Аленький цветочек

Давным-давно, или может не очень, а всего лет триста назад, жил был один купец. И было у него три дочери: одна красавица, одна умница и младшая – любимая.

Младшая по тогдашней моде была не прелестница – телом худа, лицом бледна, нравом тоже не вышла, на язык остра – за словом в карман не лезла. К рукоделию склонности у нее не было, все больше книжки читала заграничные, которые папенька из своих торговых авантюр привозил. А чтобы читать сподручнее было, пришлось и языками иностранными овладеть, для чего были купцом гувернеры выписаны. Учителя были неважнецкие, даром один на родине был цирюльником, второй сапожником, а третий и вовсе садовником, но с горем пополам грамоте обучили. Так что младшенькая купеческая дочка полдня за романами рыцарскими просиживала, а полдня еще какой-то дурью маялась. И старшие дочки тоже время зря не теряли, разглядывали журналы модные, обучались светским танцам да музицированию.

Младшая же на роялях не играла, песни тоже не пела – голосом бог обделил, зато папенька мог с ней в шахматы поиграть – а больше и не с кем ему было: гувернеры к игре оказались неспособными, да и без толмача не понять было, что они там бормочут по иноземному.

Маменька у купеческих дочерей давно от чахотки померла, а мачеху купец привезти не решился, уж больно младшенькая плакала горько, что изведет бедных сироток чужая баба, да и папеньку заодно, на богатство его польстившись.

Вот собрался купец на очередное предприятие. Дочери, как обычно в слезы – куда ж ты на зиму глядя. Но папенька на сантименты не купился – капиталы сами себя не приумножат. К Рождеству обещал вернуться, с подарками иноземными. Дочки журналы да романы бульварные до дыр зачитали, со скуки сохли – поплакали для вида и согласились, что пора папеньке по делам ехать. И тут же засуетились сундук походный складывать.

Купец уже на выходе почти, решил морсу хлебнуть на дорожку, да вспомнил: дочери-то почитай взрослые, надо бы поинтересоваться, каких гостинцев их душа желает. Хоть и вдосталь всего в доме, а вдруг есть у них желание какое, заветное. Как да не угодить любимым чадушкам.

Старшая дочка помялась, в зеркальце глянула украдкой – хороша, толста, румяна, чего ж пожелать-то – неведомо. Однако быстро придумала, что на Рождество попросить.

– Привези мне, папенька, платье нарядное, золотом и жемчугом шитое, с корсетом и кринолином, в каких на ассамблеях нынче пляшут. Чтоб я в том платье, краше всех на свете была, чтобы все на меня смотрели и дивились на фигуру мою статную, талию тонкую, да грудь пышную. А прическу заковыристую мне мусье накрутит, он с щипцами для волос да гребнем лучше управляется, чем с падежами да артиклями.

Купец чуть морсом клюквенным не подавился. Ничего не сказал поперек дочери старшей, только подумалось: «Куда тебе платье, Дунька, оно ж тебе будет как корове седло черкесское. Мало тебе танцев с гувернером французским, ассамблеи ей подавай. Где ж такое платье взять, чтобы на такой сдобной наружности талия образовалась».

– Хорошо, свет мой, Евдокия, будет тебе платье, краше которого сама императрица не носила, – кивнул купец, – а что тебе привезти, дочка средняя, Анисья Степановна?

Вторая дочь не растерялась, ножкой притопнула, руки в боки уперла и говорит:

– Привези мне, папенька, сапожки сафьяновые для верховой езды – тонкие, мягкие, чтобы ножку мою обтянули до самого колена, чтобы по вощеным полам не скользили, подметки не стаптывались, а носы не сбивались. А главное, чтобы ноги мои в тех сапожках выглядели изящными да стройными.

Купец покосился на валенки гренадерского размера и почесал затылок в недоумении. Такого и коня нет, чтоб под Аниськой спину не поломал. Но велел гувернеру мерку снять с ножек дочки, заодно и обхваты Дуни записать.

– А что тебе привезти дочка младшая, любимая? – спрашивает купец Настеньку.

– Граци милле, папенька, – Настасья Степановна поковыряла половицу носочком парчовой туфельки преизящного размера, – привези мне цветочек аленький, чтоб краше его во всем свете не было.

Купец аж крякнул: «И эта, хороша. Где ей посреди декабря цветочки-то разыскать. Даром на окне дохнет пятая герань, подаренная сеньором Венченцо. Сорок розовых кустов прошлым летом в полисаднике закопали почем зря. За какие грехи в наказанье мне эта страсть к ботанике».

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Поплыли ладьи белые караваном, а на одном из кораблей и купец наш, Степан, сын Глебов, с делами торговыми. Вез он пушнину, тюки льна и кожи, пеньку и сукно, а обратно собирался вернуться с товарами заморскими, диковинными да невиданными.

Даром, что в родном городе уже не заморозок, а мороз трещит – в странах заморских теплынь. Повсюду апельсины да магнолии цветут. Хороши цветы, только нет среди них того аленького, что мог бы российские холода выдержать, да красоты своей не растерять.

Ходит Степан меж базарных рядов, приценивается да поглядывает. Все дела он провернул, осталось лишь подарки дочерям добыть. Тут ему под руку попал один пронырливый арап. В лавку свою заманивает, товары нахваливает. Зашел купец в шатер. Глядь – висит на чурбане в виде безруких женских форм платье красоты невиданной. Корсет на китовом усе затягивается шнуром серебряными, декольте утопает в кружеве батистовом, воздушном, что пена морская. «А че», – думает купец, – «в таком платье и Дуняшка моя, аки пава величавая в менуэтах бы выступала».

Не пожалел денег Степан на платье, купил, не торгуясь.

– А нет ли у тебя, мил человек, таких сапожек, чтобы ножища моей средней дочки казалась бы в них стройной, что копытце горной козочки? – выспрашивал у торговца купец, не без толмача, вестимо.

Арап распахнул сундуки, рылся в них долго и отчаянно и, наконец, выудил пару сапожек сафьяновых. И так ладно они были сделаны, что одно загляденье, остроносые, мягкие, и каблучок – будто и не каблучок вовсе, а точеная ножка благородного кубка.

Отправился Степан Глебыч домой. Студеное море встретило караван штормом. Кинул торговый люд якоря совсем неподалеку от конечной цели. Целую неделю пил горькую Степан в портовой таверне со скуки, а буря все не стихала. Кручинился он, что не выполнил просьбу меньшой дочери.

Но однажды воскресным утром стихла пурга и стали капитаны нагружать трюмы, чтобы продолжить путь. Обрадовался купец, что скоро увидит он милых дочек, и отметит Рождество уже за семейным столом, но все же решил в последний момент пробежаться по местным лавкам, авось, найдется то, что его Настенька желает.

Хозяин гостиницы весьма сочувственно выслушал престранные разъяснения Степана, чего жаждет душенька его доченьки в подарок на рождество. Покрутил трактирщик пальцем у виска и указал Степану путь за околицу, по дороге извилистой на край города и еще немного подальше. Вот там, говорит, ты и увидишь, что за блажь твоей Насте в голову стукнула. Коли по иноземному кумекаешь, может и сговоришься.

С пьяных глаз купец чуть не заплутал, а пока топал по едва расчищенной колее, темнеть начало и вновь завьюжило. Запахнул Степан шубу поглубже, и уже собрался обратно в трактир вертаться, да вдруг приметил огоньки вдалеке.

С новыми силами зашагал купец вперед быстрее прежнего.

Видит – перед ним чудо чудное, диво дивное: стоит купол из стекла промеж снегов, под куполом пар клубится и лампы горят. Прильнул купец глазом ближе к стеклу и замер, как примороженный. Под куполом цветет сад – не сад, огород – не огород – все кусты да травы разные и диковинные, и знакомые. Будто островок жаркого лета посреди зимы. Даже рядом с куполом снег подтаял, да трава-мурава пробивается. Замер Степан, благоговея, чуть еще прислонился ближе к стеклу, чтобы лучше оазис волшебный разглядеть.

Неожиданно поддалась стеклянная дверь, и ввалился Степан прямо в оранжерею. Видит он, полно здесь цветов аленьких растет, один другого краше. Помутилось в голове у Степана от паров внутри чудесного сада клубящихся, и рухнул он прямо на лавандово-шалфеевую клумбу.

Очнулся Степан от того, что кто-то ему в морду сует соль нюхательную, зело зловонную. И тут же услыхал он брань иноземную, заковыристую. Вернулся Хозяин хоть и в ярости, что Степан дверь распахнул да мороза под купол напустил, но весьма вовремя. Иначе надышался бы купец отравою, что распылял садовник против мышей, медведок, жуков-трещеток, комариков грибных, от тли зеленой, гнили белой и росы мучнистой и прочих тварей вредоносных, что норовят всю флору подкупольную на корню извести.

Разжег хозяин вновь лампы газовые. Вспомнил про закон гостеприимства и позвал визитера незваного в дом, ругая его, почем свет стоит, за неуклюжесть и лаванду помятую.

Смотрит на хозяина Степан и душа у него в пятки сигает от ужаса. Видно, не совсем еще голова его на морозе от дурмана прояснилась. У садовника вместо лица клюв хищной птицы, глазищи, что плошки лупоглазые, и шуба медвежья косматая. Но страх свой купец не выказал, пошел следом, куда указывали.

Дошли они до хором белокаменных. А чудо-чудное все лопочет что-то непонятное. Степан дочкиных учителей наслушался, уже знает, как некоторые слова на французском, итальянском да немецком звучат, похожи слова, да не те.
Пригласил чудь Степана в дом, велел слугам ему чарку поднести. Жидкость цвета темного янтаря клопами несла изрядно, однако душу согрела. А тем временем хозяин уж догадался, что по-голландски гость его совсем не кумекает, и перешел на ломаный немецкий.

Степан, как мог, извинился, и рассказал, что за нелегкая занесла его на волшебный огород.

— Есть у меня три дочки, одна другой краше. Двум старшим подарки я купил, какие были затребованы, а младшей не свезло. Страсть у нее с детства к ботанике. Уж столько она мне гераней да флоксов в саду сгубила — ни счесть. Что ни посадит, все дохнет. Так вот пожелала, моя Настенька цветочек аленький, такой чтоб цвел и не чах на подоконнике ее девичьем.

Хозяин слушает да кивает. Не все разумеет, но кое-какие слова до него доходят.

— Цветы, это прекрасно, менэйр, — вздыхает он сочувственно, — Всегда мечтал я о сподвижнице, что ни об одних балах да самоцветах думы имела, а пытливо интересовалась наукой, чтоб возможно с ней было содержательные беседы вести на предмет этой самой ботаники. А вас бог наградил столь одаренной дочерью... совершенно без всяких заслуг.

— Давеча в конце лета, гувернер ее, что родом из Генуи, подарил ей фикус в вазоне. Так бедняга недолго маялся, зачах и издох за неделю под неусыпным уходом моей Настеньки.

— Соболезную, менэйр, — кивает клювом голландец, — Ваш климат чрезвычайно губителен для южного темперамента. Вы же отправили прах несчастного на его солнечную родину, чтобы он там упокоился с миром?

— Да что вы, герр доктор. Мы закопали его вместе с горшком на заднем дворе. Он там и сгнил поди давно без остатка.

Тут хозяин поманил слугу, и что-то залопотал, отчаянно жестикулируя. Не прошло и четверти часа, как притащил арапчонок горшок с цветком невиданным. Вроде зеленый, а без листьев, ветки мясистые да суставчатые. И каждая веточка оканчивается алым, как кровь бутоном.

— Вот, — говорит хозяин клювастый, — кактус тропический, эпифитный. Радовать будет вашу мефроу Штази в суровые зимние дни обильным цветением. Хоть зальет она его, хоть засушит, хоть на темный подоконник сунет — а будет он только краше цвесть, так и знайте.

Принял Степан в подарок цветок в коробку да платок пуховый упакованным. Да только гложут его сомнения: что там птица эта мохнатая прежде лопотала про дочерей и сподвижниц? И даже на следующий день проспавшись, никак не вспомнить было купцу, о чем он там сам толковал и сколько наобещал в обмен на цветочек аленький.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Однако вернулся купец домой к самому рождеству. Дочки наперебой встречать папеньку выбежали и столпились в горнице.

— Дочери мои милые, дочери мои любимые. Привез я вам подарки заморские да гостинцы к праздничному столу.
Примеряет старшая дочь платье с корсетом. Мусье затянул шнурки, как положено. Все прелести платье подчеркивает, а недостатки умело скрывает. Вот и средняя распаковала обновку. Росту в сапожках сразу на пядь прибавилось, нога постройнела, осанка выправилась.

Протягивает купец младшей дочке горшок с декабристом — Настенька так и млеет от восторга неописуемого. Краше цветов она в жизни не видывала. Алее крови его нежные лилейные лепестки. А что листьев нет — так не беда, оттого только вид загадочнее да волшебнее.

Проходит неделя. Две проходит. Стоит цветочек аленький на подоконнике и не дохнет. Пройдет старшая сестрица мимо — выплеснет в горшок остатки заварки, а он только краше распускается. Залезет на окно кот средней сестрицы в земле покопаться — а цветочку все нипочем. Зачитается Настенька романом рыцарским, позабудет поливать — а кактус все цветет да хорошеет.

Вот только стала замечать Настя, что не весел стал папенька. Терзают его думы тревожные. Стала она его расспрашивать, да так настойчиво, что рассказал Степан дочери про свои злоключения.

Описал он и оранжерею волшебную и хозяина ее, что на чудо чудное и диво дивное похож. Поведал он ей, что подарило чудище ему аленький цветочек, но уж больно дочерьми подозрительно интересовалось.

Задумалась Настенька. Девушка она была начитанная. И сразу решила, что папеньку от дум тяжких надо избавить. Стало быть, надо ехать чудовище расколдовывать. А то, что он там все в оранжерее, да в оранжерее.

Как Степан Глебович не отговаривал дочь, но ничего у него не вышло. Характером она была зело упряма. Как ни плакали сестры, но Настенька была непреклонна.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Вот и голландский лекарь, поминая недобрым словом русские морозы, с трудом выгнал дворника да конюха расчистить дорожки к зимнему саду да к воротам. Любуется он в оранжерее своими тюльпанами, и слышит, гремят колокольцы, мчится тройка прямиком к его усадьбе.

«Кого еще нелегкая в воскресный день несет», — думает Дамиан Кельц, — «Опять, что ли кто рожает или помирать вздумал? Почему во мне возникает необходимость, сразу лишь только я займусь пересадкой бегоний или раскурю трубку около теплого камина?»

Однако из саней, запряженных белогривыми, как снег, жеребцами, выпрыгнула девица-красавица в шитой золотом душегрее, а из-под мышки у нее торчал горшок с живучим и до сих пор цветущим кактусом.

— Сильвупле жевупри авек плезир, — говорит Настенька медоточивым голосом, изображает неуклюжий книксен и добавляет на всякий случай, — Гутен так, минхерц. Граци милле за цветочек аленький.

Остолбенел Дамиан от неожиданности, стянул с головы маску чумного доктора, глаза протер, вытащил руками трясущимися лорнет из кармана и снова посмотрел, не почудилось ли.

Глядит Настенька на чудище лохматое. И видит она, как страшный загнутый клюв падает в снег, как медвежья шуба сползает с плеч, обнажая суконный кафтан — вот оно какое, чудо чудное, на самом-то деле — вполне себе симпатичное.

Вручила Настенька горшок остолбеневшему голландцу и прямиком в хоромы белокаменные — хозяйничать. А Дамиен следом поспешил, припоминая на ходу, что там пьяный русский рассказывал о ботанических пристрастиях своего чада.

Ничего особо волшебного в замке не обнаружилось. Вестимо, расколдоваться успело еще до того, как она по свежерасчищенной дорожке дотопала. Но Настенька не расстраивалась, так даже веселее.

В гостиной же, за чашкой чая, голландец разглядел-таки невероятную стройность фигуры, длинную косу, небесной голубизны глаза, незамутненные математикой, и прочие достоинства будущей фроу Штази.

И стали они жить поживать да детей наживать. Ну, не прямо сразу, конечно. Сначала свадьбу сыграли. Да не одну, а целых четыре.

Откуда четыре спросите? Да все просто очень. Евдокия Степановна, раз пошла такая пьянка, чтобы младшая сестра наперед нее замуж не выскочила, испросила папенькиного благословения обвенчаться с мусье Шарлем. Тем более стоило поспешить, так как никакие кринолины уже не скрывали фигуры, изрядно пополневшей от бесконечной симпатии француза.

Анисья Степановна, как оказалось, испытывала глубокий шарман в присутствии герра Тилля. Их счастью купец также не решился препятствовать.

А что же четвертая свадьба? Ну, так и папенька тоже женился. Что ж ему бобылем жить? Сеньор Венченцо очень кстати оказался переодетой девицей, бежавшей из Генуи от мести враждебного клана. Садовник из нее вышел — врагу в хозяйстве не пожелаешь. А вот жена получилась славная.

Предприимчивый купец тут же придумал, как перевести затратное увлечение младшего зятя в доходное русло, и наладил торговлю луковицами тюльпанов и живучими кактусами, наловчившись их возить напрямую из Голландии. Мусье Шарль открыл модный салон, дабы прически затейливые у дам на голове сооружать, с фрегатами и перьями. Герр Тилль также не оплошал и прославил город своим ателье для дам с рубенсовскими формами.

Вот какую быль я наврал про цветочек аленький. И рад бы еще набрехать, что и сам там был и мед-пиво на всех свадьбах пил, да в то время еще даже мой дед не родился.

Аривидерчи синьоры, ауфидерзейн, вуаля. Не благодарите. Я после еще истинной правды навру.