Аленький цветочек

Аленький цветочек

Глава 1

Редкие лучи солнца, пробиваясь сквозь закрытую шторку, падали на стол, освещая всевозможные наброски. Я никогда не любила задерживаться на чём-то старом, мне всегда хотелось попробовать что-то новое. Именно поэтому у меня было много недорисованных картин. Я начинала и снова бросала, разочаровываясь в своих талантах. Родители считали мое увлечение бесполезной тратой времени, а старшая сестра вовсе не замечала меня. Оставшись одна в своей комнате, я старательно вырисовывала красные лепестки алой розы. Получалось вполне неплохо, я даже гордилась этой работой, но всё же что-то не давало мне покоя. Этот цветок несколько раз снился мне, и почти всегда эти сны были одинаковыми. В них я бежала по выжженной земле, на которой не осталось ничего живого. Над моей головой с громким гулом пролетали военные самолёты, которые я видела только в книжках. И останавливаясь, чтобы перевести дух, я замечала одинокую розу, растущую на этой мёртвой земле. Этот сон не давал мне покоя. Я никак не могла понять, почему мне снится одно и то же...

Конечно, всё это можно было списать на слишком яркую детскую фантазию, последствие прочитанных мною книг, но всё же я никак не могла найти этому объяснение.

Закончив рисовать, я побежала в соседнюю комнату. Мне вдруг непременно захотелось поделиться своей работой. Я хотела, чтобы меня хотя бы раз похвалили, но не тут-то было. Войдя на кухню, я застала очередную родительскую ссору. Мама громко кричала, обвиняя отца в излишнем расточительстве семейного бюджета, а отец молча кивал, глядя куда-то вдаль. Казалось, он совершенно не обращал внимания на упреки в свою сторону, потому что давно привык к этому.

Будучи пятнадцатилетним подростком, я не могла понять всех тонкостей взрослой жизни, но я знала одно: рано или поздно эти ссоры разрушат нашу семью.

Родителям явно не было до меня никакого дела, поэтому я подошла к Алисе, которая в это время крутилась у зеркала в своём новом белом платье.

— Алиса, смотри! — я трясла рисунком перед ее лицом.

Но она, недовольно закатив глаза, отмахнулась:

— Отстань, мелюзга! — фыркнула она, старательно выводя стрелки. — Не видишь, я готовлюсь? У меня сегодня важное свидание!

Мне вдруг стало жутко обидно за то, что меня никто не замечает. Хотелось закрыться в своей комнате, расплакаться, но сделать это значило признать собственную слабость. Алиса бы только посмеялась надо мной. Из раздумий меня вырвал резкий, надтреснутый голос диктора, сменивший спокойный прогноз погоды.

«Объявляется военное положение, наступление немцев», — назойливо жужжало радио, перекрывая любые звуки. Всё вдруг стихло, Алиса замерла с тушью в руках, мама перестала кричать, а папа заметно побледнел. Моя детская обида мгновенно исчезла, съеденная всепоглощающим страхом. Ноги будто вросли в пол. Я почувствовала странную тяжесть в теле, будто каждая клетка моего организма старатели отвергала услышанное. Весь мир замер в ожидании худшего...

Никто не знал, что будет дальше. А я вспомнила свой сон. Выжженная земля. Гул самолетов. И одинокий аленький цветочек, яркий, как капля крови на серой земле. И мне стало до слез страшно.

Глава 2

Не помню, как мы оказались на вокзале. С того момента весь мир погрузился в панику, никто не знал, куда бежать, как защитить тех, кого любишь. Всё безвозвратно изменилось за эти несколько дней. Папа стал еще более серьезным, чем был раньше. Я видела, как он ходил из стороны в сторону, стараясь не показывать паники, но у самого еле заметно дрожали руки. Мама, видя весь этот хаос, перестала обрушивать на папу свой гнев, а к нам с сестрой стала относиться с большей заботой. Ее маска раскалывалась, показывая тревожную женщину с рано поседевшими волосами. Алиса практически не изменилась. Все такая же безэмоциональная и холодная, она, казалось, винила судьбу за то, что та не хотела подстраиваться под ее планы. Все, кроме меня, потихоньку теряли надежду на радужное будущее. Я же была наивным ребенком, грезившим мечтами о переезде в Париж...

Вокзал гудел, как большой улей. Людей здесь было особенно много, потому что каждый хотел сбежать туда, где будет безопасней. Пыль, столбом поднимавшаяся с земли, загораживала обзор. С каждой минутой дышать становилось все труднее и труднее. Я не знала, куда деться, куда сбежать, чтобы не слышать этого надоедливого гула, поэтому от бессилия прижалась к стене, вдыхая остатки свежего воздуха. Наша семья бежала в глухую деревню к дальним родственникам. Там, по плану отца, мы сможем залечь на дно и быть в безопасности. Все, кроме него самого, потому что его, как единственного мужчину, призвали на фронт.

Отец прекрасно понимал, что с большой вероятностью не вернется оттуда живым. Поэтому он натянуто улыбался, говорил, что все будет хорошо, стараясь убедить нас. Но я почему-то в это не верила. Я сразу поняла, что отец боится. Боится показать свой страх. А больше всего меня удивило то, что он не столько переживал за себя, сколько за нас. Ему всегда было важно, чтобы его семья была в безопасности.

Он заметил мое смятение. Я отстала от всех, стирая с лица пыль, смешанную с холодным потом.

- Кать, нам нужно идти. - сказал он, присев на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной, хотя я давно не была маленькой девочкой.

- Нам? Я знаю, что ты уходишь. - вздохнула я, стараясь не смотреть на отца, потому что боялась заплакать от страха или отчаяния.

— Не переживай, я вернусь, — он сказал это тихо, и я поняла, что он врет не только мне, но и себе.

Я не знала, что ответить. В голове вертелось множество мыслей. А что, если он вернется? Что, если все будет хорошо? Мне отчаянно хотелось в это верить. Я мечтала, что, став знаменитой художницей, я смогу увезти папу с мамой в Париж. Показать им лучшую жизнь, к которой они так давно стремились.

Немного помолчав, он достал из рюкзака толстую тетрадь в потертом переплете.

— Этот дневник я вел, когда был твоего возраста. Сохрани его. Так я всегда буду с тобой. - сказал отец, протягивая мне заветную книжку, которую он всегда прятал на самую дальнюю полку.

- Ты вел дневник? - переспросила я, искренне не веря своим глазам и тому, что сейчас я держу в руках то, что может рассказать о моем отце гораздо больше, чем он сам.

- Да, было время, когда мне было трудно. Эта вещь мне помогала. - ответил отец, выпрямившись во весь рост. Теперь его фигура заграждала последние лучи солнца, отбрасывая такую же большую тень.

- Разве тебе сейчас не трудно? - задала я встречный вопрос.

- Конечно, трудно, но мне нужно о вас заботиться. О себе я буду думать в последнюю очередь. - ответил он, стараясь предать голосу легкость, но он был тяжелее воздуха.

- Будь осторожней, хорошо? - попросила я, подняв на него уже мокрые глаза.

Обняв меня на прощанье, отец перекинулся парой слов с мамой и, шагнув в другой черный поезд, исчез навсегда. Его уход и наше дальнейшее бегство в деревню стало для меня большим ударом. Я несколько дней не могла уснуть, вглядываясь в темноту. Под подушкой лежал тяжелый, пахнущий стариной дневник. Я еще не решалась его открыть. Боялась, что голос отца со страниц окончательно разобьет мою надежду на то, что это всего лишь сон.

Глава 3

Деревянные, почерневшие от времени дома ютились среди голых холмов. Я стояла у окна, затянутого мутной пленкой льда, и смотрела на мир, который стал серым и безрадостным.

С начала войны прошло несколько месяцев, наступили холода, и всё вокруг погрузилось в обыденность тоскливого ожидания. Еды практически не хватало, да и я почему-то есть не могла. Каждый раз, когда мама заставляла меня съесть хоть что-то, я отворачивалась, упорно игнорируя твердый хлеб. Это не было актом протеста, обиды или чего-то еще... Просто каждый раз, когда я пыталась поесть, перед моими глазами всплывала тревожная картина того, как мой отец медленно умирает где-то в окопе. Я скучала и просто не знала, куда себя деть. Эта всепоглощающая тоска разливалась по моим венам, приглушая все разумные мысли. Я думала, что не заслуживаю еды, когда родной отец неизвестно где. Именно поэтому я сильно похудела и могла с легкостью посчитать проступавшие ребра. Но иногда мне все-таки приходилось есть, потому что голод становился невыносимым.

Раньше мои представления о войне были совершенно другими, сложившиеся в основном из прочитанных книг. Отец предполагал, что здесь, в глухой деревне, мы будем в безопасности и сможем переждать не самое радужное время. Но на деле жизнь здесь ничем не отличалась от той, что была в городе. Положение было плачевным. Все вокруг умирало из-за нестабильного климата, а землю сотрясали немецкие бомбы, которые по счастливой случайности падали где-то вдалеке. Здесь не было ничего, что напоминало нам о нормальной человеческой современности. Мы будто откатились на сто лет назад. Вместо радио — слухи, вместо электричества — керосиновая лампа, вместо лекарств — заговоры и травы. Современность умерла где-то там, за линией фронта.

Наши отношения с сестрой не стали лучше из-за обстановки вокруг. Наоборот, мы все больше и больше отдалялись друг от друга. Я даже не помнила, когда в последний раз слышала Алисин смех. Она работала на небольшом заводе, который находился на окраине деревни. Эта работа и недостаток нормальной еды сильно ее изменили. Теперь она напоминала худенькую старушку с выцветшими волосами, а не здоровую восемнадцатилетнюю девушку. Мне становилось невероятно жаль свою сестру, ведь я прекрасно понимала, что внутри она такая же хрупкая, как и мир вокруг...

Переводя дух после тяжелой работы в поле, я стала разглядывать одинокую местность. Серая выжженная земля простиралась на многие километры, и лишь вдалеке, если приглядеться, можно было увидеть уже разрушенный соседний городок и пару голых деревьев. Эта картина очень сильно напоминала ту, что снилась мне незадолго до объявления военного положения. Я и раньше подозревала, что тот сон был вещим, потому что в небе с громким гулом пролетали самолеты красной армии, а прямо под моими ногами я заметила тот самый алый цветок.

«Что же все это значит? Я видела все это раньше», — пронеслось у меня в голове. От этой мысли мне стало не по себе. Я стояла как вкопанная посреди поля, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а перед глазами только этот цветок и гул самолетов...

Глава 4

Сил больше ни на что не хватало. Мое физическое и ментальное состояние оставляло желать лучшего. Мечты о Париже давно угасли, а рисование было отложено в долгий ящик. Неужели война может изменить человека за такой короткий срок? Где же прежняя наивная, добрая Катя, которая жалела даже муравья? Недавно нам пришло известие о смерти отца. По словам сослуживцев, он погиб от пулевого ранения, которое вызвало обильное кровотечение. Обстановка в семье и в кругу родных и так была шаткой, и эта новость окончательно добила всех нас. Больше всех страдала мама. Ей было морально тяжело, потому что она, несмотря ни на что, она любила нашего папу. Они через многое прошли, жили вместе несмотря ни на что не потому, что привыкли друг к другу, а потому, что это была настоящая любовь, которая с течением времени перерастает в привязанность.

Масло в огонь подливали наши ежедневные ссоры с сестрой. Алиса постоянно упрекала меня в том, что я слишком много летаю в облаках, потому что слабая надежда все еще горела в моем сердце.

— Хватит строить воздушные замки! — крикнула она, разрывая бумагу. — Мир не такой, как в твоих сказках! Спустись на землю! Эти слова стали последней каплей. Я выбежала из дома под проливной дождь.

Я бежала под проливным дождем, абсолютно не обращая внимание на холод и голодную боль в животе. «Несправедливо!» — твердила я себе, вытирая кулаком слезы, которые смешивались с дождевыми каплями. Когда дыхание сбилось, я остановилась где-то на опушке леса. От избытка эмоций я даже не заметила, насколько далеко убежала от дома. Оглядываясь по сторонам, я услышала сдавленный стон. Кто-то копошился в кустах совсем рядом со мной.

Все эмоции внезапно стихли, я больше не плакала и даже не чувствовала голод из-за странного любопытства, овладевшего мною в этот момент. Подойдя ближе, я осторожно раздвинула кусты, и моему взору открылась достаточно жуткая картина, от которой перехватило дыхание.

Сначала я увидела бледную, испачканную грязью руку, вцепившуюся в живот. Потом — свернутую в калачик фигуру. Он сидел, обхватив колени, и тихо стонал. Его трясло в лихорадке, а сквозь промокшую насквозь белую рубашку проступало алое, ужасающее пятно. Оно расползалось с каждым его вздохом. От этого зрелища у меня похолодело внутри.

— Эй, ты как? — мой голос дрожал.

Он даже не посмотрел на меня, только глуше прошептал, забиваясь ещё сильнее:

— Не трогайте меня... я не хочу умирать...

Мне вдруг стало невероятно жаль этого покалеченного жизнью ребенка. Что же ему пришлось пережить? Как он сюда попал? Потому что, судя по его виду, он не местный и, скорее всего, сбежал из лагеря. Но ведь никому до этого момента не удавалось сбежать из немецкого лагеря, тем более ребенку не слишком крепкой физической формы. В моей голове вертелось множество вопросов, мне хотелось расспросить его обо всем, но это было бы совсем не тактично.

— Послушай, здесь небезопасно, тебе нужна помощь. — сказала я, осторожно протягивая ему руку.

Он поднял голову, изучив меня с ног до головы. Обычная тактика запуганного человека: сначала изучить, а потом доверять. Странно, но именно такая тактика была мне хорошо знакома, поскольку я большую часть времени находилась в тени, предпочитая наблюдать за миром. Его взгляд метался из стороны в сторону. Глаза отражали яркий, почти животный страх, а руки по-прежнему дрожали, то ли от холода, то ли от всего, что ему пришлось пережить.

Он изучил меня с ног до головы — так делают все запуганные люди. Немного погодя он все-таки ухватился за мою руку и, тяжело дыша, поднялся.

— Прости... Я Давид, — произнес он, избегая моего взгляда и словно не чувствуя боли.

Эта деталь удивила меня больше всего. Неужели он не чувствует боли? Что же это такое? Шок? Очевидно. Его психика потерпела множество потрясений, а человеку в такой ситуации свойственно не чувствовать боли.

— Катя. Тебе нужно в деревню, к людям.

Услышав эти слова, Давид отшатнулся, будто его ударило током. Он мгновенно побледнел, а его зрачки сузились от ужаса.

— Нет, нельзя, чтобы меня кто-то увидел. Я не хочу обратно в лагерь... — сказал он отрывисто, будто задыхаясь от собственных слов.

Я, крепко сжав его руку, почти потащила его за собой, выбирая самые глухие тропинки, огибая задние дворы, чтобы нас никто не увидел. Он ковылял и спотыкался, но я не останавливалась. Я просто не могла оставить человека в беде, потому что в таком случае мне бы пришлось терпеть угрызения совести.

В доме мама, вздохнув, без лишних слов принесла тряпки и миску с горячей водой. Она молча перевязала рану — неглубокую, но страшную. Отломила от нашего ужина краюху хлеба. Лишний рот был ни к чему, но и выгнать его она не могла. Его устроили спать в сарае. Я думала, что он будет спать часами, но он был слишком осмотрительным для того, чтобы спокойно уснуть.

Эта история знатно потрепала мне нервы. Я выбилась из сил и провалилась в сон. Но глубокой ночью меня разбудил тихий стук в стекло. В лунном свете стоял он. Бледный, совсем непохожий на того, кого мы приютили.

— Спасибо, — прошептал он, и его голос сорвался. — Я не могу здесь оставаться. Они найдут. Меня... и вас. — Не дав мне ответить, он растворился в темноте. Я знала, это было только начало.

Глава 5

Но все же далеко убежать он не смог. Я нашла его на следующий день у реки. Он сидел на берегу, бросая в воду плоские камни, которые мгновенно скользили по еще не застывшей воде. Это была ранняя зима, и от реки тянуло ледяным, колющим влажностью воздухом. Мы сидели на промерзшем берегу, и этот холод, кажется, навсегда поселился у меня внутри.

Все это время меня не покидала мысль, что в любой момент на нашу деревню может упасть бомба или к нам придут немцы... От этих навязчивых мыслей не было покоя. Мне не хотелось, чтобы они забрали тех, кто мне дорог. Почему-то я чувствовала определенный долг перед Давидом. Мне хотелось подружиться с ним, расспросить обо всем, что его беспокоит. А все потому, что мне отчаянно не хватало общения. Кроме меня детей в деревне не было, все они умерли в первые дни войны от голода или болезней. С Алисой же я никак не могла найти общий язык...

Но все-таки я решилась заговорить с ним первой, и наш диалог сложился сам по себе так легко и непринужденно. Казалось, мы знали друг друга очень давно, хотя доверие просто так не заслужишь.

— Они забрали мою семью в лагерь... — начал он, глядя на прыгающий камень. — Старший брат помог мне сбежать, но сам не успел. Их всех убили.

Он говорил это с такой бездонной грустью, что я не сдержалась и заплакала. Ведь война забрала и моего отца тоже. Я прекрасно понимала, что он чувствует и насколько сложно вот так быстро повзрослеть.

— Что ж ты плачешь? Жизнь на этом не заканчивается. Мы просто должны выжить.— сказал он, заметив мои слезы. Его спокойствие было пугающим.

- Ты веришь в то, что мы победим? - спросила я, вытерев щеки.

Он поднял на меня взгляд. Теперь его глаза по-странному весело блестели. Наверное, он просто сошел с ума...

- Я верю в то, что ваш народ победит, хотя мне кажется, что и вы не любите евреев. - ответил он, слабо улыбнувшись. В этой улыбке читалось необычное, даже взрослое разочарование. Но несмотря ни на что, он продолжал верить в лучшее.

- К чему ты клонишь? - его слова ужалили меня. Не потому, что это была правда про меня, а потому, что я вдруг ясно представила, через что ему пришлось пройти. Он пострадал не только от рук немцев, но, возможно, и от равнодушия или жестокости таких же, как я.

- Мне не важна национальность человека, мне важно, чтобы он был моим другом.

- Так просто предлагаешь дружбу? Ты же только вчера меня нашла. - Рассмеялся Давид, искренне не веря моим словам.

- А ты против? - спросила я.

Он долго молчал, уставившись в неопределенную точку, словно решая, можно ли мне верить. Ему было сложно доверять кому-то, потому что жизнь научила его что лучше быть одному.

- Я... Я должен тебе. Ты спасла меня. — он замолчал, подбирая слова. — Но дело не только в долге. Ты кажешься искренней. А я уже почти забыл, что такие люди бывают.

Его слова очень сильно удивили меня. Я никак не могла предполагать что наша дружба начнется с определенных обязательств друг перед другом. Но все же я искренне верила в правдивости происходящего. Я к счастью не ошиблась.

Глава 6

Со временем работать в поле стало практически невозможно. Погода менялась слишком быстро, и на смену холодным ветрам пришел первый снег. Наша жизнь продолжала идти своим чередом. Люди со временем привыкли к такому положению и научились жить по-новому. Конечно же, не обходилось без потерь. Многие умирали от голода, потому что больше мы не могли ничего выращивать, а остальной еды оставалось совсем мало. Оставшихся мужчин забирали на фронт, потому что там тоже было немало смертей. Солдат катастрофически не хватало, поэтому брали всех, кто подходил по состоянию здоровья. Все эти события чудом обходили нашу семью, мы держались несмотря ни на что, и казалось, что ничего не сможет нас сломать, но наш позитивный настрой быстро улетучился. Тяжелая работа на фабрике со временем истощила Алисин организм, она стала выглядеть и чувствовать себя гораздо хуже, чем раньше. Она слегла с температурой, которую не могла сбить неделю. Её бил такой озноб, что были слышны стуки её зубов, а по ночам её мучил глухой, лающий кашель, который, казалось, разрывает её изнутри. Мне не хотелось в это верить, я отчаянно отвергала любые сплетни соседей о скорой смерти старшей сестры. Я верила в то, что это всего лишь простуда, и всё это скоро пройдет, но, к сожалению, мои догадки вскоре подтвердились.

В тот день она позвала меня. Видимо, моё постоянное дежурство у её постели смутило её.

Она лежала на чем-то, что очень отдаленно напоминало кровать. Лицо её было белым, как снег за окном. Я подошла ближе и увидела, что потух её взгляд — тот самый, живой и дерзкий. Будто кто-то высосал из неё всю радость.

- Ты все еще злишься на меня? - прошептала она, не поворачивая головы.

- Почему я должна злиться? Ты моя сестра... - ответила я, присев на пол.

Она тихо рассмеялась, и смех перешел в тот самый страшный кашель.

- Эх, Катька... Мне бы твою наивность. До сих пор веришь в чудо? - она повернула ко мне усталое лицо.

И тут мне в голову пришла мысль, о которой я тут же пожалела. Тогда я была на эмоциях, и переживания перекрывали все разумные морали. Я просто не отдавала себе отчет в том, что говорю, и поэтому эти слова были настолько глупыми и необдуманными.

- Ты же не умрёшь? Правда? Все говорят, что ты умрёшь... - я с ужасом услышала собственный голос, срывающийся на плач.

Алиса замолчала. Её худые пальцы с белыми костяшками беспомощно сжали край одеяла. Казалось, она не ожидала такой прямоты. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь её тяжёлым, свистящим дыханием.

— Все... все умрут рано или поздно, Катя, — наконец выдохнула она, и в её голосе не было ни страха, ни злости. Только усталая, бесконечная покорность. — Просто мне придётся сделать это раньше других.

Она снова закашлялась, и этот звук был похож на треск сухих веток. Я инстинктивно поднялась, чтобы помочь, но она слабо махнула рукой, давая понять, что не нужно.

— Не надо. Просто посиди. Посиди со мной, — её голос стал тише, почти шёпотом. — Знаешь, о чём я сейчас думаю? О том самом дне, когда ты прибежала ко мне с своим рисунком... а я тебя не замечала... Из-за какого-то свидания.

Она закрыла глаза, и по её исхудавшим щекам медленно скатились две слезинки. Я замерла, не зная, что сказать. Я никогда не видела ее слез. Сейчас она была слишком слаба.

— Мне жаль, что я была такой... такой дурой, — прошептала она, не открывая глаз. — Ты просто хотела быть ближе. А я... я так торопилась куда-то убежать...

Она слабо улыбнулась своей горькой улыбкой, и мне вдруг стало ясно — она не боится смерти. Она боится чего-то другого. Боится уйти, так и не попросив прощения.

- Я не злюсь... я просто не понимала тебя.- тихо ответила я, и мой собственный голос показался мне чужим.

Немного помолчав, я полезла в свою старую сумку. Под грудами тряпья и старых бумаг мои пальцы нащупали шероховатый край того самого листка. Я достала смятый, пожелтевший от времени рисунок. Ту самую розу из сна, что когда-то казалась такой прекрасной, а теперь напоминала о выжженной земле и гуле самолетов.

Осторожно, будто боясь разбудить тишину, я протянула его Алисе.

—Это та роза... из моего сна. Я храню её. — прошептала я.

Она медленно, с усилием взяла листок своими исхудавшими пальцами. Её глаза, тусклые и уставшие, скользнули по линиям, по алым лепесткам.

—Красивый... — выдохнула она, и в её голосе пробилась слабая, хриплая ниточка чего-то похожего на тепло. — Никогда не бросай рисовать, Кать. Слышишь? Никогда.

Она сделала паузу, собираясь с силами, прежде чем добавить:

—Уедешь в свой Париж... Начнёшь жизнь с чистого листа. И... маму нашу забери.

Я лишь кивнула, сжав её холодную ладонь. Слова застревали в горле.

Алиса слабо улыбнулась, её взгляд стал невидящим, будто она уже смотрела куда-то далеко за пределы этой комнаты, этой войны. Её веки медленно сомкнулись. Дыхание стало тихим-тихим, едва заметным.

Она просто заснула.— упрямо твердила я себе, стараясь не замечать, как её рука в моей стала такой безжизненной и тяжелой. Просто очень устала. Надо дать ей отдохнуть.

Я накрыла её одеялом поплотнее, ещё минуту посидела рядом, слушая её ровное, но какое-то уж слишком бесшумное дыхание. Потом, на цыпочках, вышла из комнаты, унося с собой её последнее обещание.

Спустя несколько часов мама вошла в мою комнату. Она не плакала. Она просто стояла на пороге, и всё её существо было одним сплошным тихим криком.

—Алисы больше нет, — произнесла она глухо. — Она умерла.

Только тогда до меня стало медленно доходить. Она умерла. Прямо у меня на руках. А я, такая наивная, такая глупая, приняла её уход за сон. Что же будет теперь?

Глава 7

С того момента вся моя жизнь превратилась в череду серого шума. Я не слышала ничего, кроме своих мыслей, которые упорно твердили: «Рано или поздно они придут и за тобой...»

Деревня потихоньку вымирала, и здесь не осталось никого, кроме пожилых людей и нас с мамой. Меня не отпускало сильное беспокойство, всё вокруг казалось мне подозрительным и опасным. Нервы были на исходе, и больше я не могла нормально спать. Не знаю, как объяснить всё то, что я испытывала в тот момент. Это чувство может понять только тот человек, который хотя бы раз сталкивался со смертью лицом к лицу. Мне пришлось слишком рано повзрослеть и потерять ту самую детскую наивность, которая была присуща всем.

Давид приходил ко мне очень редко. Я понимала, что он тоже боится, больше, чем я. Каждый раз он пытался прятать этот страх, точно так же, как делал мой отец, но у него ничего не получалось. Всё-таки он оставался таким же травмированным ребенком, неспособным изменить хоть что-то.

Несомненно, он был очень хорошим человеком и, несмотря на свой юный возраст, рассуждал очень здраво. И я искренне поражалась его развитому мышлению. Он мог долго рассказывать мне мифы о древней Греции или, смотря на звезды, с точностью определять их названия. Его присутствие и молчаливое понимание значили для меня очень многое. В такие моменты, глядя на звезды, которые он так легко называл, я понимала, что жизнь, вопреки всему, продолжается.

— Я хочу уехать в Париж и преподавать философию в большом университете. — говорил он, а в его глазах вспыхивали те самые огоньки, что я когда-то видела у Алисы.

— Париж? Я тоже туда стремлюсь. Правда, не знаю, нужна ли я там... — отвечала я. Меня приятно удивляло то, насколько наши желания совпадали. Неужели, став взрослыми, мы сможем уехать в Париж? Но ведь эти мечты были слишком радужными и противоречили действительности.

— Конечно, ты там нужна! Нельзя терять такой талант! — удивлялся он, заново перебирая мои рисунки, о которых я давно забыла. Сама не веря в его слова, я лишь неловко улыбалась, понимая, что всё это только у нас в голове, и реальность на самом деле совсем другая...

К вечеру, когда мне стало совсем тяжело морально, я вспомнила про отцовский дневник, который всё это время терпеливо ждал своей участи. Я хранила его как некий талисман, единственную вещь, напомнившую мне отца. Что же такого было в этой книжке, что он не показывал ее даже маме? Наверное, он стыдился того, что когда-то вел дневник. Ведь это совсем не мужское дело. Но в итоге любопытство, а может, даже отчаяние перевесили все другие моральные обязательства, и я начала читать. Аккуратный, даже немного каллиграфичный почерк свидетельствовал о том, что папа сильно дорожил этими записями. Такой почерк был совершенно не свойственен мальчикам, потому что зачастую почерк моих одноклассников напоминал пиктограммы, а не нормальные буквы.

Меня особенно сильно зацепила следующая запись: «Стыдно признаваться самому себе в том, что я веду дневник. Отец говорит, что это не мужское дело, и лучше бы я научился чему-то полезному и перестал позорить семью. Он всегда так говорит, для него я никогда не был достаточно хорошим сыном. Больше всего он гордился старшей сестрой. Конечно же! Она знала два языка, умела вышивать и даже играла на скрипке. В общем, делала всё, что я не мог. Это мерзкое чувство зависти я никак не могу объяснить. Я не должен плакать, показывать слабость... Иначе и не парень вовсе. А может быть, все они правы... Я даже драться не умею, а от вида крови начинаю паниковать. Наверно, мне будет очень тяжело, если мне самому за себя стыдно. Неужели я настолько жалок? Больше не хочу никому что-то доказывать, я устал. Через месяц мне исполнится 18 лет, тогда-то я точно сбегу из дома, и меня никто не найдет...»

Я еще долго перечитывала последнюю строчку. Почему отец никогда не рассказывал нам о своей семье? Он пытался бежать от собственного «я». Заглушить эту стеснительность и закрытость, но в итоге именно эти качества стали его сильной стороной. Теперь-то я понимала, почему отец никогда не отвечал на мамины конфликты. Не потому, что был слабым, он просто привык скрывать настоящего себя, не показывать эмоции, потому что они были бы равносильны слабости. Немного отойдя от философских размышлений, я поняла, что больше не чувствую ни холода, ни голода, ни даже грусти. Всё это и правда исчезло, потому что я поняла, что отец был таким же, и ему многое пришлось пережить.

Следующая запись, привлекшая мое внимание, была сделана через 4 года, когда моему отцу было 22 года. Эта запись была следующего содержания: «Вчера откопал этот дневник среди своих старых вещей. Я думал, что давно сжег его, но нет. Мое прошлое никогда от меня не отстанет. Не знаю зачем я пишу это. Наверное, от того же одиночества. Или чтобы посмотреть на свою прошлую боль со стороны и понять, что я всё-таки что-то из себя представляю В общем, моя жизнь никак не изменилась за эти 4 года. Я все так же дышу и пытаюсь адаптироваться в обществе, хотя интроверту это сделать нелегко. Зарабатываю на жизнь мелкими подработками, так как из-за моего неполного образования на серьезную работу меня не берут. Я сбежал из дома в 18, как и хотел, теперь живу один с той самой желанной свободой. Я думал, что все это лишь мои собственные недочеты, которые мешают мне нормально жить, но сегодня эти недочеты мне помогли. Протирая стаканы за барной стойкой какого-то захудалого бара, я заметил очень симпатичную девушку, которая выглядела слишком бледно. Она не была пьяной, таких людей я знаю в лицо. С ней явно стряслось что-то серьезное. Поэтому я, как местный герой, решил ей помочь, потому что эта была первая девушка, зацепившая меня с первого взгляда. Оказалось, у нас очень похожи ситуации. Поэтому мы так легко сблизились, не чувствуя морального барьера. Не знаю, что из этого выйдет, но я, кажется, влюбился».

Я отложила дневник. В комнате было холодно и пусто, но внутри меня впервые за долгие месяцы разгорелся маленький, но такой живой огонёк. Он был таким же, как я. Он прошёл через это. Он справился. И его тихая, негромкая сила теперь жила во мне. Это было его главное наследство. Не вещь, а стойкость. И я больше не была одинока.

Глава 8

По прошествии нескольких дней мне стало гораздо лучше, но затянувшаяся тоска до сих пор не покидала меня. Я скучала... Всегда скучала по Алисе, по отцу. Мне хотелось поговорить с ними, но я не могла. Мое беспокойство заметил Давид. Он, как всегда, был слишком внимателен и пытался разрядить обстановку. Все-таки я никак не могла понять его странного поведения. Разве ему не одиноко? Он остался совсем один с вечной паранойей, что его найдут и убьют немцы.

- Я тебя понимаю... Я потерял абсолютно всех и теперь даже не знаю, что будет со мной дальше. - вздохнул он, похлопав меня по плечу. Я не знала, что ответить, лишь продолжала смотреть на неопределенную точку.

Мы сидели в заброшенном, никому не нужном домике на окраине деревни. Последние несколько месяцев Давид жил именно здесь, подальше от людей, которые могли его сдать. Нам удалось хотя бы чуть-чуть улучшить эту хижину. Теперь небольшое темное пространство освещала керосиновая лампа, которая сильно нагревалась, и поэтому нам было тепло. Окна мы закрыли прогнившими досками. В углу валялось пару кусков хлеба и мои недорисованные рисунки. Мы были похожи на тех самых детей-маугли, о которых я читала в запрещённых теперь книжках.

— Я понимаю, но я не могу их забыть, — выдохнула я, и голос сорвался на шёпот. — Мне больно. Даже во сне.

Последние проблески здравого разума в этой темноте угасали навсегда.

— Знаешь, я всегда чувствовал себя одиноко. — начал он, его взгляд устремился на пылинки, танцующие в лучах лампы. Он колебался, подбирая слова.

— Поэтому и хочу в Париж. Не чтобы убежать. Чтобы начать всё с чистого листа. Где моя история никому не будет известна. Где я смогу быть просто человеком, а не беглым евреем.

Он сделал паузу, собираясь с духом.

— У нас есть мечта, Катя. Ради которой стоит терпеть. Ты сильнее, чем думаешь. Поверь мне, ты не одна.

Я не знала, как на это реагировать, что ответить. Давид постоянно умудрялся найти нужные слова, и мне всегда становилось легче. Тоска ненадолго отступила, и я даже улыбнулась.

— Вот видишь, — мягко сказал он. — Уже лучше.

Внезапно снаружи донеслось шуршание. Тихое, осторожное, будто кто-то крадётся по снегу. Давид мгновенно замер, его тело стало струной. В глазах вспыхнул дикий, животный страх.

— Немцы... — выдохнул он неслышно и, заставив себя двинуться и подойти к двери.

Он медленно, с смертельной боязнью, приоткрыл скрипучую дверь. На пороге, к нашему изумлению, стояла большая немецкая овчарка. Шерсть её была в сосульках и грязи, а на передней лапе зияла темная, уже засохшая рана. Собака, осторожно обнюхав воздух, посмотрела на нас умным, почти человеческим взглядом, полным страха и надежды. Затем, хромая, она переступила порог нашего убежища.

— Что она здесь делает? — выдохнула я, не веря своим глазам. Это была не галлюцинация. Это было живое, нуждающееся в помощи существо, такое же потерянное и одинокое, как и мы сами.

Пару минут мы молчали, уставившись друг на друга в полном непонимании. Собака, обойдя наше скромное жилище, спокойно легла рядом с Давидом, поближе к теплу и человеческому вниманию.

Давид осторожно присел на корточки, стараясь не спугнуть животное.

— Смотри на лапу... и на шерсть. Похоже, это красноармейская. Должно быть, сбежала с передовой, — он бросил взгляд на дверь,проверяя, не появился ли кто. — Раненая, голодная... совсем как мы.

Собака, приоткрыв один глаз, лениво вильнула ободранным хвостом. Видно было, что люди для нее — не новость, и в нас она не чуяла угрозы.

Я, почти не думая, отломила от нашего скудного ужина кусочек черствого хлеба и протянула ей. Пес сначала недоверчиво понюхал угощение, а затем сжал его зубами с тихим хрустом. Жадно проглотив, он тут же уставился на меня умоляющим взглядом.

— Думаешь, оставить её? — тихо спросила я. — Мама не сильно обрадуется.

— Она уже всё решила за нас. — с легкой улыбкой ответил Давид, наблюдая, как собака удобно устраивается на старой половице.

— Смотри, уже как дома. Не мы её нашли, это она нас выбрала.

Так мы и поступили. Оставлять живое существо на произвол судьбы мы не могли. Нам, обычным детям, лишенным привычной радости, искренне хотелось иметь такого четвероногого друга. Весь день мы провели за разговорами и рисованием. Обстановка вокруг странным образом налаживалась, мы будто снова ощутили ту самую радость, которой нам так не хватало. Собаку мы гордо окрестили Чижиком, и со временем она стала членом нашего маленького сообщества.

Следующие несколько дней мы выхаживали Чижика. Несмотря на собственный голод, мы отдавали ему последние крошки, и он поправлялся прямо на глазах. Его рана затягивалась, а в глазах появился осмысленный, преданный блеск. Казалось, в нашем хрупком мире наступило желанное затишье. Но в один из вечеров всё изменилось. Чижик, обычно такой спокойный, вдруг замер у двери. Шерсть на его загривке медленно поднялась дыбом. Он сидел, поджав хвост, и из его глотки вырывался низкий, непрерывный рык, направленный в непроглядную темень за дверью. Не в пространство, а именно туда. Словно он видел то, чего не видели мы...

Глава 9

Нас разбудил не стук, а гул. Глухой, нарастающий, как будто сама земля стонала. Мы выскочили на улицу — и застыли, парализованные немым ужасом.

Наша деревня пылала. Не просто горела — её пожирало яркое, яростное пламя, которое рвалось к небу багровыми языками. Воздух гудел от треска дерева и зловещего шипения. Всё было окутано удушающим, едким дымом, который ел глаза и горло. В этом аду нельзя было разглядеть ничего — ни лиц, ни домов, только силуэты, мечущиеся в дымной завесе.

Инстинкт кричал во мне одно: «Мама!» Я рванулась вперед, но Давид железной хваткой вцепился в мою руку.

— Катя, нет! Там опасно! — его голос сорвался на крик, чтобы перекрыть грохот пожара. — Останься здесь! Дыши!

Но я не могла просто стоять. В голове проносились обрывки самых страшных картин. Я чувствовала, как по спине струится ледяной пот, а ноги стали ватными и не слушались. Всё внутри превратилось в один сплошной тяжелый ком ужаса. Мой разум вопил, что надо действовать, спасать, помочь хоть кому-то.

— Послушай меня! — Давид повернул меня к себе, его глаза были полны не страха, а отчаянной решимости. — Твоя мама жива. Я найду её. А ты беги! Беги в лес, к реке! Я найду тебя!

Не дав мне опомниться, он рванулся в самое пекло — худенькая, тщедушная фигурка, растворяющаяся в багровом дыму.

Я осталась одна. Одна с оглушающим грохотом апокалипсиса. Почему? За что? Самый страшный кошмар, который я видела во сне, теперь разворачивался наяву, и я была бессильной зрительницей.

Внезапно мир поплыл. Края зрения стали заволакивать серой пеленой. Едкий дым заползал в лёгкие, вызывая приступы кашля. Я пыталась заставить ноги двинуться, сделать хоть шаг, но они предательски подкосились. Силы окончательно покинули меня.

Я медленно оседала на холодную землю, падая в объятия наступающей темноты. Та самая тьма, что так долго преследовала меня, наконец настигла.

«Вот и конец... — промелькнула последняя мысль. — Так просто... Я не сдержала ни одного обещания. Ни Алисе... ни маме... ни себе...»

И мир погас.

Яркий свет ударил мне в глаза, отчего я очнулась. Только сейчас я поняла, что нахожусь в большой светлой комнате, похожей на дворец. Потолок растворялся в белом тумане, а длинные коридоры тянулись очень далеко. «Где я?» — спросила я саму себя, и мой голос эхом разнесся по комнате. Когда зрение наконец-то пришло в норму, я смогла детальней рассмотреть мир вокруг меня. Это место, в котором я находилась, не было похоже на реальный, внешний мир. Всё здесь было таким невесомым и легким, даже мое исхудавшее тело потеряло массу.

«Я что, умерла?» — пронеслось у меня в голове. Но внезапно перед мной появились две фигуры. Алиса и папа. Они казались мне совершенно другими. Бледная, худая Алиса теперь выглядела слишком хорошо и даже улыбалась мне. А папа... Приглядевшись, я заметила в его животе большой след от пули, который теперь затянулся, оставив на память шрам и багровое пятно на рубашке.

Алиса молча протянула мне руку. Её пальцы были тёплыми и живыми.

—Ты справилась, — сказала она просто, и в её голосе не было ни боли, ни усталости.

—Но как? Вы же... — я не могла договорить, глотая ком в горле.

—Мы всегда там, где о нас помнят, — тихо ответил отец. — Это место — лишь мост. Твой мост к самой себе.

—А что же будет теперь? А Давид?

Отец улыбнулся, и в уголках его глаз блеснул огонек, который я никогда не видела при жизни.

—Твой друг сильнее, чем кажется. Он и тебя заставит держаться. Доверься ему.

— Не вини себя, — мягко, но твёрдо сказала Алиса. — Мы свой выбор сделали. Теперь твой черёд жить. Для нас. Для мамы.

Отец кивнул, и его образ начал таять, как дымка на ветру.

—Мы гордимся тобой, дочка. Пора нас отпустить.

Очнулась я уже в старенькой, полуразрушенной больнице. В воздухе пахло таблетками и пылью, а стены дрожали от каждого шага. С каждым вдохом сознание прояснялось, возвращаясь из того светлого небытия. Я слышала приглушенные голоса, чувствовала ломоту во всем теле, но не могла собрать пазл: как я здесь оказалась?

— Слава богу, ты пришла в себя! — голос мамы прозвучал над самым ухом, и её руки, худые и сильные, обвили мои плечи. Я не могла вымолвить ни слова, лишь вжалась в её объятия, и тихие слёзы обожгли щеки. Тот яркий мир — Алиса, сияющая здоровьем, отец со своим зажившим шрамом — стоял перед глазами. Они обрели покой. И это знание стало моим новым фундаментом. Дышать стало легче, и краски мира, казалось, стали чуть ярче.

Позже, собравшись с силами, я выбралась из палаты. Мне нужно было осмыслить всё, что случилось. Я не была уверена, здорова ли моя голова, но на душе было непривычно светло.

На старом, продуваемом всеми ветрами балконе, стоял Давид. Он смотрел вдаль, а его рука была туго перевязана и неестественно висела, как чужой, тяжелый груз.

— Я рад, что ты жива, — его голос был хриплым, не по-юношески усталым.

— Спасибо, — я прислонилась к холодным перилам. — Ты спас мою маму.

Давид медленно повернулся. И я увидела его лицо. От виска до самого подбородка его прочерчивал багровый, свежий шрам. А его волосы... Его черные волосы стали пепельно-седыми. За одну ночь. Он стоял передо мной не пятнадцатилетним мальчишкой, а старым солдатом, в чьих глазах поселилась вечная усталость.

— Я же обещал. Долги надо отдавать, — он попытался улыбнуться, но получилась лишь горькая гримаса.

— И что же ты будешь делать теперь? — спросила я.

Он помолчал, глядя на руины, что были раньше деревней.

—Теперь буду жить. А потом — уеду. Подальше от этого ада.

— Бросаешь меня? — вырвалось у меня испуганно.

— Что ты, — он наконец рассмеялся, и в этом смехе снова послышался тот самый Давид. — Без тебя мой французский никуда не годится.

И он был прав. Моя мечта о Париже, та самая, что грела во мне все это время, теперь была не просто фантазией. Она была нашим общим планом. Нашим пропуском в другую жизнь.

Эпилог

Прошли годы. Война закончилась, оставив после себя тишину, которая поначалу была оглушительной. Мирная жизнь казалась непривычной, почти неестественной, как слишком тесная новая одежда. Воспоминания стали тихими спутниками, с которыми мы научились жить, не давая им управлять нами.

Давид, мой вечный провидец, как всегда, оказался прав. Красная Армия победила. Его упрямая вера, которую я тогда принимала за безумие, оказалась самым трезвым расчётом.

Сейчас мне двадцать шесть. Я живу в Париже. Том самом, из моих девичьих снов, нарисованных углём на обрывках газет. Иногда по ночам я всё ещё просыпаюсь от гула самолётов, которого нет, ищу рукой на тумбочке кусок чёрного хлеба. Но потом пальцы натыкаются на кисть, а за окном виден не пепел, а огни Эйфелевой башни.

Мои картины теперь висят в галереях. На них — не парижские улочки, а наша река, аленький цветочек, сквозь пепел силуэты в дыму. Это моя война. И люди плачут, глядя на них. Давид, отучившийся на историка и философа, говорит, что я продаю не картины, а память. Он сам ведёт лекции, и его седина в двадцать с небольшим придаёт его словам вес, которого нет у седовласых профессоров.

И он... он смотрит на меня не как на ту девочку из прошлого. В его взгляде я ловлю что-то взрослое, неуверенное, тёплое. Я не знаю, что с этим делать. Вся моя новая жизнь — сладкий, головокружительный сон. Я могу потрогать шершавую стену своего ателье, вдохнуть запах масляных красок и кофе, услышать смех мамы в соседней комнате.

Это доказывает лишь одно: даже самая несбыточная мечта материальна. Нужно только верить так сильно, чтобы пройти сквозь огонь и не забыть, ради чего ты это делал.