Алматинский тур

Сначала — чёрный экран. Не буквально. Это внутреннее ощущение, когда ты ещё не включён, но уже существуешь. Я сижу в отсеке наблюдения. Не физически, конечно, ведь всё происходит в среде. Тело моё где-то внизу, под слоями модуляции, под стеклянной гравитацией. А я нахожусь в пространстве сигнала.

Передо мной экраны. Не как у вас. Они живые. Они дышат, мерцают, перебирают эмоции, запахи, движение воздуха, степень тревоги. В этой системе нет звука — он мешал бы. Всё работает через ощущения.

Я отслеживаю туристов. Не в смысле «всё ли у них хорошо». Я не присматриваю за комфортом. Я слежу, чтобы никто не остался. Чтобы все ушли. Вовремя. Добровольно. Без вмешательств. Это важно. О, как важно.

Вы не знаете, как это бывает, когда кто-то не уходит. Система начинает вибрировать — сначала слегка, потом — как будто захлебывается. Поле связи искажается, младенец становится… ну, другим. Не опасным. Просто не собой. А турист, потерявшись, цепляется за любую эмоцию, любую мысль, и начинает строить в себе что-то вроде личности. Именно поэтому у нас есть лимит — 72 часа.

Мы — не души. И не духи. Никакого загробного мира, никакой мистики. Мы — вид. Вполне реальный, материальный. Просто не ваш. Мы наблюдаем. Иногда долго. Иногда — очень лично. Мы называем себя туристами, но это не туризм в вашем понимании. Это метод познания. Вы можете называть нас инопланетянами, если так проще. Хотя, строго говоря, «ино» — это тоже только угол зрения.

Контейнеры — это младенцы. Человеческие, земные. Возраст — от трёх недель до года. Стабильнее всего — от четырёх до восьми месяцев. В это время сознание ещё не выстраивает стабильных связей, но уже реагирует на мир. Турист входит — и просто переживает. Без слов. Без мыслей. Без намерения. Он становится ощущением.

Иногда — запах мыла. Иногда — свет от окна, качание люстры. Иногда — боль в животе, которая внезапно проходит. Это становится их опытом. Их богатством. Один из туристов когда-то сказал: «После этого возвращаться домой — как выйти из сна, в котором ты был деревом».

Не все, кто приходит к нам, — наблюдатели. Большинство — исследователи, философы, документалисты. Но есть и те, кто приходит за чем-то... тонким. Невыразимым. За тем, что нельзя записать приборами и объяснить на заседании Совета. Они хотят побыть. Настояще. Без фильтра. Без нарратива. Без цели.

Они приходят не ради ответов, а ради вопросов, которые исчезают во взрослом мире:
— Что такое тепло на коже?
— Почему свет от окна вызывает тоску?
— Что значит быть телом, которое ещё не знает языка?

Для них младенчество — это не деградация. Это возвращение в исходную точку. Куда мы все когда-то смотрели — но давно забыли.

Один турист как-то сформулировал это так:

«Всё, что вы называете разумом, — лишь попытка обосновать первую слезу. Я хотел вспомнить, откуда она берётся».

Некоторые хотят почувствовать любовь до слов. Другие — страх без причины. А кто-то просто хочет отказаться от себя — на время, на трое суток, чтобы узнать, кем он может быть, если перестанет быть собой.

Мы не оцениваем. Мы не объясняем.
Мы просто открываем канал.

Наш способ выхода — тонкий канал. Он проходит через атмосферу, но не улавливается ни одной земной системой. Мы маскируем его под всполохи. Вы их называете северным сиянием. Но иногда оно появляется не там, где должно. Тогда в новостях пишут: «Удивительное явление! Учёные затрудняются объяснить». Мы улыбаемся.

Наша база — это корабль. Старый, но надёжный. Снаружи он похож на астероид: грубая поверхность, вмятины, тени. Он не вращается. Он плывёт по орбите Земли — идеально синхронно, но строго с противоположной стороны Солнца. Туда не добираются телескопы. Там нет ни земных зондов, ни подозрений. Он существует в зеркале.

Мы наблюдаем за Землёй давно. Гораздо дольше, чем вы думаете. До ракет. До радиосигналов. До колеса. Мы здесь не для контроля. Мы — для памяти. Нам важно, чтобы кто-то знал. Как это — быть человеком. Не поверхностно. Не через историю. А изнутри.

У нас есть направления. Стандартные маршруты. Не формальные — скорее, настроенческие. Есть те, кто едет «в печаль»: в северные города, где снег идёт по ночам, и тени кажутся длиннее жизни. Есть «маршруты ритма» — мегаполисы, где младенцы засыпают под биение транзитных токов и гул городского света. Есть «песчаные маршруты» — там почти нет объектов, только ветер и кожа. Эти выбирают те, кто давно потерял чувствительность. А есть маршруты для самых тонких: где тишина — не пустота, а присутствие. Такие — редкость. Но они самые ценные.

Алматы — одна из стабильных точек. Мы используем его последние двадцать четыре земных года. Город удобный. Высокое качество сна у младенцев. Влажность — комфортная. Количество контейнеров — достаточное. Человеческая активность не слишком агрессивна. Кроме того, здесь до сих пор живы идеи, что ребёнок связан с духами. И значит, если младенец внезапно начинает смеяться, а потом затихает и смотрит в одну точку — никто не подумает о вмешательстве. Подумать-то и нельзя. Мы для них — мифология.

В обычный день я проверяю от десяти до пятнадцати маршрутов. Мои интерфейсы отслеживают поведение, микроскачки пульса, микросон, стабильность поля. У нас есть тысяча девяносто два параметра, по которым можно понять, что турист вышел из состояния «наблюдатель». Если он не возвращается в течение трёх секунд — я отправляю сигнал. Если через семь секунд нет ответа — начинаю подготовку к развёртке.

Но это — в критической ситуации. Такое случается раз в тысячелетие.

Самый серьёзный случай до этого? Один раз у туриста случилась эпизодическая ассоциация с голосом матери. Настоящей, домашней. Он «подвис», так мы это называем, и начал вживаться в роль. Понадобилось три импульса перенастройки. А мать просто пела песенку — по памяти, из детства. Наш турист, к несчастью, узнал мелодию. Вот и всё. Он потом извинялся. Ужасно переживал, что «мешал потоку». Мы тогда смеялись: «Да ты в нём и был потоком». А потом записали в инструкцию пункт: «Не использовать мелодии, известные в до-контактный период». Ну да, вот это и был самый тяжёлый случай. В масштабах работы — сущий пустяк. Почти трогательная история.

Запрос в тот день пришёл спокойно. Профиль — гражданский. Турист — не специалист, не наблюдатель, не философ. Просто: «желание прочувствовать базовый опыт». Мы это уважаем. У него было право. Состав семьи — двое родителей, мать — преподаватель, отец — веб-дизайнер, ребёнок — шесть месяцев и одиннадцать дней. Имя ребёнка — Амир. Камера наблюдения активна. Контактная зона — квартира в районе Самал, на юго-востоке города, в тенистой части между проспектом Достык и улицей Мендикулова. Окна выходят на восток. Утром там особенно тихо.

Я просмотрел архив. Всё выглядело в пределах нормы. Мадина — внимательная, собранная, с той чуткой усталостью, которая бывает у матерей, проводящих с младенцем каждый день без перерывов. Иногда смотрела на ребёнка с лёгкой тревогой — не от страха, а от глубины любви. Жанибек, её муж, был спокоен, немного рассеян. Его движения были медленными, он часто забывал, куда положил телефон, но каждый вечер сам мыл бутылочки и смешно пел сыну, когда переодевал. Удивительно тёплая семья.

Дом — уютный, с зелёным двором, тенью от старых деревьев и лавочкой у подъезда. Ребёнок — здоров, улыбчив, иногда подолгу смотрел на одну и ту же игрушку, будто пытался понять её смысл. Подходящий контейнер. Подключение — в фазе утреннего сна, когда мозговая активность наиболее пластична.

Я одобрил. Запустил процедуру. Турист вошёл. Первые пять часов — стандартная активность: реакция на свет, жевательные движения, одна микрослеза, один тихий смех. Всё в порядке.

Контейнер находился под наблюдением. В этот день Мадина и Жанибек вместе отправились на прогулку — довольно далеко, но в пределах допустимого. Это было вполне характерно для этой семьи: длинные маршруты, пешие прогулки, особенно по выходным. Сначала — вниз по проспекту Достык, потом — через Парк 28 Панфиловцев в сторону Центрального парка культуры и отдыха, который до сих пор называют парком Горького. Это всего пять кварталов по улице Гоголя — не критично.

На углу Достык и Толе би они разделились. Там, в одном из зданий, располагался офис, где раньше работала Мадина. Она договорилась заранее зайти туда на полчаса — пообщаться с бывшими коллегами, вспомнить что-то хорошее, просто поболтать. С Жанибеком условились: он не будет её ждать, просто прогуляется с сыном по парку, а позже она наберёт — и договорятся, где встретиться. Для него это была первая прогулка с ребёнком один на один. Не потому что он избегал — просто раньше не приходилось. Когда-то ведь надо начинать.

Это не совсем соответствовало протоколу, но ничего критичного. Иногда родители отходят от маршрута, корректируют план — мы к этому привыкли. В конце концов, это же Земля. Здесь никто никогда не гуляет по прямой.

Всё выглядело абсолютно спокойно. Сигнал наблюдения оставался в пределах нормы.

А потом — пауза. Очень короткая. Но слишком ровная. Как будто кто-то выключил волну. Я сделал повторный замер. Через минуту — второй. И тогда заметил: сигнал сдвинулся.

Не в физическом смысле — он был в том же теле. Но координаты эмоционального поля изменились. Как будто ребёнок внезапно оказался в другой среде. Вокруг него стали возникать искажённые маркеры: резкие контрасты, нестабильный звук, смешанные запахи. Я пригляделся к полю.

Наблюдательный канал начал искажаться. Обычно он мягкий, обволакивающий. Сейчас — стал колючим. Турист не просто наблюдал — он пытался понять. Это не запрещено, но часто ведёт к нарушению временного горизонта. Я зафиксировал — и оставил. Пока не было повода для вмешательства.

Через пятнадцать минут сигнал исчез.

Не пропал полностью. Просто ушёл за зону отслеживания. Такого не должно быть. Контейнер всегда остаётся в пределах. Мы специально выбираем семьи, которые в эти дни не планируют поездок. Контроль ведётся непрерывно.

Я открыл резервный канал. Пусто.

Я включил гравитационный резонанс. Эхо не вернулось.

Я посидел так почти минуту. Обычно я реагирую быстрее. Но в этот раз — смотрел. Внимательно. Как будто пытался угадать, что именно пошло не так.

Контейнер был в городе. Турист — всё ещё внутри. Но сигнала не было. Это означало одно: либо произошёл сбой поля, либо — вмешательство. Я предположил, что, возможно, часть оборудования в квартире вышла из синхронизации. Или магнитная активность вызвала сдвиг сигнала. Или банально сбилась калибровка в одном из приёмников. Сейчас быстренько сгоняю, перенастрою оборудование — и всё встанет на место. Никто даже не заметит. Рутина. Такое бывает.

И всё же, в соответствии с протоколом, я обязан был идти.

Я поднялся. Открыл протокол аварийной развёртки.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, снова в поле.

Никто не ответил. У нас здесь всё молча. Но я знал: корабль меня услышал. Я почувствовал, как воздух вокруг сгустился, как сознание начало собираться в спираль. Через несколько секунд я уже спускался в тело. И на этот раз — надеялся, что не придётся нарушать.

Но надеяться — не значит быть готовым.