Алхимик еë сердца

2025 год, Санкт-Петербург

Лера задержалась в университетском архиве дольше обычного. Она стояла в полутёмной комнате университетского архива, наслаждаясь атмосферой, которая напоминала забытые миры. Осенний дождь стучал в высокие окна, превращая пыльные стеллажи с рукописями в подобие лабиринта из теней и полумрака. Свет от фонаря давал магический отблеск на пол, где были видны пылинки. Каждая пылинка в этом танце света напоминала золотую пыльцу из сказок о Фейри — обманчиво прекрасную, но несущую зуд в легких. Лера чихнула, и эхо разнеслось под сводами, будто проснулись призраки отвергнутых диссертаций.

Она знала каждый стеллаж здесь лучше линий на собственной ладони. В третьем ряду слева пахло сушеным шалфеем — кто-то в 1920-х подкладывал травы против моли, и теперь аромат смешивался с кисловатым запахом разлагающейся бумаги. На полке под трещиной в виде молнии лежала переплетенная в человеческую кожу рукопись 1583 года (как гласила этикетка, хотя Лера подозревала, что это всего лишь розыгрыш аспиранта-медика 19 века). Тысячи папок, пахнущих старыми книгами, словно шепчут: «Здесь спрятаны тайны». Но сегодня, как и всегда, они молчат. Она проводит пальцем по корешкам, смахивая серую пыльцу времени.

— Диплом о раннем средневековом оккультизме не напишется сам, а мой научрук уже вторую неделю хмурится в почте: «Лера, где ваши главы?» - прошептала себе под нос Лера.

— Эй, призрак архива! — голос Макса врезался в тишину, как нож в пергамент. Он стоял в портале готической арки, держа стаканчики с кофе, словно языческий жрец с дарами. Рыжие локоны его пылали в луче света, создавая нимб вокруг головы. — Ты же обещала быть на лекции Смирнова. Опять закопала себя здесь?

Протягивая ей стаканчик:

— Твой любимый: тройной эспрессо с сиропом чёрной смородины и.. — он сделал паузу, доставая из кармана куртки завернутый в салфетку круассан, — секретное оружие против ноябрьской хандры.

Лера машинально поправила серебряный кулон в виде змеи Уробороса — подарок от покойной бабушки, изучавшей народные фольклоры разных стран. Макс был единственным, кто знал, что под ее свитером цвета архивной пыли скрывается татуировка с руной Эйваз. Они познакомились на первом курсе, когда он, перепутав аудитории, ввалился на лекцию по палеографии с гитарой за спиной и синяком под глазом, позже выяснилось, что защищал честь бездомного пса от компании гопников. И этот случай стал началом их дружбы.

— Обещала в прошлой жизни, — бурчит, но берет кофе. Горячий, сладкий — именно так, как любит. Макс знает. Они учимся вместе с первого курса, и он до сих пор верит, что она «обязана вылезти из склепа и найти парня».

— Смотри, — он тычет пальцем в мою груду бумаг, — через год ты станешь той самой бабушкой из анекдотов, которая завещает библиотеке свою душу, заядлая книжная червяка, ты…

Лера закатывает глаза, но внутри — колет. Он прав. Последние месяцы сливаются в серую массу: лекции, архив, ночи с конспектами. Даже пятницы с подругами теперь сводятся к переписке в чате: «Извините, ребята, дедлайн…»

— Смирнов сегодня разбирал "Молот ведьм" через призму фрейдизма, — Макс уселся на стол, задев локтем карту звёздного неба 1678 года. — Утверждал, что инквизиторы проектировали собственные подавленные либидо на...

Голос друга забулькал, Лера похлопала Макса по спине, чтобы он откашлялся.

— Благодарочка, Лерунь. Ладно, мне пора, мне еще на работу топать.

Но прежде, чем спросить, что там с инквизиторами, Макс уже спрыгнул, оставив на пергаменте пятно от кофе в форме Италии. Махнув рукой Лере, он выбежал из архива.

После его ухода Лера возвращается к полкам. В секции "Некаталогизированное" пахло иначе — здесь витал запах влажной земли и медной окиси. Её личный ад. Здесь десятилетиями сваливали то, что лень разбирать. Ящик XVIII века с выщербленными углами оказался заполнен письмами на берёсте, завёрнутыми в ткань, сотканную из крапивы и человеческих волос, анализ 1998 года, согласно прикреплённой записке, показал наличие ДНК трёх разных людей. Рука натыкается на шкатулку под грудой пергаментов. Чёрное дерево, обработанное по технологии, утраченной после Великого Лондонского пожара. Уголки не просто проржавели — они были покрыты патиной, напоминающей запёкшуюся кровь. Внутри, на бархате цвета воронова крыла, лежало зеркало. Не просто зеркало. Овальное, в раме, покрытой символами: змея, кусающая хвост, переплетённые треугольники, цифры в кругах… Алхимия. «Magnum opus», — узнаю этапы Великого Делания. Но зачем кому-то украшать этим зеркало?

Подносит ближе. Грязь веков скрывает стекло. Рукав свитера стирает налёт — и она вздрагивает. Отражение дрожит, будто вода. Нет, не дрожит — движется. Тени за спиной колышутся, хотя Лера стоит неподвижно. В ушах звенит, как будто кто-то кричит сквозь толщу воды…

— Лера! — Голос сторожа вырывает меня из транса. — Закрываемся через десять минут!

Зеркало падает обратно в шкатулку. Сердце бьётся так, будто она пробежала марафон. «Воображение. Недостаток сна. Переутомление», — твердит про себя, но пальцы дрожат, застёгивая рюкзак.

Вечером, за чаем в общаге, Катя, моя соседка-биологичка, тыкает в меня вилкой:

— Ты похожа на того хомяка из моей лаборатории, — Катя, её соседка, щёлкнула зажигалкой с принтом ДНК, поджигая ароматическую свечу "Ваниль". — Нет, серьёзно. Бездумно бегаешь по колесу. Ты опять возилась с теми проклятыми фолиантами из спецхрана?

Лера молчала, наблюдая, как капля чая падает на открытую страницу дневника 1612 года: "...зерцало сие показует не лик, но душу, и ежели узришь в нём очи без веков..."

— Спасибо, — фыркает. — Ты всегда умеела поддержать.

Но ловит себя на мысли: зеркало. Завтра надо вернуться. Надо проверить…

Ночью Лере архивы снятся иначе. Бежит по коридорам, где вместо дверей — зеркала в свинцовых рамах. В одном - девочкой в платье с кружевным воротничком, читает "Гипнэротомахию Полифила" вместо букваря. В другом — старуха вырезает ножницами что-то из собственной груди. А в конце тоннеля... Оно. Зеркало дышит, и сквозь треснувшее стекло просачивается золотая жидкость. Руки, десятки рук, цепляются за раму.

Просыпается с вкусом железа на языке. На столе — конспект с автоматическим рисунком: бесконечные спирали и надпись "UT CLAVIS ITA JANUA" — "Как ключ, так и дверь".

В 4:17 утра пишет Максу: "Ты веришь, что некоторые артефакты... ждут своего часа?" Ответ приходит мгновенно, будто он дежурил у телефона: "Только если ты согласна, что дверь открывается в обе стороны".

За окном воет ветер, разнося по городу запах сырых листьев. Где-то в темноте, на заброшенной колокольне за рекой, начинает бить колокол с сорванным языком. Или это стучит в висках кровь?