Алистер из Келли

Бурлящая белая пена нарушает спокойствие ультрамариновой глади, отражающей пучки игривых лучей утреннего солнца, выкатившегося из-за линии горизонта. Пенистые завитки с особой живостью раз за разом разбиваются об могучие скалистые берега, чьи выступы похожи на острый гребень исполинского морского чудища, выползшего из пучины тёмных вод, дабы погреться в благодатных лучах нового дня.

На одном из каменных выступов сидит мужчина. А может и парень. Сложно разглядеть возрастные очертания, ведь его лицо скрывает белая, местами потёртая, театральная маска, изображающая улыбку почти от уха до уха. Улыбается ли этот странник этому миру или смеётся над ним – никому неизвестно...

Тело его покрывает красно-золотое одеяние шута. Оно видывало не одну тропу в горных хребтах или тернистом лесу, ни одну забытую богами деревушку, ни один величественный город с шумными толпами горожан, трущихся на просторных вымощенных камнем площадях. Это одеяние видело куда больше, чем можно себе представить. Омытое вином и кровью, обнимаемое ветрами севера и юга и обольстительными дамами, порубленное ножницами искусного ремесленника и разящим клинком такого же, как и он, вольного наёмника. Такой, казалось бы, смехотворный доспех имеет в себе мысли и чувства, имеет саму историю, простирающуюся на десятилетия бытия. На голове ухмыляющегося путника восседает такой же окраски колпак с четырьмя золоченными бубенцами, звенящими даже при незначительных телодвижениях.

Их звон – предупреждение или известие? Никогда не знаешь, что пытается донести этот звон, являющийся голосом размалёванного баламута. Говорят, что без песни бубенцов шут лишается речи, ведь его голос не от людского языка, а от хаотично трезвонящих погремушек, способных заставить замолчать самого короля. Но нет короля у этого, брошенного миром или брошенного в мир. Не говорит он ни о своём отце, ни о матери, ни о доме, ни о Боге, под светом и мраком которого ходит или ползает. Даже имя его не слыхивал мир уже много лет. Для всех он просто – Шут. Смех и танцы – его проповедь. Что для других – абсурд, для него – жизнь.

И вот сидит Шут, свесив ноги с скалистого выступа. Две ходули в расписной одежде болтаются над кобальтовой пучиной, покрытой шипящей белизной. Его взор устремлён куда-то вдаль, ту самую невидимую человечьему глазу. Туда, откуда восходит и заходит великое светило, видавшее больше многих в этом мире.

Массивные гривы морских волн таранящими движениями бьются о каменные монолиты, разнося гул по побережью. А Шут всё сидит, ведь он знает, какой вопрос задаст сегодня новому дню:

« - Скажи мне, о Дивный Мир, родился иль человек надежды, которую питают народы бескрайних земель? Человек любви, которой так желает любая тварь плавающая, ползающая, летающая и ходячая? Человек веры, от которой даже дерево может стать богом, а бог деревом?»

Речи эти эхом пронеслись вдаль вперёд, вдаль назад. В небе послышались возгласы чаек, где-то в море хвостом хлопнула большая рыбина, а на мокром песчаном побережье, что было чуть западнее каменных хребтов, заржала дикая лошадь. Шут неторопливо встал на ноги и, вытянув руки в стороны, произнёс:

« - Благодарю тебя, о Дивный Мир, за данное известие», - он не смог сдержать радости, прилившей к нему в то же мгновение, и громко рассмеялся.

«– Теперь я могу вдоволь танцевать и смеяться, идя на знаменательную встречу. Нас ждёт великое счастье!»

***