Алёшкина кручина

Хоть и братья они перед Богом да друг перед дружкою, а всё ж таки не любит Алёша Добрыню, всё зубы скалит да норов свой молодецкий показывает. Добрыня-то у Ильи первый наперсник, то всем ведомо: только его-то Илья и слушает, только он-то и может унять расходившееся сердце богатырское да кровь горячую остудить – чай, знал князь стольнокиевский, кого за богатырём посылать, чтобы беду от себя отвести. Другое дело Алёшка-пересмешник: не дай Бог слово какое колкое под руку скажет добру молодцу на поруганье да другим на потеху.

Иной раз сидит на пированьице, буйну голову повесив да исподлобья на всех глядючи, а потом как подымется на резвы ноженьки, чарку с зеленым вином опрокинув, да как пойдёт потешаться на чём свет стоит, даром что поповский сын – и Господу-Богу, чай, не постыдился бы слово едкое молвить, – да всё с оглядкой: не усмехнётся ли Илья, супротив князя сидящий, в густую бороду улыбку спрятав, не устыдится ли Добрыня, светлую голову потупив да очами сверкнув, будто сорванными васильками, да только им до него и дела нет: сидят, промеж собой перешучиваясь да товарищей подначивая, а на Алёшку и не смотрят.

Досадно Алёше, что не с братьями сидит, не с могучими богатырями, а посередь стола себе в обиду да другим на потеху, и пуще прежнего расходится, земли под собой не чуя, да только горько от его слов, ядом пропитанных, и сидят богатыри притихшие да пригорюнившиеся и мысли невесёлые в голове лелеют.

Хмурится Илья, на Алёшу глядючи да к речам его прислушиваясь, да и молвит:

– Полно тебе, Алёшка!

Кабы кто другой сказал, не сидеть бы ему больше с Алёшкой за одним столом, да разве ж смеет он Илью-то ослушаться?