Аль-Мирадж. Золотая клетка

Утро в наших краях всегда пахнет пряностями.
Даже если ты родилась здесь и с детства знаешь вкус ветра, обжигающего лицо; даже если для тебя привычны тени, прячущиеся под арками базаров, и медлительные верблюды, что бродят меж лотков, — всё равно каждое утро кажется новым.
Я шла по узкой улочке с плетёной корзиной в руке.
На углу, как всегда, старый Хасан раскладывал пирамиды инжира и урюк, кряхтя от старости и привычного раздражения. Чуть дальше девчонки из лавки шёлков, смуглые, звонкоголосые, спорили о цене алого отреза, держа в руках ткань, которая блестела на солнце.
Все здесь знают друг друга по именам. Но это не мешает шептаться за спиной, как будто чужая жизнь — лучшая приправка к скучным будням. Я уже привыкла.
Я родилась под этим солнцем, выросла босыми ногами на раскалённых плитах, знала, где в этом городе подают самый сладкий чай и у кого можно выменять за дешёвую безделушку настоящий янтарь.

Рынок наполнялся голосами, запахами, пылью и жизнью. Купцы громко зазывали, перекрикивая друг друга, женщины торговались с упрямством, достойным самой царицы Савской. В полдень рынок задыхался от жары, но я любила это удушье: оно было частью города, как биение сердца.

Мачеха велела мне купить свежие финики и бадьян — «чтобы пахло богато, когда к нам заглянут люди». Она всегда говорила так: «чтобы пахло богато». В её устах даже обычное слово звучало как приказ. Её улыбка была мягкой, но глаза напоминали остро заточенный нож — блестящий, холодный, готовый полоснуть без предупреждения. Люди сторонились её, а ко мне относились настороженно.

Я заметила, что к нам стали заходить реже. Люди шептались, что товар у нас «нечистый». А может, просто боялись той самой улыбки мачехи.

Я остановилась у прилавка с финиками. Рядом верблюд, усталый и неухоженный, медленно жевал что-то невидимое. Пыль под ногами мешалась с солнцем, глаза резало, и я прищурилась, чтобы не уронить корзину.
Кто-то коснулся моей руки.

Не так, как случайно задевают в толпе. Не мягко.
Твёрдо. Властно.

Я вздрогнула, пальцы соскользнули с финика, и тот покатился по прилавку. Я подняла взгляд — и дыхание перехватило.

Высокий, широкоплечий, в кафтане цвета ночного неба, на боку — кинжал с рукоятью, вырезанной в виде змеи. Его глаза были тёмными, как колодец без дна, и такими же холодными.

— Ты, — сказал он негромко, но в этом голосе было что-то, от чего дрогнули колени. — Идёшь со мной.

Я попыталась отшатнуться. Пальцы его лишь сжались крепче.

— Я... я не понимаю... — выдохнула я. Голос мой прозвучал чужим, тонким и слабым.

Он наклонился ближе. Я почувствовала терпкий запах кожи, благовоний, чуть горький, как полынь. На миг показалось, что даже воздух вокруг стал тяжелее.

— Понимать не обязательно, — тихо сказал он.

Рынок всё так же шумел, но казалось, что звуки долетают издалека, сквозь воду.

— Нет, прошу вас… не трогайте меня! — вырываюсь изо всех сил.
Но мужчина с цепкими руками лишь сильнее сжимает моё запястье. Его пальцы грубы, словно железные оковы.

— Что ж ты, пташка, вырываешься? — скалится он. — Любая бы на твоём месте благодарила судьбу.

— Радоваться? Чему?

— Строптивая, — хмыкает мужчина. — С такой бы я сам ночь скоротал…

Я не успела ни возразить, ни закричать. Он уже повёл меня прочь. Я чувствовала под пальцами его руку — твёрдую, чужую, как камень. И в этот миг я поняла: никто не встанет на мою защиту. Ни торговцы, что всегда желали знать чужие тайны, ни старый Хасан, ни девчонки из лавки, которые ещё минуту назад смеялись. Их взгляды скользили мимо меня, притворяясь, что ничего не происходит. Так проще. Так безопаснее.

Мы шли, и город оставался за спиной: пыльный, душный, шумный, но всё же мой. А впереди поднимались мраморные стены дворца — белые и холодные, как кости древнего зверя, что проглотил немало таких, как я.

Я не знала, куда он меня ведёт.

Я только знала одно: назад пути уже не будет.
И утренний запах пряностей теперь будет сниться мне с горечью — как напоминание о том дне, когда всё началось.

Я не помню, сколько длилась дорога.
Сначала тряска в повозке, грубый войлок под спиной, запах горячего песка и конского пота, от которого першило в горле. Пыль лезла в нос, щипала глаза, въедалась в кожу так глубоко, что казалось — уже стала её частью. В ушах стоял грохот колёс, и каждая кочка отзывалась болью в спине. Потом дорога пошла серой лентой между выжженных полей, мимо изуродованных сёл и караван‑сараев, от которых остались лишь обугленные стены и обвалившиеся купола.

Иногда мы ехали мимо разрушенных рынков, где ещё неделей раньше торговали коврами и пряностями, а теперь лежали обугленные балки и груды тряпья, которое недавно было чьим‑то товаром или одеждой. Воздух был горячий, как раскалённый металл, и в нём стоял сладковатый запах, который я пыталась не вдыхать. Запах мёртвых. Запах конца.

Мы приехали в бывшую столицу. Ещё недавно её называли сердцем великой империи Зерид. Рассказы о том, как это случилось, разносились быстрее, чем караваны. Когда армия Шахаридов начала завоевания, они не щадили никого. Армия шла, как саранча, пожирая город за городом. За одну ночь столица Эль-Земирид, самый красивый город нашей теперь уже павшей империи, стал их, и даже воздух перестал быть нашим. Всё, что ещё вчера было чьей‑то жизнью, превратилось в пепел. Эль-Земирид пал слишком быстро, он не был готов к такому предательству от своего ближайшего соседа. Говорили, что в первый день, когда Шахариды ворвались в столицу, улицы стали красными от крови. Солдаты убивали всех, кто попадался под руку, рубили головы у городских ворот, бросали тела в пересохший арык. Дворцовая стража сложила оружие почти сразу, потому что поняла: за этими стенами не укрыться. Дворец был разграблен, а наш правитель — обезглавлен, его так и нашли — с кинжалом в руке и ужасом на лице.

Женщин, что остались в гареме прежнего султана, отдали армии нового Султана для развлечений. Но сам Султан Саид, несмотря на свою жестокость, был взыскателен. Красота была для него формой власти. Он приказал визирю прочесать оставшиеся города, найти девушек — тех, кого пощадила война. Одним из таких городов был наш. Мы были на окраине, к нам не дошли пожары и кровь. Пока.

Дорога казалась бесконечной. Солнце всходило и опускалось, а мы ехали дальше, и с каждой милей мне казалось, что я становлюсь всё легче, как будто сердце забывало, как биться. Мне даже снились странные сны: сгоревшие мечети, обвалившиеся минареты и люди, что смотрели на меня пустыми глазами. Я просыпалась в темноте и слышала, как кто‑то рядом плачет, тихо, словно боясь, что плач могут услышать. Я была не одна, со мной в повозке было ещё трое, мы все были связаны, в рту кляп. Только и могли, что смотреть друг на друга и плакать.

Слуги провели нас в огромный зал, похожий на тронный, только здесь не было трона — лишь низкие подушки, запах ладана и острые, внимательные взгляды стражи. Мраморные колонны ещё хранили следы прошлого величия, но вместо музыки здесь теперь раздавались крики, приказы и топот солдат. Белый камень, устланный мозаикой, исписанной стихами и молитвами. Мы шли, опустив головы, стараясь не встречаться глазами с воинами Саида — их чёрные доспехи блестели, а мечи были ещё не до конца отёрты от чужой крови.

Девушек было много: кто‑то плакал навзрыд, кто‑то дрожал, кто‑то стоял, как каменная статуя. Я старалась не смотреть по сторонам, но всё равно видела их глаза: в них была одна и та же тень — страх перед неизвестным. Вокруг, словно немые стражи, стояли солдаты. Их лица были закрыты платками, и от этого они казались не людьми, а призраками войны.

А потом появился он. Султан Саид Фахир ад-Салих аль-Шахарид.

Саид вошёл без сопровождения. Высокий, широк в плечах, кожа загорелая, будто отлитая из бронзы. Черты лица резкие, словно вырезанные ножом. Его тёмные глаза не выражали ничего: ни гнева, ни усталости, ни жалости. В нём не было ни одного лишнего движения. Он не казался человеком — скорее зверем, что пришёл выбирать свою добычу. Его тёмные глаза скользнули по ряду девушек.

И тогда я поняла: всё, что было раньше, осталось там, за воротами дворца. Имя, дом, запах базара по утрам, смех подруг — всё превратилось в пыль. В этом зале мы не были людьми. Мы были товаром.

Саид медленно обходил нас, как человек, который выбирает скакуна для дальней дороги или самый чистый жемчуг для украшения. Я старалась не дрожать, но сердце стучало так громко, что, казалось, слышат все.

Он подошёл ближе. Его глаза коснулись моих — холодные, тёмные, бездонные. Я не могла отвести взгляд, и это длилось лишь миг, но показалось вечностью. Потом он посмотрел дальше, на девушку рядом со мной — худую, бледную, с лицом, как фарфоровая куколка. Саид чуть наклонил голову, и визирь сделал шаг вперёд.

— Вон ту, — сказал он глухо, указывая на меня. Сердце моё резко дернулось. — И ещё ту. Обе — в гарем.

Меня вытолкнули вперёд. Ещё одна девушка, черноволосая, со слезами в глазах, тоже вышла из строя.

— Остальных… визирю, — бросил Саид. — Пусть решает, что с ними делать.

Я не помню, как мы пошли за ними. Ноги словно двигались сами, а разум тону́л в шуме крови в ушах. В спину ударил чей‑то всхлип, и раздался грубый смех солдат. Их смех резал слух, как ржавый клинок: тех, кого не выбрали, вели прочь — не в гарем, а в руки вояк, которым не нужны были нежность и красота.

Во дворце султана Саида были свои законы — суровые, молчаливые, неписаные, но неумолимые.

Когда всё было улажено, нас посадили в повозку — тяжёлую, обитую резным деревом, без окон. Только мы — девушки, выбранные самим Саидом. Одни плакали, другие молчали. Я сидела, будто неживая, пытаясь сохранить лицо. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем повозка въехала в столицу завоевателя — Аль-Мирадж. В этот миг мир, в котором я жила раньше, исчез. Теперь глазами реет его флаг — чёрное солнце на алом шёлке.

Повозка остановилась. Мывышли и я увидела: впереди раскинулся новый дворец — белый камень, золотые купола, фонтан, в котором плескалась голубая вода, и цветущие деревья. Здесь всё выглядело, как в сказке.

Мы вошли внутрь. Музыка звучала издалека. Всё здесь казалось вне времени: служанки скользили по мраморным коридорам, как тени; стены были инкрустированы мозаикой, изображающей львов и пальмы. Это было не место — это был другой мир.

В гареме пахло розовой водой и ладаном.
Этот запах был сладок, но за ним пряталась горечь — горечь чужих слёз, несбывшихся надежд и слов, что так и задыхались в горле, не успев родиться.

Нас провели через длинный мраморный коридор с изящным узорчатым сводом. Свет масляных ламп скользил по белоснежным стенам, касаясь позолоты орнаментов, и тени танцевали, дрожали, словно сами камни наблюдали за нами — чужими и беспомощными.

Меня и девушек, что также удостоились чести быть выбранными Саидом, остановили перед тяжёлой резной дверью, инкрустированной перламутром и яшмой. Нас встретил евнух — высокий, худой мужчина с лицом, в котором было больше сухости и цепкости, чем человечности — открыл её без единого слова. Мы вошли.

Зал встретил нас гулом тихого журчания мраморного фонтана, чья прохладная вода казалась хрустальной живой артерией в сердце дворца. Повсюду лежали мягкие ковры и пышные шёлка — оттенки пурпура, изумруда, золота — как обещание красоты, которая горько стоила каждой здесь присутствующей. Женщины, уже живущие в этом плену, сидели группами. Одни молчали, лица застывшие и холодные, другие смеялись — звонко и яростно — но в их смехе не было ни капли радости, лишь отражение боли, подчинения и безысходности.

Из глубины зала появилась девушка. Не спеша, с гордостью, держа подбородок высоко, словно невидимая корона парила над её головой. Её звали Шахзия — икбал, главная фаворитка султана.

Её глаза, чёрные и холодные, пронзили нас с ленивой, почти презрительной надменностью. В её красоте не было живости — слишком правильное лицо, волосы цвета воронова крыла, тонкие пальцы, изящно украшенные кольцами, и взгляд, наполненный досадой и терпением, которым встречают не желанных соперниц, а угрозу.

— Две новые, — произнесла она, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Какая милость султана.

Я молчала, опустив глаза, чувствуя её взгляд, как прикосновение жгучего пламени на коже. Её шаги мягко шуршали по ковру, приближаясь к нам, и я знала: это не приветствие, а предупреждение.

— Надеюсь, вы понимаете, где находитесь, — голос её был сладок, но внутри скрывалась тонкая игла. — Здесь вы не первые и не последние.

Другая девушка вздрогнула, но я опустила взгляд ещё глубже. Что-то свело внутри, словно ударили холодным лезвием. И прежде чем Шахзия успела добавить что-то ещё, раздался голос.

— Довольно, Шахзия-ханум.

Евнух шагнул вперёд, сложив руки на животе. Его спокойный голос звенел сталью — холодной, бесстрастной.

— Ты знаешь, что султан сам смотрит и решает, кому быть ближе.

Шахзия прищурилась, на мгновение маска хладнокровия треснула, и я увидела в ней живую злость — раскалённый клинок, скрывающийся за холодным фасадом. Но лишь на миг.

— Я лишь приветствую новых наложниц, — сказала она с ленивой усмешкой. — Неужели это запрещено?

— Приветствуй, — ответил евнух мягко, но каждое слово звенело, как удар палкой, — но помни: их выбрал султан. Его воля — закон.

В зале воцарилась гнетущая тишина.
Шахзия чуть приподняла подбородок, развернулась, и шелест её платьев по мрамору напоминал шуршание змеиных кож. Она исчезла в глубине зала, оставив нас в напряжённом молчании.

Евнух подошёл ближе. Его глаза, тёмные и пронзительные, задержались на мне.

— Вы должны помнить, — сказал он тихо, так, чтобы слышали лишь мы, — что султан Саид может быть милостив. Но его милость — как луна в пустыне: сегодня она светит ярко, а завтра исчезает без следа. Меня зовут Амин ад-Дин, и буду наблюдать за вами, гарем — тот ещё курятник.

Я кивнула, хотя губы мои дрожали, будто под тяжестью несказанных слов. Он чуть качнул головой, и в этом движении проскользнула тень чего-то почти человеческого — как будто он знал, через что нам предстоит пройти.

— Отдохните, — прошептал он наконец, — завтра начнётся ваша новая жизнь.

И ушёл, оставив нас одних под тяжёлым взглядом женщин — полных и любопытства, и зависти, и ненависти. Я смотрела на резной фонтан, и в нём вода казалась мне густой, как кровь, — живой и вечно текущей, как наша судьба здесь.

В ту ночь я впервые позволила себе плакать — тихо, чтобы никто не услышал.
Ведь завтра мы должны были предстать перед султаном Саидом...