Алина в мире двух лун

Знойным и солнечным июньским утром, примерно в без четверти девять, в ворота психиатрической лечебницы № 23 въехал серебристый микроавтобус. Автомобиль остановился у контрольно-пропускного пункта и охранник, изнывавший от жары в своей плотной черной униформе — а ведь день едва начался, и еще неизвестно, как высоко поднимется столбик термометра к полудню, — несколько минут сверял документы и связывался с кем-то по рации, прежде чем пропустить посетителей на вверенную территорию. Дело было в том, что лечебница считалась закрытым учреждением, и в мрачноватых серых зданиях в числе прочих содержались также особо опасные преступники, помещенные туда по приговору суда. Внутренний двор, впрочем, в то утро пылал зеленью тополей, но только с той стороны, куда выходили окна администрации; периметр вокруг остальных зданий представлял собой пустырь, лишенный какой-либо растительности и окруженный высоким бетонным забором, поверх которого, как плющ, вились целые мотки колючей проволоки.

Главврач учреждения, профессор Анненский, первым делом обратил внимание на возраст посетителей, стоило тем появиться на пороге его кабинета. Это были три молодых человека, следователи из прокуратуры. Считая себя человеком бывалым и крайне проницательным, профессор мгновенно сделал вывод о небольшой важности порученного столь молодым людям дела. Также профессор приметил то, как бережно обходился один из них с черным кейсом, который тот не выпускал из рук и оберегал как какую-то драгоценность. Из этого он заключил, что внутри находятся документы, которые тот очень опасается потерять.

Дело было и впрямь малозначительное, хоть и не вполне обычное: предстоял допрос одного из пациентов ввиду новых обстоятельств уголовного дела, следствие по которому завершилось около десяти лет назад. Необычность заключалась в том, что, как правило, прокуратура старалась не касаться дел с таким сроком давности. Профессор обычно мало интересовался подобными вещами, но тут позволил себе полюбопытствовать: какие это обстоятельства открылись спустя так много лет?

— Тайна следствия, — холодно ответил один из следователей, самый старший и хмурый из всех, бывший, судя по всему, у них за главного.

Махнув на это рукой, профессор Анненский проводил следователей в небольшое помещение на первом этаже, залитое солнечным светом, просеянным, впрочем, через мелкую решетку, закрывавшую окна изнутри и снаружи. Говоря по правде, профессор заранее запросил из архива дело своего пациента, только узнав об интересе прокуратуры и решив освежить его в памяти. Оно касалось некоего Константина Ярмольского, это был тихий, совершенно безобидный с виду человек уже в годах, бывший писатель, как было сказано в деле, один из самых беспроблемных его подопечных. По приговору суда он был отправлен в лечебницу за убийство собственной семьи, и, вчитываясь в материалы дела, профессор никак не мог отделаться от вопроса: что же могло сподвигнуть столь образованного человека на такое преступление? Были убиты его супруга и малолетний сын, дочь была похищена или пропала без вести.

Как специалист с огромным врачебным опытом, профессор уже давно смирился с тем, что медицина совершенно бессильна в подобных вещах. И хотя в деле и значились вполне ясные формулировки — «мания преследования», «мания величия», «галлюцинации», «острая шизофрения», — он прекрасно отдавал себе отчет в том, что это лишь набор удобных слов, привычные ярлыки, которые вешались в случаях, когда нужно было оправдать это бессилие. Что именно скрывается за ними, какие бездны способны таить в себе тайники человеческой души, оставалось загадкой, недоступной для науки и медицины. Судя по заключению, у бедняги потекла крыша на фоне слишком буйной писательской фантазии и семейных неурядиц — что ж, это бывает. Слишком много ума — проблема столь же острая, как и его недостаток. Помимо этого, в деле значилось также расследование на тему какой-то пропавшей экспедиции, были прикреплены протоколы допросов по этому поводу, у писателя, похоже, была весьма бурная биография, но профессор перелистнул эти страницы, найдя их малоинтересными. А закрыв дело, он вовсе выкинул все это из головы: тем более под его присмотром находилось еще под две сотни точно таких же убийц и психопатов, и биографии большинства из них были куда более увлекательным чтением.

— Что ж, вас интересует этот, как его там…

— Ярмольский, — услужливо подсказал ему секретарь.

— Да, он самый, благодарю, — ответил на это профессор. Он прекрасно помнил фамилию своего пациента, но хотел подчеркнуть, сколь малый интерес представляет для него и он, и следователи, и вся эта процедура допроса. — Так вот, Ярмольский. Начнем с того, господа, что вы, я надеюсь, в курсе мер безопасности?

— Да, мы в курсе, — ответил ему один из следователей, тот, который был за главного.

— У нас здесь содержатся разные личности. Какие-то ведут себя тихо и предсказуемо, другие — не очень. Первые похожи друг на друга, но каждый беспокойный пациент беспокоен по-своему, так сказать… — сострил профессор, но никто его шутки не оценил, даже из его окружения, к его досаде. — Да-с, по-разному… Но ваш приятель все-таки из первых, так что проблем, я уверен, никаких не возникнет.

— С ним обращаются хорошо?

Профессор тут поднял бровь, так как вопрос выглядел весьма неуместно. С чего бы это вдруг представители прокуратуры интересовались условиями содержания осужденного? В голову профессора закралась мысль: уж не являются ли доказательством невиновности эти новые обстоятельства в деле его пациента и не осужден ли из-за судебной ошибки случайный человек?

— У нас приемлемые условия содержания. Есть прогулки, разрешены свидания. Но, насколько я знаю, за всё время вы у него первые посетители. К тому же пациент, повторюсь, совершенно неконфликтен, к нему не применяются никакие, скажем так, меры воздействия.

— Он рассказывал о себе? — задал вопрос другой из следователей, тот, что был с кейсом в руках.

— Да, что-то припоминаю… В первое время он бредил о какой-то там войне, параллельных мирах, заговоре, предательстве и прочем подобном. Словом, ничего примечательного. Типичная картина расстройства с примесью мании величия. К тому же обработанная творческим мышлением. Кажется, он даже вел какие-то записи, но их конфисковали, потому что это запрещено правилами. А вот и он, голубчик!

Действительно, именно в этот момент дверь открылась, и два крепких санитара ввели в кабинет того, о ком шел разговор. Это был высокий худой человек с щетиной на лице того нездорового сероватого оттенка, который приобретал со временем всякий, попавший в стены этого учреждения. Узника в нем выдавала и бледность, смотревшаяся непривычно в это время года. Одет он был в больничную пижаму. Пустой взгляд его выцветших за время заключения глаз свидетельствовал о бессилии и полной покорности, так что наручники, сцепленные у него на запястьях, казались избыточной мерой. На фоне санитаров его сутулая угрюмая фигура смотрелась еще более жалкой.

Попав в кабинет, он попытался остановиться, чтобы осмотреть присутствующих, но неумолимые санитары силой пропихнули его вперед и усадили за стол напротив следователей. Профессор Анненский, считавший себя, как говорилось ранее, очень проницательным человеком, обратил внимание, как те трое тут же взволновались: из этого он заключил, что его пациент был для них каким-то крайне важным свидетелем.

— День добрый! Как себя чувствуете? — обратился к нему профессор.

— Я чувствую себя хорошо, спасибо, — тихо ответил пациент. Голос у него был на удивление спокойный и уверенный, как будто он говорил не с главой лечебницы, в которой его удерживали насильно за колючей проволокой, а с обычным доктором, под присмотром которого лечил какую-нибудь незначительную болезнь.

— Что ж, замечательно! Эти господа желают поговорить с вами о том деле, из-за которого вы оказались здесь. Как вы к этому относитесь? — спросил его профессор, стараясь подбирать выражения так, чтобы не волновать своего пациента. — Вы не против побеседовать?

— Нет, я не против. Тем более сегодня такой отличный солнечный денек, не правда ли?

Он поднял печальный взгляд на окно, за решетками которого не было видно ничего, кроме бетонного забора, но все же можно было понять, что день выдался жаркий и ясный.

— Да, вы правы. Что ж, господа, теперь ваша очередь, — обратился профессор к следователям, и именно после этих слов в кабинете начало происходить нечто немыслимое, невероятное, то, чего он никогда не смог бы себе вообразить.

Трое следователей как по команде ловким движением достали причудливые длинные пистолеты и открыли стрельбу. Выстрелов слышно не было, звучали только какие-то щелчки, так что профессору в эти сумасшедшие секунды показалось, что все это лишь игра, и оружие не настоящее, и что происходит какая-то тренировка, или следователи вздумали пошутить, и что он, главврач больницы, потом, конечно, напишет в самые высокие инстанции жалобы по поводу такого произвола и самоуправства. Но это были только первые стремительные секунды. Лишь спустя эти мгновения профессор увидел, как его секретарь откинулся в кресле, пораженный пулей в голову. За ним упали двое санитаров, в которых целил другой стрелок, и затем и его заместитель, попытавшись спастись бегством, уткнулся в запертую дверь, также настигнутый пулями, оставившими небольшие красные точки на спине, хорошо видимые на белизне халата. В странной тишине было отчетливо слышно, как на пол падают стреляные гильзы. Как вспышка, промелькнула мысль о том, что пистолеты оснащены глушителями. Но профессор не успел испугаться, вскрикнуть и вообще что-либо предпринять — настолько молниеносно действовали убийцы. Поэтому он сам не понял, как рухнул со своего стула на пол, пораженный выстрелом в грудь.

Когда все было кончено, один из убийц, спрятав пистолет, тут же кинулся к худому человеку и принялся снимать с его рук наручники невесть откуда взявшейся отмычкой. Но перепуганный пациент тоже, кажется, какое-то время не мог прийти в себя и ошарашенно оглядывался по сторонам.

— Как? Что? Что происходит? Кто вы? — волновался он, испуганно смотря то на одного, то на другого.

— Мы пришли освободить вас! Нас послал Альберт, — говорил тот, возясь с отмычкой.

— Альберт?! В самом деле? — переспросил он, потирая руки после наручников. — Но почему так долго? Десять лет, целых десять лет! Я уже сам начал верить, что все было только галлюцинацией, что я сошел с ума! Я почти смирился…

— Ваши враги были сильны все это время. Мы искали вас! У нас есть зеркало.

Эти слова как будто привели его в чувство. Он глубоко вздохнул, помрачнел, а затем схватил за плечи своего спасителя и притянул к себе.

— Дай мне взглянуть хотя бы один раз… — прошипел он, задыхаясь от волнения. В этот момент он в самом деле стал походить на сумасшедшего.

— Конечно, конечно… — растерянно пробормотал тот в ответ.

Двое других тем временем занялись загадочным кейсом, который некоторое время назад привлек внимание главного врача. Положив его на стол, они аккуратно достали из него какой-то небольшой деревянный футляр. Увидев его, бывший пациент клиники принудительного лечения для особо опасных преступников окончательно вспомнил, кем он был на самом деле. Да, все так и было. Он был всемогущим какое-то время назад, но его обманули и заперли здесь, а теперь пришло время отомстить всем тем, кто его предал. Теперь все станет так, как раньше, десять лет назад, но больше он не допустит ошибок… Да неужели все это происходит не во сне, а в действительности? Только бы увидеть зеркало, заглянуть в него один-единственный раз…

— Все готово. Вы можете уходить! — произнес один из его спасителей, благоговейно протягивая футляр. Сейчас, сейчас это случится!

Он уже увидел лежавший в футляре осколок зеркала в форме сабельного лезвия, но тут что-то остановило его. Он решил, что нужно проститься с тем местом, которое он так ненавидел все эти десять лет. Сейчас этот долгий, казавшийся бесконечным срок превратился в какое-то мгновение, в очередное воспоминание, которое останется в памяти вместе с другими. Поняв это, он оторвался от футляра и оглянулся вокруг. На полу лежали те, кто держал его взаперти все это время. О, если бы они видели, на что он способен на самом деле! Как он мечтал об этом на протяжении всех этих долгих лет! Но его все же решились поторопить.

— У нас мало времени!

— Я ждал десять лет, подожду еще две минуты!

Он обратил внимание на главного врача, в груди которого краснела кровавая рана. Тот еще был жив — впрочем, судя по всему, совсем ненадолго. Дикая мысль пришла в голову его бывшему пациенту.

— О, мой дорогой доктор! Вы ведь еще живы, не так ли? — обратился к профессору он, склонившись над его израненным телом. Оно дернулось, бедный старик начал тяжело и часто дышать. — Вы ведь хотите жить, я прав?

Старик кивнул, дико смотря на страшное лицо, нависшее над ним. Даже в эту невозможную минуту профессор обратил внимание на что-то новое, что появилось в нем, и взявшийся неизвестно откуда яростный огонь в глазах, который его пациент все время своего заключения искусно прятал от окружающих.

— Как странно, наверное, видеть, как ваш привычный уютный мирок рушится? Что полоумный бред психопата оказывается реальностью? И как обидно умереть, так и не поняв, что же все это значит! Не представляю, каково вам сейчас. Но я могу помочь вам, мой дорогой друг. Быть может, вы решите, что я в самом деле спятил за это время, но я готов это сделать. Я вовсе не держу на вас зла, совсем даже нет! Но для этого вам нужно пойти со мной в другую реальность, отличную от этого мира. Вы согласны на это? Только кивните, этого будет достаточно.

Старик еще раз слабо кивнул, и тогда стало ясно, что пришло время уходить. Он потребовал зеркало. Тут же ему поднесли футляр, внутри которого хранился драгоценный осколок. Он знал, что все сокровища мира не стоили этого небольшого предмета, увидеть который он мечтал все эти десять лет. И вот момент настал. Сердце от волнения стучало так сильно, что от ударов содрогалось все тело.

— Сожмите мою руку и не вздумайте отпускать! — обратился худой человек в больничной пижаме к умирающему старику, взяв его ладонь в свою. Затем он посмотрел в зеркало — и в то же мгновение присутствовавших ослепила мощная вспышка, как будто в кабинете сработало сразу несколько фотоаппаратов. Ни старика, ни его бывшего пациента там больше не было. Затем все трое также взялись за руки, и тот, у которого был футляр, заглянул внутрь — и потом свидетели говорили, что видели в окнах кабинета еще одну вспышку даже ярче предыдущей, столь яркую, что она слепила глаза, несмотря на солнечный день. После нее в кабинете не осталось ничего, кроме мертвых тел — не было ни трех убийц, прикидывавшихся следователями, ни черного кейса, ни футляра с загадочным зеркалом.