне шпионки. Про обыск, казалось, никто не вспоминал. Впоследствии поползли слухи, что августейший нашёл себе новую любовницу, мол, поэтому я брожу по коридорам с таким пасмурным видом.

Александр, вероятно, злился на меня за правду, а может ещё за что-то…

Двенадцать дней я жила в сумбурном хаосе мыслей. Покидать дворец теперь уже не хотелось. Мне стало очень страшно за Государя. Казалось, если уеду сейчас, то непременно случится беда!

Я успокаивала себя, как могла, думая, что это нервное… Это пройдёт. Нынче всяк находился в напряжение. А тут ещё война на гарнизоне молчала!

Петербург был возбуждён.

Офицеры грезили мечтой разбить армию Наполеона, чтобы вернуть честь, потерянную под Аустерлицем. На сегодняшний день назначали бал. Зимний дворец сохранял верность своим традициям: в его стенах по-прежнему устраивали пышные торжества, целью которых было усыпить бдительность взволнованной столичной публики.

Светские ритуалы являлись своеобразным актом общественного представительства дворянина. На балах мы все учились любезничать, влюбляться, пользоваться правами и вместе с тем покоряться обязанностям благородного племени. Тут учились мы и чинопочитанию и почитанию старости.

Однако бал балу рознь. Нынешние торжество напоминало скорее пир во время чумы.

Многие семейные пары, в особенности молодожёны, с недавнего времени стали чаще ссориться: мужьям не терпелось отправиться на войну, а их жёны всячески этому сопротивлялись. Испокон веков женщины делали всё, чтобы отгородить мужчин от могил, но их туда так и тянет.

В воздухе висела неопределённость. Нам всем требовалось отвлечься, забыться. И не заглядывать в завтрашний день. Мы все притворялись, что не чувствуем страха, напрасно надеясь продлить мирные дни. Придворная жизнь уже не струилась бурным потоком, обмелев до ручейка.

Каждый из нас в глубине души ждал дурного: артиллеристского залпа, взрывов картечи, смертоносного огня канонады; вот-вот случится что-то страшное – с минуты на минуту! Кавалеры то и дело поглядывали на часы, а дамы пугались любого резкого шума, принимая звуки праздной жизни за свист вражеских пуль.

Александр соврал, сказав, что военное положение в стране объявят со дня на день. Прошло без малого две недели, а фронт по-прежнему оставался чист. Что происходит?.. Когда уже всё начнётся? Ужель Государь перенёс войну на будущий сезон?

Когда боишься чего-то, то хочешь, чтобы это скорее пришло и ушло. Но компания никак не начиналась, и это сводило с ума, доводя градус общественного ожидания до критической отметки.

А совсем недавно, ко всеобщему удивлению двора, Александр отменил поездку в Вильно, намеченную на конец лета. С чего бы вдруг? Вспоминая наш разговор в кабинете, мне чудилось, будто я упустила нечто важное… Но думать об этом спустя двенадцать дней не имело смысла. Исправить уже ничего нельзя.

Распахнув глаза, осознав, что как-то надолго погрузилась в размышления, я вновь обращаю внимание на окружающую реальность. Весь зал был охвачен ослепительной зарёй, сверкая и переливаясь в отблесках тысяч свечей. Я сидела возле стены, недалёко от карточного стола Вдовствующей Императрицы, за которым играли в вист.

Мария Фёдоровна держалась величественно, смотря на окружающих с подчёркнутым превосходством. На ней было платье асимметричного покроя из плотного китайского шёлка цвета слоновой кости, отделанное бархатом песочного цвета с рельефным узором. На голове августейшей матери тёплым светом сияла любимая её диадема, названная «Колосья» [4], сплетённая из филигранных колосков ржи, вперемежку с витиеватыми стебельками льна, усыпанных бриллиантами, в центре которых помещался уникальный белый сапфир, олицетворяющей солнце.

Императрица выглядела безупречно!

Натянутая улыбка не сходила с моих уст в течение всего вечера. На балах не принято выказывать грусть или безразличие, потому приходилось, что называется, держать лицо. Сохраняя деланный безмятежный вид, я наблюдала за жизнью вокруг, от скуки изучая приглашённых гостей.

Кристально-чистые зеркала отражали самых разных представителей света: тут были и вельможи Екатерининского двора в глазетовых фраках, и пожилые дамы в тяжёлых платьях на фижмах, с орденами и лентами на груди, щёголи в высоких галстуках, и щеголихи с султанами пышных перьев в волосах.

Элегантные пары, подчиняясь стройным ритмам придворного оркестра, выплясывали Русскую кадриль[5], сменяя фигуру за фигурой, грациозно кружатся по начищенному паркету.

Прочий люд рассредоточился по залу: кто-то вёл оживлённые беседы о литературе, театре, последних новинках сезона, кто-то заключал выгодные земельные сделки, дамы сплетничали. Мимо меня проплывали удивительные фасоны, которые манили обернуться вслед, внимательнее изучить их и непременно дать оценку, что я и делала, приглядываясь к окружающим.

Явиться на Императорский бал в платье за семьдесят рублей было просто неприлично! И, разумеется, этикет не позволял предстать при дворе в уже ношенном ранее бальном платье. Императрица Мария Фёдоровна, была очень взыскательна на этот счёт.

Разнообразие отделки некоторых нарядов, носимых наиболее обеспеченными дворянками, потрясало воображение. Замужние дамы, ко всему прочему, сгибались под тяжестью бриллиантовых украшений, тогда как молодым барышням носить бриллианты строжайше воспрещалось; изощрённость их модных фантазий сказывалась главным образом на причёсках, убранных цветами, или на греческий манер диадемами из камей и жемчуга.

Придворный туалет назывался Court Dress[6] и включал в себя обязательное наличие трена[7]: я видела много красочных шлейфов – мерцающие атласные, вышитые тонкой битью, бархатные, со сплошным застилом золотой канители, и даже отороченные мехом – они тянулись за своими хозяйками столь величественно, будто каждый из них принадлежал к владетельному или правящему дому.

Что до фрейлин, то красота отделки их туалетов напрямую зависела от благосостояния родителей. Я вот, например, не могла позволить себе одеваться роскошно. Матушка ежемесячно присылала мне из Парижа фиксированную сумму, но совесть не позволяла тратиться на излишки.

К своему белому платью, укрытому белоснежной сеткой кружева, я прикрепила букет живых тубероз, от которых исходил нежный аромат, дарующий умиротворение. Говорят, Мария Валевская предстала перед Наполеоном в их первую встречу в точно таком же платье. Не то, чтобы я подражала этой женщине, просто у меня не было охоты заботиться о туалете, потому выбрала самый неброский фасон.

Насмотревшись на светских модниц, я переместила взор туда, где толпились мужчины, чтобы оценить и их. Улыбка сошла с уст в тот момент, когда среди пёстрых мундиров, блеска медалей и наградных крестов, выросла фигура Императора.

Впору было отвернуться, но я поймала себя на мысли, что не могу этого сделать…

Александр стоял возле дальней стены, облачённый в мундир лейб-гвардии Преображенского полка с красным нагрудником, шефом которого числился с момента восшествия на престол, а против него располагался Великий Князь Константин Павлович в генеральском мундире лейб-гвардии Конного полка с аксельбантом. Братья смеялись, ведя бурный светский диалог.

Константин с годами всё более походил на своего отца, Императора Павла. Он обладал тем же запальным, но отходчивым нравом, а вдобавок ко всему был наделён невероятной харизмой, которая находила отклик во многих сердцах, в том числе и в представителях гвардейской элиты. И даже сейчас, когда цесаревич активно жестикулировал, подвижная фигура его создавала контраст на фоне станичного царственного собеседника, обличая простодушный характер.

Александр смотрел на цесаревича с умилением, придерживая брата за предплечье, чтобы тот не сильно махал руками, а Константин всё смеялся, то приподнимая, то опуская косматые брови.

Внезапно двери в залу отворяются, являя взору изумлённой публики Министра полиции Балашо́ва, который должен был находиться в Варшаве.

По зале прокатился тревожный шёпот, растворившейся в звуках гремящего оркестра. Императрица Мария Фёдоровна, оторвавшись от карт, и, приподняв голову, проводила силуэт Александра Дмитриевича напряжённым взглядом.

Ужель это то, о чём я думаю? Объявление о войне сделают сегодня?

До меня добрались нервозные восклицания дам, их обречённые вздохи, однако музыку остановить не посмели. Бал продолжался. Разнообразный рисунок Русской кадрили перестроился в фигуру "воротца", через которые побежал ручеёк смеющихся пар.

Балашóв, был мужчиной среднего роста с приятной, располагающей наружностью. Он проследовал чеканным шагом до свиты Императора, раскланиваясь со знакомыми, не теряя военной выправки; лицо его было напряжено. Казалось, Министра ни сколько не занимало окружающие веселье: врезаясь острым клином в разнородную толпу, он только и делал, что извинялся за доставленное неудобство.

Наконец, добравшись до Александра, который встретил его радушной улыбкой, мужчина стукнул каблуком о каблук, отдавая честь. Константин Павлович, нахмурившись, отошёл в сторону, шепнув что-то напоследок августейшему брату, уже собираясь было совсем уйти, но, был пойман им за руку: Александр ненавязчиво отодвинул цесаревича за спину, давая понять, что тот ещё нужен.

Приблизившись к изъеденному всеми взглядами в зале Министру, Государь указывает на своё левое ухо, и Балашов, наклонившись, шёпотом докладывает о цели своего таинственного визита.

Всё то время, пока они стояли так, по костяшкам правой руку Александра скакало круглое стёклышко лорнета, верно указывающие на взволнованность державного правителя.

Губы мои пересохли, и я даже поднялась с места, словно взаправду имела шанс услышать обрывки далёкой речи.

Александр вдруг резко меняется в лице, устремляя на Министра холодный непроницаемый взгляд. Они смотрели друг на друга настороженно, и каждый со своей стороны ждал от другого каких-то действий. Следуя законам вездесущего политеса, Александр быстро берёт себя в руки, принимая от Балашо́ва дорожный конверт: срезав сургучную печать лорнетом, он разворачивается к Константину и погружается в чтение.

Проходит около пяти минут, прежде чем царская длань взмывает вверх, подавая сигнал распорядителю бала, чтобы остановил оркестр. На головы присутствующих обрушивается звенящая тишина, прерываемая рваными вздохами, летящими со всех сторон.

Объятая волнением, я хватаюсь за живот, в то время, как Александр выступает навстречу публике, попутно похлопав Балашóва по плечу, благодаря его за службу.

— Господа, прошу минуту внимания, – объявляет он на французском, выдерживая академическую паузу, сосредоточивая на себе внимание присутствующих.

Его стройная величественная фигура отражалась во всех зеркалах и даже в хрустальной люстре под потолком, которая множила царственный облик на десятки тысяч маленьких копий. Император Всероссийский изъявил желание обратиться к народу, а значит, все звуки во вселенной должны смолкнуть.

Офицеры выпрямляются в стойку смирно, вскидывая головы, дамы прижимаются от страха – кто к родителям, а кто к сопровождавшим их кавалерам.

Великий Князь Константин смирил гонца, принёсшего в их семью дурные вести, недобрым взглядом. Сам Балашóв предпочёл притвориться невидимкой, с не читаемым выражением лица уставившись на того, кто был сейчас в центре всеобщего внимания.

Мария Фёдоровна смотрела на царственного сына как-то подозрительно, словно уличив во всём происходящем подвох. Романовы чувствовали друг друга кожей, сплетаясь невидимыми нитями в минуты тяжких испытаний, и потому выражения их лиц было почти одинаковыми.

— Удивительные вещи происходят нынче в Петербурге… – загадочным тоном начал Государь, опуская взгляд на строчки письма, что держал перед собой. — Его Величество, Император Франции, Наполеон Бонапарт… – его благородный лик, носивший отпечаток болезненной бледности, был овеян лёгким волнением. — Милостью Божьей, Их Величество шлёт русскому народу привет с берегов Немана и просит уведомить, что в скором времени вступит на территорию Российской Империи… в качестве гостя. – На этих словах зал наполнился бессвязным ропотом.

Александру пришлось напрячь связки, чтобы его услышали:

— Избрав своим долгом восстановить доверительные отношения между нашими державами, Его Величество, ко всему прочему, рассчитывает на понимание со стороны русских подданных и надеется на их поддержку при заключении достойного мира между Россией и Францией, коих никогда не считал должными воевать за чужие интересы. – Демонстративно сложив письмо, августейший не препятствует выходу негативных эмоций.

Гудение и ропот усилились. Паника живо охватила массы. Я и сама с трудом верила происходящему, неуклюже рухнув обратно на стул.

Я видела как Константин зашёлся глухим кашлям, а Мария Фёдоровна, позеленев от злости, забыв о манерах, вышла из-за стола и направилась к выходу, приказав фрейлинам не ходить за ней.

Благо, Александр вовремя берёт ситуацию под контроль, призывая гостей к порядку:

— Мы, Александр l, как представитель нации, обязуемся принять иностранную делегацию в соответствии с установленным протоколом. Петербургу выпала честь сыграть роль международной политической арены. Вынужден просить Вас о снисхождении для наших гостей, поскольку целью этого визита станет вопрос об участии России в боевых действиях. Крайняя мера, приятная Бонапартом в отношении России, говорит о его исключительном желании прийти к мирному соглашению. Я понимаю, господа, что не в наших правилах мириться с врагами. Но именно в наших интересах не допустить лишней крови. Все войны кого-нибудь заканчиваются, уступая место добродетельным временам. Разделяйте это чувство, распространяйте его между друг другом и верьте, что я сумею ценить оказанное доверие…

Речь окончилась следующими замечательными словами:

— Глубокое впечатление этого собрания сохранится в моей душе и всегда будет соединено с желанием доказать Вам, как искренна моя любовь к Вам и насколько Ваше поведение будет иметь влияние на будущность всей России! – дав сигнал оркестру, Государь спешит ретироваться, оставляя подданных наедине с их мыслями.

Следом убегает и Константин, таща за собой растерянного Балашóва. Бедный Александр Дмитриевич… Не легко же ему дался общественный подвиг! Вся страна готовилась искупаться в крови, а он взял и нарушил эти планы.

Балашов – герой! Ему памятник за такое нужно поставить!

Я чувствовала, что грядёт второй Эрфурт. Второй Тильзит. Не верилось, что Александр всё же усмирил амбиции и написал Наполеону. И неужели Император Франции – сам Наполеон Бонапарт! – вместо того, чтобы выкатить пушки, вопреки всему счёл разумным приехать на переговоры лично?

Наполеон не переставал меня удивлять…

Похоже, этим двоим судьбой предназначено держаться вместе.

— Помилуйте, что за вздор! – один из молодых корнетов, вспылив, выбрасывает перчатку на пол, точно заявляя о намерение вызвать на дуэль весь мир. Натура его, очевидно, противилась придворным интригам, перевернувшим события с ног на голову. Непокорного юнца трясло от злости. Сначала Государь велит им воевать, потом умирать, затем заставляет принять позорные условия Тильзитского мира, и вот, когда судьба, наконец, дарит России редкий шанс поквитаться с врагами – армию вдруг возвращают, объявляя о торжественном перемирии.

Никакими словами невозможно было умаслить воинственную молодёжь.

— Это издевательство над воинской честью! Доколе можно с нами играть? Кто, ежели не мы, отомстит Франции за русских солдат, павших на полях сражений? Я не намерен это терпеть! – другой офицер, стоящий поодаль от первого, разбивает бокал об пол, засыпая осколками платье своей супруги, тщетно пытавшейся его успокоить.

Развернувшись, он устремляется прочь из зала, не желая участвовать в разыгравшимся цирке…

И тут началось…

— Я умру, но не подам руки французу! – провозгласил гусар Павлоградского полка в ярко-бирюзовом ментике, что стоял на противоположном конце зала.

— Уж лучше застрелиться, нежели вновь ступить на Императорский двор! Нас предали, господа. Безбожно предали! – вторил его собрат по оружию, сплошь одетый в чёрное – гусар Александровского полка.

— Не нам ли твердили о неотвратимости войны? О священном долге перед Отечеством? И поглядите, каков итог сей профанации! – слова эти принадлежали уже гражданскому лицу: пожилому чиновнику, пыхтевшему от досады, который и на войну-то не собирался, в силу преклонного возраста, но почему-то возмущался громче всех.

Прочувствовать глубину обиды русского офицера мог лишь такой же офицер. Гражданским не понять, что значит честь мундира и воинская гордость.

На глазах многих присутствующих блестели слёзы. Женщины, не смея перечить непримиримым мужьям, плакали скорее от счастья, чем от обиды, а молодые офицеры были оскорблены перспективой брататься с врагами.

Атмосфера накалялась. Казалось, что если кто-нибудь теперь крикнет: "Вперёд! На штурм дворца!" – толпа решительно двинется вперёд.

На месте Александра, я бы спала сегодня с открытыми глазами…

— Полно Вам, господа, сам Бонапарт нонче в столицу мчит. Это ли не чудо?.. – прорезался в толпе глубокий голос неизвестного господина, лица которого не было видно. — За сим славным генералом, победителем Тулона, несётся ветер перемен… Кто знает, быть может, преобразования надобны России?

И после этих слов, в зале зазвучали уже совсем другие речи:

— А есть ли смысл сражаться? Сберечь мир для потомков – вот истинная цель любой нации! – со знанием дела говорила молодая графиня, известная светская львица.

Её поддержали сторонники про-французской придворной партии:

— Мы без войны возьмём Бонапарта. Мы не Европа, с нами будут считаться! – воодушевлённый сменой политического вектора, некий франт уводит под руку смущённую барышню, исполнять контрданс.

— Миру – мир, господа. Миру – мир! – заключил кто-то из высших сановников, и некогда разрозненные пары вновь соединились на танцевальной площадке.

Общественное мнение, как это часто случается в светских кругах, разделилось. Кто-то поспешил покинуть Зимний, поклявшись впредь никогда не переступать порога царской резиденции, иные уже вовсю обсуждали детали предстоящего визита Наполеона в Россию.

А что же сам Александр?.. Что он чувствовал? О чем жалел? О чём подумал, когда остановился на краю обрыва?.. Каким образом он сможет разоружить десятки вышколенных батальонов, стоящих на границе? Солдаты потребуют у него, по меньшей мере, объяснений…

Но, сделав шаг навстречу переменам, Александр, очевидно, не собирался отступать. Да и отступать ему было некуда. Позади – презрение и угроза военного мятежа. Впереди – манящая неизвестность, шанс урвать у судьбы лучшее будущие.

Я страшно им гордилась, веря, что он всё выдержит и всё преодолеет, потому что уже переменился, став сильнее, чем был прежде.

Отныне дела в нашей Империи пойдут на лад.

Кабинет Александра I в Зимнем дворце. худ. Плахов Л.К. 1830-е.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

Ссылки:

«Мне думается, сама Мадам Жорж[1], звезда придворных театров, не отыграла бы мученицу лучше. »

★ Мадемуазель Жорж (1787-1867 гг.) настоящее имя — Маргарита Жозефина Веймер — одна из самых видных актрис Франции начала XIX века. В 1808-1812 годах жила и работала в России.

« — Помните, канцлер Бестужев[2] сказал однажды: «Я хочу, чтобы меня судили не современники, а потомки... »

★ Алексей Петрович Бестужев-Рюмин (1693–1766 гг.) — русский государственный деятель и дипломат, Канцлер Российской Империи при Елизавете Петровне.

«Кто-то из друзей заботливо накинул на плечи сего ангела пушистое манто, после чего он деловито щёлкнул пальцами, подавая сигнал кучеру, чтобы скорее распахнули двери высокой кареты, украшенной витиеватой резьбой и серебряной рокайлью[3] на крыше.»

★ Рокайль (фр. rocaille, произносится «рокай») — элемент орнамента в искусстве XVIII века; стилизованная морская раковина.

«На голове августейшей матери тёплым светом сияла любимая её диадема, названная «Колосья» [4], сплетённая из филигранных колосков ржи, вперемежку с витиеватыми стебельками льна, усыпанных бриллиантами, в центре которых помещался уникальный белый сапфир, олицетворяющей солнце.»

★ «Колосья» – одно из самых красивых и любимых украшений Марии Фёдоровны. В создание этого ювелирного творения братья Дюваль постарались вложить всё могущество, красоту и плодородность Русской земли. Отсюда второе название диадемы «Русское поле». К сожалению, это украшение в 1927 году вывезли из страны и продали на аукционе Christie's. До настоящего момента о местонахождении диадемы ничего не известно.

«Элегантные пары, подчиняясь стройным ритмам придворного оркестра, выплясывали Русскую кадриль[5], сменяя фигуру за фигурой, грациозно кружатся по начищенному паркету.»

★ Русская кадриль как по манере исполнения, так и по своим фигурам значительно отличается от своего первоисточника — бальной кадрили. В русской кадрили от 3 до 14 фигур, главные из них: «корзиночка», «воротца», «звёздочка», «гребёнка», «круг». Знаменитая Французская Кадриль в том виде, в котором мы её знаем, появилась в России лишь в конце 1810-х — начале 1820-х годов.

«Придворный туалет назывался Court Dress[6] и включал в себя обязательное наличие трена[7]»

★ «Court Dress» или «Manteau de Cour» – «придворное платье», входит в категорию вечерних нарядов – «Full dress». У каждого двора Европы существовала своя "униформа" для придворных.

★ Трен – тоже, что шлейф.